Пепел наших судеб

«Ясный день – ясные мысли», – решила для себя Лив, выходя из дома с деревянной лопатой в руках. Прошла к кромке замерзшего озера и стала наполнять снегом выставленную заранее бочку. А когда дело уже было сделано, подозвала Ливтрасира, чтобы он занес это добро в тепло. Мужчина без лишних вопросов выполнил просьбу и вернулся к своим занятиям: стал шарить в углу, заставленном всякой утварью, и выудил оттуда копье, состоявшее из остро заточенного лезвия, считавшегося раньше ножом, да длинного, отшлифованного древка, бывшего некогда живой частью рябины или черемухи. Взвесив в руке копье, Ливтрасир задумчиво посмотрел на Лив и вышел из дома. Девушка решила, что он собирается на охоту, а потому не стала уточнять, скоро ли вернется, ведь неизменным в этом деле было одно: успех его зависел от воли случая. «Интересно, а у воли этой имя – Улль, или это работает иначе?» – мелькнуло в мыслях у нее. Молодая мама обвела взглядом детей, уморившихся от лепки снежной бабы, что по росту превзошла Далию. Задалась в очередной раз вопросом, за что она так с ними поступает. Расправила складки на юбках, порывисто встала. Подошла к ящикам со съестными припасами, выбрала необходимые овощи. Вылила в котелок остатки воды, разожгла огонь и достала из подпола одеревеневшего от холода лосося, которым можно было хоть гвозди вколачивать, – и за столом закипела работа. А вместе с этим – и вода. Практически покончив с приготовлением обеда, Лив забросила сушеную зелень в загустевший суп и села на лавку, распрямляя ноющую спину. Уха томилась на угасающем огне, дожидаясь хозяина дома. А его будто бы след простыл. Услышав глухой звон черпака о котелок, Бьёрн вынырнул из краткого сна, какой валит с ног любого ребенка, добросовестно истратившего все силы на прогулке. Он обижался каждый раз, когда его назвали ребенком. Но домашние со временем привыкли общаться с ним как со взрослым, а потому конфликтов на этой почве больше не возникало. Однако вместе с этим прибавилось и обязанностей. Парень приподнялся на локтях и довольно быстро смекнул что к чему. Подкрался к мирно спящей сестре и стал щекотать ее под ребрами. Далия вздрогнула, пискнула, отмахиваясь от вездесущих вражеских пальцев. Но спасаться бегством почему-то не спешила. – Бьёрн, лучше бы помог кости вытащить из рыбы, – произнесла Лив, наблюдавшая сражение не на жизнь, а на смерть. Не-ребенок объявил временное перемирие и подошел к очагу. Выловил лосося из котелка, разрезал его по хребту на две части и стал медленно доставать кости из бледно-розового мяса. Ровно в тот момент, когда филе было порезано на части и возвращено в суп, во дворе послышался топот Ливтрасира, сбивающего налипший на обувь снег. Следом открылась дверь. Впустила в дом морозный воздух – и с протяжным стоном захлопнулась, разбудив тем самым Далию, успевшую вновь прикорнуть в темном углу. Она зевнула и лениво захлопала глазами, пытаясь прийти в себя, а вместе с этим окончательно ускользали воспоминания из волшебного сна. Девочка села, подогнув колени, и уставилась на фигуру отца, отчего-то застывшего у входа. Солнце уже клонилось к западу и устало спрашивало семью: почему они все еще не садились обедать? – Проходи, не стой на пороге, – произнесла Лив, мельком глянув на Ливтрасира, – уха как раз готова. Мужчина поставил на место копье. Стянул меховую шапку, небрежно кинул ее на сундук. Неразборчиво что-то пробормотал, взъерошивая волосы и приглаживая их обратно. – Лив, есть разговор. – Давай чуть позже, еда же остынет. – Это последнее, что меня сейчас волнует. – Да что случилось-то? – девушка небрежно вытерла руки и встала из-за стола. – Я ходил в лес и наткнулся на кое-что странное... Две пары следов ведут на юг. Они петляют: то повторяют путь, то раздваиваются. А одни – те, что побольше, – вообще вырисовывают на снегу окружность, как будто там ритуальные пляски устроили. Чертовщина какая-то. Лив бросило в жар, но в лице она не изменилась: лишь внимательно слушала рассуждения Ливтрасира, старательно изображая заинтересованность его находкой. – Похоже, что это следы двух взрослых людей, – продолжил мужчина, наблюдая за реакцией девушки. – Вот только я туда за последнее время ни разу не ходил: ни с тобой, ни даже с Бьёрном. – И вправду странно, – протянула Лив, обводя глазами дверь. – Как думаешь, это мог быть тот, кто приносит нам еду? – Вполне. Видимо, их на самом деле двое. – Не похоже на это. – Почему? – спросила Лив, сводя брови: ей очень хотелось докопаться до сути. Разумеется, до ложной сути. – Во-первых, они бы тогда не расходились в разные стороны. А во-вторых, я не нашел возле дома следов от корзины, – он указал глазами на стоящий под столом дар, который принесли на днях. – Видимо, ее передали прямо в руки. Не знаешь, кому? – произнес Ливтрасир чуть громче и скрестил руки на груди, всматриваясь в лицо девушки. «Плохо дело», – пронеслось у нее в голове. – Они же могут жить в разных местах и, например, договариваться о встрече. А след… – Лив накинула шубу и выглянула во двор, – конечно, его не будет видно. Корзина стояла прямо перед дверью, а за несколько дней мы сами тут все истоптали. Поежившись от пробравшегося в дом холода, Далия сильнее обхватила колени. Бьёрн, что сидел рядом с ней, поднял голову, пытаясь понять, что родители хотят увидеть во дворе. – Кто это был? – Ливтрасир продолжил петь эту же песню. – Откуда мне знать? – знать бы еще как закончить этот разговор, повернувший не в ту сторону. – Сдается мне, ты знаешь гораздо больше. – Пап, – Бьёрн хотел обратить на себя внимание. – Погоди, – родитель только лишь отмахнулся рукой. – Кто проводит большую часть времени дома, ты или я? – Я, – Лив произнесла очевидное. – И? – протянул мужчина. – Что «и»? Ты можешь нормально изъясняться? – девушка вышла во двор, чтобы остудить голову. Да чтобы дети не слышали препирательств и столь заумных вопросов. Покружив около входа, она завернула за угол. Ливтрасир, стало быть, успел соскучиться по любимой и вышел следом, не забыв хлопнуть дверью. – Ты хоть понимаешь, что мы можем быть здесь не одни? Я привожу логичные доводы, а ты только убегаешь от разговора. Лив покачала головой, глядя на него исподлобья. – Раз так, – продолжил мужчина, – может, ты посвятишь меня хоть во что-нибудь? – Говори тише, – процедила девушка. – Может, ты посвятишь меня хоть во что-нибудь? – нарочито медленно повторил Ливтрасир. – Взять хотя бы: где ты пропадаешь порой по полдня? – Посвятить во что? В то, что я работаю с утра до вечера, пока можно хоть что-то различить в темноте? – подняла голос девушка, не выдерживая такого напора. – Раньше ты не позволяла себе такого тона. Да что творится с тобой в последнее время? «Раньше я вообще себе многого не позволяла. Жить как хочется, например», – мысленно ответила Лив. – Старею, наверное, – с вызовом произнесла она, разводя руками. Ливтрасир беззвучно рассмеялся, запрокинув голову. Шумно выдохнул, обессиленно потер переносицу, наполняя легкие колючим воздухом, застывшем в безмолвии. – Спрашиваю в последний раз, – он качнул рукой, пальцем указывая на девушку, – кто нам приносит корзины с продуктами? – Да не знаю я! – Тогда я помогу тебе вспомнить, – не дав переварить сказанное, Ливтрасир отвесил Лив крепкую пощечину. У нее зазвенело в ушах, и она действительно вспомнила то, что предпочла забыть. Суженый-ряженый без умолку говорил с едким пламенем в глазах, но большая часть его речей терялась в воздухе. Он выплевывал слова про старшее поколение. Про то, что слишком многое ей позволял. Про то, как нужно воспитывать женщин. Кожу обожгла горькая правда, ядовитая неприязнь расползлась по щеке красными пятнами, а губы застыли в немом всхлипе. Страх протянул к ней цепкие лапы, пробрался до самой сердцевины, прошил тело незаживающей червоточиной. Лив отшатнулась. Оступилась от порыва ледяного ветра, который чуть не сбил ее с ног. Наклонила голову, прикладывая замерзшие пальцы к горящей щеке. Схватила ртом воздух, вновь ставший недвижимым. Она подумала, что ей показалось, но все кричало об обратном. Ее глаза расширились от догадки: ветер не возникает ниоткуда – особенно во время затишья. Девушка оглянулась – туда, откуда он дул еще мгновение назад, – и по рукам пробежала дрожь. Лив смогла различить лишь покрытые снегом деревья, но у нее настойчиво шумело в голове: «Улль видел, точно все видел». Она задержала взгляд на доме, на Ливтрасире, продолжавшем предсказывать ее будущее. Осторожно попятилась – шаг за шагом, пока он не обратил на это внимание. – Не смей идти за мной, – прошипела Лив надтреснутым голосом. Развернулась и побежала прочь, навстречу одинокому зимнему лесу. – Далеко собралась? – за спиной раздался насмешливый хохот Ливтрасира. Девушка бежала, не смотря под ноги, проваливалась по колено в сокрытые снегом низины, зацеплялась за хлесткие ветви деревьев. Она не могла, физически не могла оглянуться назад, потому что тогда увидела бы до боли знакомое лицо, беспрестанно вещающее о том, как она должна себя вести. Увидела бы руки, которые в ее уме мучительно медленно повторяли выученное движение. Пытаясь различить за собой шаги, Лив вслушивалась в звуки пляшущего в сумраке леса. Но сбившееся дыхание заглушало любые шумы вокруг. В голове поселилась громкая мысль, сбивающая с толку: «Куда ты бежишь? С чего бы Уллю там находиться?» «Какая разница?» – возразила она себе. – «Нет – так пойду к тонкому месту. Лишь бы Ливтрасир не увязался следом». Вынырнув из тесного лабиринта деревьев, Лив осмотрелась и различила в сгущающихся тенях бурую шубу – шубу медведя. Ноги девушки стали ватными, она тихо ахнула, зажав рот ладонью. Сделала один неловкий шаг, другой и побежала вновь. Это был уже не хозяин леса, это был Улль, со сжатыми кулаками и луком за спиной. Он стоял будто замороженный, одни лишь живые глаза внимательно следили за каждым движением девушки. Лив подскочила к нему, вспорхнула, словно перелетная птица, нашедшая безопасный угол в прошитом тревогой лесу. Птица, повернувшая на север вопреки разумному течению законов природы. – Боже, ты здесь, – не веря своим глазам, пропела она и обвила руками шею аса, отпуская наконец эмоции, позволяя безвольным слезам скатиться по щекам. Бог зимы медленно оттаивал от ее тепла, снова вдыхал в себя жизнь. Он бессильно приобнял девушку за талию; зажмурился, пытаясь развеять морок, но вместе с этим только ближе прижал ее к себе. Лив разомкнула руки, чтобы взглянуть на неподвижного Улля и узнать, что он видел. Но в последнем уже не было нужды: мужчина мягко притронулся к подбородку девушки, плавно повернул ее голову вправо; едва касаясь чувствительной кожи, провел холодными пальцами по щеке и оставил на ней снежный поцелуй. – Прости меня, – произнес бог зимы севшим голосом. – За что? – Лив смутилась, не понимая, почему он это говорит. Улль отвел глаза и заметил: – Ливтрасир идет сюда. – Пожалуйста, давай уйдем отсюда, – с дрожью в голосе попросила девушка, вцепившись в руку аса. – Да… – не задумываясь ответил мужчина. – Да, сейчас. Я его задержу, только отойди назад, – он проводил Лив взглядом, развел руки в стороны и начал речитативно повторять: – Snjóbarn. Vindar eru meðhöndlaðar, hindrunin er byggð. Þokan rís, vegurinn er að loka. Девушка спряталась за дерево, обняла его. Завороженная, выглянула из-за чернеющего ствола и стала вслушиваться в слова, звучащие на незнакомом наречии. На глазах окончательно стемнело: плотная туча навалилась на окрестности грузной тенью. Посыпали крупные хлопья снега, закружились в обжигающе холодном танце. Волком завыла вьюга. Бог зимы свел ладони, направляя вперед белеющую в ночи завесу, преграждающую путь незваным гостям. – Лив, – Улль подозвал ее к себе, развернувшись; протянул руку. Она подлетела, вложила свою ладонь в его. Скользнула взглядом по напряженному лицу и поразилась, заметив, что обыкновенно зеленые глаза аса отливали теперь серебром, словно на нее смотрели две полные луны. Мужчина тихо выругался и произнес уже громче: – Совсем замерзла, – он сжал пальцы девушки, что были не теплее его собственных. Впервые в жизни пожалел о том, что не носит рукавиц, и сказал: – Пойдем быстрее. Известным чудом вьюга их почти не задела – лишь ветер, подгоняя, дул в спину. На значительном расстоянии обогнув двор Лив и сделав небольшой крюк, они уже скоро очутились у тонкого места. Начали вышагивать вокруг мегалита – и стало совсем тихо, даже показалось, что стало теплее в порожденном магией тумане. Долину тисов освещала луна, только начинающая свой путь по небосводу. Природа здесь была спокойна, словно позади, в Мидгарде, не было и намека на непогоду – хотя Улль, вероятно, имел иное мнение по этому поводу. Путь был не ближний, но Лив даже и не думала о том, чтобы остановиться и передохнуть. Ее держала на ногах растущая с каждым шагом надежда на теплую постель. К тому же не могло не радовать то, что теперь не было нужды так сильно спешить. Девушка потихоньку отогревала пальцы, спрятав ладони в широкие рукава своей шубы, – и ей стало вдруг стыдно за то, что она только добавляет Уллю сложностей в жизни. Лив поджала губы, убеждая себя не произносить этого вслух, – как он взял ее под руку, чтобы отвести чуть в сторону и показать подкарауливающую за углом дома лайку, любящую набрасываться на задумчивых асов и вываливать на них всю свою любовь разом. Поняв, что ее хитроумный план раскрыли, Олли подбежала к заплутавшему хозяину. Но учуяв что-то, понятное ей одной, бросилась обратно и начала облаивать входную дверь, а путники последовали за ней. Вошли в жилище, запустив туда и преданного друга. Улль сказал, что скоро вернется, и сразу же скрылся за одной из дверей, откуда вскоре послышался скрип металла и глухое шарканье древесины. Не зная, куда ей деться, Лив прошла на кухню, коснулась стылой печи и тихо, разочарованно промычала, прислонившись к стене. Бессильно съехала по ней спиной и уронила голову на руки. Тут же услышала, как приблизилась Олли, постукивая когтями по деревянному полу. Она жалобно заскулила, попробовала просунуть свою медвежью голову между туловищем девушки и подтянутыми к животу ногами. Ткнулась носом в подбородок гостьи – и та сдалась, не выдержав столь трогательной атаки. – Какая у тебя холодная шерстка, – Лив устало запустила пальцы в ее гриву и медленно погладила собаку. Будто она испарится, если проявить хоть немного неосторожности. А остаться в темноте да в одиночестве Лив боялась как никогда раньше. Олли мотнула головой, словно говоря: «Твоя шерстка не теплее». На кухню беззвучно вошел Улль с подсвечником в руках и остановил взгляд на девочках, забившихся в угол. – Почему вы тут сидите? – удивленно спросил мужчина. – Так вышло, – пожала плечами Лив, – да? – она обратилась за поддержкой к собаке. – Р-раф, – подтвердила Олли. – Хорошая, – девушка приобняла за шею лайку и с тоской посмотрела на Улля, выглядывая из-за заостренных ушей своей новой подруги. – Я разжигал огонь в печи, чтобы ты могла искупаться и погреться в сауне. Лив едва заметно кивнула и улыбнулась уголками губ, думая о том, как можно быть таким предусмотрительным. Отвела глаза, скрывая их блеск, и вновь наклонилась к собаке, которую не выпускала из объятий, – а та и не сопротивлялась. Улль поставил на печь два котелка и без колебаний сел на пол рядом, привлекая к себе девушку. – Знаешь, а я ведь хотела видеться с тобой чаще, – задумчиво произнесла Лив. – Нужно быть осторожнее со своими желаниями, – она положила потяжелевшую голову ему на плечо и прикрыла глаза. – Они имеют обыкновение сбываться, – Улль закончил за нее мысль. – Я, конечно, предполагал, что вернусь с охоты не с пустыми руками, но чтобы так… – он поцеловал волосы своей дорогой находки. Вскоре согрелась уха – практически та же самая, которую девушка так и не успела съесть. А Лив уже не понимала, как расценивать эти насмешки судьбы. С третьей попытки Уллю удалось уговорить гостью поесть за столом – и он вытянул ее из пригретого угла. Закрыв глаза на отсутствие аппетита, девушка смогла осилить полпорции и на этом сдалась, заявив, что хочет покормить собаку, дабы не смущаться ее голодного взгляда. Никакие разъяснения о том, что она и не на такое способна ради лакомства, на Лив не подействовали, и ей выдали котелок с свежим, нарезанным мясом. Наказав Олли любезно общаться с гостьей, мужчина ушел проверить, готова ли сауна. И в скором времени уже вернулся с добрыми вестями. Сауна эта оказалась небольшой, но сделанной на совесть – впрочем, как и все остальное в этом доме. Девушка сняла застиранное домашнее платье и вдохнула полной грудью жаркий, сухой воздух, пропитанный смолами хвойных деревьев. Села на скамью, прислонившись спиной к нагревшимся доскам, и обняла себя за ноги. Как только мышцы расслабились, расслабился и ум, что пребывал в напряжении все это время, потому как старался не позволить оформиться мыслям, время от времени пролетавшим в беспокойной голове. Лив размяла шею, и ее внутренний голос ясно произнес: «И что ты здесь делаешь, когда даже не знаешь, что с твоими детьми?» Она вытерла испарину с носа и лба, стянула к затылку волосы. От этих слов стало душно, словно печь раскалили до предела. Девушка подошла к кадке с прохладной водой и окатила ею голову. Задышалось легче, вот только жизнь это не поправило. Умыв лицо, Лив вновь села на скамью и с нажимом стала проводить пальцами по ключицам, растирать плечи. Повторяющиеся движения утягивали ее далеко, все сильнее погружали в себя. Будто издеваясь, ум решил проиграть перед глазами сегодняшний конфликт, а затем достал из памяти образы родителей. Такие же тусклые, как и само существование в трехлетнюю зиму, но до сих пор способные поднять целую волну переживаний. Девушка вновь увидела, как отец поднял руку на мать, как к ней подошел младший брат и спросил: «Почему он так сделал?», и на что получил робкий ответ: «Не переживай, милый, я сама виновата». По всей видимости, вина матери продолжала расти, синяки все дольше сходили с кожи, а она продолжала отмахиваться: «Ничего страшного, так живут все». И так действительно жили все, особенно в последние годы, когда люди растеряли в себе человечность и стали больше походить на борющихся за выживание животных. Отец начал пить какую-то отраву, потому что денег на другое пойло уже не хватало, – и она делала его только еще более злым и жестоким. Да настолько, что ударив в очередной раз беременную жену, он лишил ее не только ребенка. Он лишил ее возможности пить, дышать и закрывать глаза на всю грязь – хотя последнее все же осталось при ней. Вгрызаясь лопатой в промерзшую землю, он скалился, отхаркивал слова про то, что теперь можно будет кормить на два рта меньше, ведь старшая дочь уже выросла и может полностью вести хозяйство. Лив отказывалась понимать, как можно опуститься до такого. Она плакалась о том, что никогда не допустит такого отношения к себе. И вот она здесь – задыхается от бессилия, от чувства вины к собственным детям. Дернув головой из стороны в сторону, девушка обнаружила, что докрасна расчесала ногтями руки и ноги, стремясь избавиться от грязи – скорее душевной, чем телесной. Лив резко встала, и ее повело в сторону. Она присела на пол, чтобы отдышаться, и услышала голос Улля из-за двери: – У тебя все хорошо? – Да, – коротко ответила девушка и заметила в тусклом свете нескольких свечей кусок мыла. Тихонько поднявшись, взяла его и подошла к стоящей на печи кадке. Потрогала пальцами воду, зачерпнула ее ковшом и опрокинула себе на голову. Намылила ладони, и по сауне разлетелся аромат ромашки, переносящий в разгар лета и напомнивший Лив о том, что холода не вечны. Смыв с себя всю пену, девушка отыскала приготовленный для нее отрез льняной ткани и вытерла им влажную кожу. Брезгливо посмотрела на собственное платье, источавшее вонь произошедших событий; развернула едва доходящую до колен тунику, что лежала под тканью. И сдалась, предпочитая не напоминать себе лишний раз об этом дне, который должен был уже скоро закончиться. Лив вышла из сауны, подворачивая рукава туники, и чуть не натолкнулась на Улля, стерегущего ее в дверях. Он отошел, освобождая проход, оценил состояние девушки и произнес, протягивая руку: – Пойдем, я приготовил тебе постель. Мужчина взял заплаканный воском подсвечник и провел Лив в комнату скромных размеров, где в очертании ночи угадывалась лишь широкая кровать да небольшой стол подле нее. Улль поставил на него единственный в доме источник света и указал на остывающий в кружке травяной отвар, по его заверению, способствующий доброму сну. Лив села на постель и медленно выпила все до последней капли, уговаривая себя, что это поможет. Вытянула ноги, укрыв их пуховым одеялом, и утомленно уставилась в потолок. В ее голове теперь не было ни единой мысли, в ее сердце не было ни единого желания – в теле жило лишь необъятное опустошение. – Что тебя тревожит? – спросил Улль, неотрывно наблюдая за ней. – Ничего, – безэмоционально ответила девушка – будто и не Лив вовсе. – Ты можешь рассказать мне все что угодно, – мужчина присел на край постели, не желая оставлять ее одну в таком состоянии. – О чем ты думала до этого? – О том, что мы дети своих родителей, как бы глубоко не пытались спрятать эту истину. – Почему? И она рассказала почему, не утаивая подробностей. А после подытожила свою исповедь: – А самое смешное то, что я ничем не лучше Ливтрасира. – Не говори так, пожалуйста, – Улль сжал ее ладонь, не найдя слов для того, чтобы описать услышанное. Лив, до этого общаясь лишь с подрагивавшей тенью мужчины, уронила голову набок и встретилась с тревожным, сочувствующим взглядом. Его переживания были так заметны, так искренни, что девушка в смущении закрыла лицо руками – и эмоции стали возвращаться к ней, как весна возвращается в поля и леса после февральских морозов. – Я так устала бороться, – призналась она. – Строишь, строишь новую жизнь. А потом она берет – и рушится в мгновение ока. – Что мне для тебя сделать? – совсем потерялся Улль. – Если хочешь, я могу остаться. Лив благодарно кивнула головой и пододвинулась, освобождая место. Мужчина лег рядом, не раздеваясь; подтянул повыше одеяло. – Давай приложим совсем немного сил, а дальше уже будет куда легче, – продолжил он. Девушка слушала его размеренную речь словно сказку – такую же поэтичную и, казалось, неисполнимую. Вот только рассказчик рос на преданиях, имеющих обыкновение сбываться. – С восходом солнца проснемся и заберем детей, необходимые вещи. – Куда, сюда? – Лив удивилась, даже возмутилась. – Но мы же будем тебе мешать. Улль прикрыл глаза, будто боролся с головной болью. – Ни ты, ни твое продолжение не можете мне мешать, – возразил ей мужчина. Одна свеча, догорев, потухла. Девушка едва заметно улыбнулась, поражаясь тому, как просто у него выходит говорить такие важные слова. Улль затушил пальцами остальные свечи и повернулся к Лив. Обнял ее за плечи и, притянув к себе ближе, прошептал: – Постарайся уснуть, уже поздно. – Хорошо, – пообещала девушка, устраивая голову поудобнее и вдыхая аромат морозной безоблачной ночи. Лив отдыхала, растворяясь в тумане полусна. То ли подействовал отвар, то ли заверение Улля. Но веки ее становились тяжелыми, а груз забот легчал на глазах.