Не смотри вниз

К огромному сожалению Гермионы, Малфоя выписывают из лазарета в первых числах марта, когда проходит всего неделя с той злополучной ночи. Снова приходится видеть его в Большом зале и на занятиях, но теперь все окончательно запуталось. Годрик, она ведь и правда думала, что если отпустит себя и позволит этому случится, то станет легче. Что тогда Малфой уж точно перестанет волновать ее физически, исчезнет из мыслей, а если и останется, то, скорее, просто пунктом в списке ее сожалений. Что она оставит ту ночь позади и сможет пойти дальше, наконец уняв навязчивый зуд желания под кожей. Это казалось рациональным способом решения их обоюдной проблемы, а Гермиона всегда была практичной девочкой. К тому же, даже не имея большого опыта в отношениях, она успела понять, что такая химия, как между ними, — редкость. Решила, что если ей суждено погибнуть на войне, то хочет хоть раз успеть почувствовать, как это бывает. По всем ее расчетам, должно было стать легче. Вот только влечение вообще никуда не делось, а напротив, стало сильнее, потому что теперь она знала, как это — быть с ним. Теперь Гермиона слишком остро ощущала его присутствие, стоило им просто оказаться рядом. Боковым зрением отслеживала его движения и перемещения, невольно прокручивая в голове то, что случилось: картинка за картинкой, ощущение за ощущением, до дрожи и сбившегося дыхания. Неплохая альтернатива паническим атакам, мысленно иронизирует она каждый раз. Но, по правде, дело даже не в реакции на Малфоя. А в ней самой. Она не смогла бы сформулировать, что именно изменилось, но чувствует себя так, будто из Больничного крыла в то утро вышла другая Гермиона Грейнджер. Та, которая вместо прежней теперь безнаказанно ходила по замку, сидела в гостиной с ее друзьями, брала книги у Мадам Пинс — и никто ничего не замечал. Никогда еще Гермиона не ловила себя на подобной внутренней трансформации: когда во внешнем мире не меняется ровным счетом ничего, жизнь продолжает идти своим чередом, но ты ощущаешь себя чужим в привычных обстоятельствах. И сам не можешь понять, в чем именно произошел этот внутренний сдвиг. Ощущение ассоциируется у Гермионы со старыми шотландскими сказками, которые в детстве читала ей бабушка. В них героя похищали фейри с холмов, а возвращали другим и спустя годы, только в большом мире не проходило и дня. Иногда за завтраком, наблюдая за Роном, который что-то, как обычно, вещал с набитым ртом, или за Гарри, нежно перебирающего под столом пальцы Джин, Гермиона ловила себя на непонятном ожесточенном желании им сказать. Оно всегда было секундным, потому что здравый смысл и любовь к ним мгновенно брали верх. Но все же периодически ей хотелось сделать это — безразлично пожать плечами, будто в этом нет ничего такого, и уронить, как бы между делом, что она переспала с Драко Малфоем. И посмотреть, что будет. Возможно, в этом есть доля нездорового мазохизма, думает она как-то вечером, ворочаясь в постели не в силах уснуть. Возможно, ей хочется увидеть, как вытянутся от отвращения и злости лица друзей, услышать, что они скажут, как назовут предательницей. Хочется, чтобы кто-то возненавидел ее за то, что она сделала. Совершенно заслуженно. Потому что она сама возненавидеть себя так и не смогла. Или хотя бы почувствовать вину. Годрик, Гермиона ведь даже не жалеет. Она все эти дни не находит себе место не из-за мук совести. А потому, что хочет еще. Малфой же внезапно вспоминает о том, что умеет ее подкалывать на глазах у всех, и будто задается целью наверстать упущенную за этот год порцию издевательств. Она ловит его непроницаемый взгляд на себе так часто, что, кажется, он уже оставляет на ней следы, которые не смываются даже вечером под душем. Когда Гермиона, доведенная до ручки, все же вызывающе смотрит в ответ, он каждый раз улыбается вот так — криво, знающе, одним уголком губ. В общем, Малфой никак не упрощает ее задачу поскорее забыть о случившемся. Ситуацию усугубляет еще то, что из-за его госпитализации их совместные дежурства с февраля перенеслись на март. С момента его выписки Гермиона перестает появляться в кабинете, чтобы не оставаться наедине, но неделя пролетает слишком быстро, неумолимо приближая вечер, на который назначено их патрулирование. Разумеется, Малфой тоже помнит о нем — и на совместном уроке у Флитвика в этот день не упускает возможности вывести ее из себя. Магия Гермионы стала гораздо стабильнее и мощнее после полной отмены успокоительных, а потому с заданием по Замораживающим чарам она справляется в разы быстрее остальных гриффиндорцев, после чего приходит на выручку друзьям, объясняя им нюансы заклинания. — Что, Уизли, — хмыкает слицеринец, тоже давно разделавшийся с заклинанием и теперь наблюдающий за ними, лениво развалившись на парте. — Не хватает своих мозгов даже на такую примитивщину? Рон заводится мгновенно, а Гермиона только закатывает глаза, когда рыжий тут же забывает о чарах и возмущенно поворачивается к слизеринской части класса. — Занимался бы ты лучше заданием, хорек, — с ненавистью выплевывает он. — Твои комментарии никого не интересуют. — Флитвик принял его еще десять минут назад, — довольно пожимает плечами Малфой, после чего ловит ее взгляд и добавляет с опасной ухмылкой: — Приятно быть первым, хотя тебе этого никогда не понять, Уизли. Разве только Грейнджер тебе поведает. Поделится впечатлениями из первых уст, так сказать. Гермионе на мгновение кажется, что она ослышалась, прежде чем внутри поднимается некотролируемая волна ярости. Годрик, вот же засранец. — Отвянь, Малфой, — встревает Гарри агрессивно, пока она медленно считает про себя до десяти, пытаясь успокоиться и не проклясть того чем-нибудь уж точно не предназначенным для применения в классе. Мальчишки, слава Годрику, двойного намека не понимают. Рон под предупредительный шепот друга возвращается к Замораживающим чарам, буркнув напоследок, что слизеринец полный придурок. Малфой же, явно довольный произведенным эффектом, с кривой ухмылкой погружается в чтение учебника, пока Гермиона гипнотизирует его гневным взглядом. Надо признать, своего он таки добивается. Ее твердое намерение игнорировать его любой ценой рассыпается в труху. На патрулирование этим вечером Гермиона поднимается, буквально кипя от злости.

***

Когда Грейнджер врывается в кабинет, Драко докуривает уже третью сигарету. Щурясь, рассматривает ее сквозь поволоку дыма, висящую в воздухе — растрепанную и запыхавшуюся от быстрой ходьбы, красивую, разъяренную. — Экспеллиармус! — выпаливает она, и Драко, весело хмыкнув, отбивает заклинание невербально. Намеренно не меняет раздолбайской позы, зная, как выбешивает ее этим еще больше. — Какого Мерлина, Малфой?! — спрашивает зло, подлетая к нему вплотную и все еще держа палочку наготове. — Что это была за херня на уроке Флитвика сегодня? Больше никогда не смей так делать! Он впервые слышит, как Грейнджер ругается — и из уст золотой девочки это должно резать слух, но, как ни странно, ей даже идет. Они в полном дерьме. Драко даже не хочется всерьез с ней цапаться. — Окей, Принцесса, — ухмыляется он. По тому, как вытягивается ее лицо, сразу ясно: она ожидала чего угодно, кроме того, что он согласится вот так легко. Это приносит несказанное удовольствие — сбивать ее с толку, думает удовлетворенно, спрыгивая с подоконника. На самом деле, если Грейнджер и дальше будет стоять так близко, Драко вообще не ручается за свои действия. Так что он ничего не добавляет и молча идет патрулировать — только это не очень помогает. Грейнджер все равно приходится тащиться за ним, и ее наличие рядом все еще ощущается слишком отчетливо. Связываться с грязнокровкой с самого начала было неоправданным риском и верхом глупости, но тогда Драко и подумать не мог, как далеко все может зайти. Что ленивый интерес трансформируется во влечение, а потом в чистой воды голод. Вначале ему просто казалось, что именно с ней получается забыться. Спрятаться от всего, что висело над ним весь год: от метки и задания, от страха за Нарциссу, от воспоминаний о летних каникулах. Сейчас же Грейнджер в его жизни и мыслях стало слишком много. Мыслей-картинок с ее участием в голове. Взглядов, которыми они обмениваются, сталкиваясь в школе. Бесконтрольного желания ее защищать и не делать больно. И притяжения, настолько обоюдно-осязаемого, что казалось, оно сгущает между ними воздух до тягучей горячей субстанции, заполняющей собой сначала легкие, а потом кровь, и ощущается под кожей как гребаная необходимость. Драко хорошо понимает, что девчонкой двигало то же самое, когда она пришла к нему той ночью. Это ебучее чувство — будто протянутый между ними канат, зацепленный гарпуном где-то за грудиной, что при натяжении грозится вывернуть твои внутренности наружу, если ты не сдашься и не сделаешь шаг вперед. Наверное, она даже рассчитывала, что станет легче, раз пошла на такое. Он же просто не смог устоять. Оказалось, что у нее слишком большая власть над ним — вот что действительно опасно. Поэтому, идя впереди по темной школе, Драко сдерживается из последних сил, чтобы не развернуться и не втолкнуть ее в первый подвернувшийся класс. И злится все сильнее. На себя — за то, что непонятно из-за чего слетел с катушек. На нее — за то, что сделала такое с ними обоими, чертова ведьма. Салазар, это даже не желание трахаться в том обычном виде, к которому он привык, когда в принципе сойдет любая симпатичная девчонка, думает он с досадой, шагая вперед. Это желание именно ее — темное, глубокое, всеобъемлющее, как гулкая тишина в школьных коридорах, в которой разносится лишь отчетливое эхо шагов — но, если замрешь и прислушаешься, услышишь даже стук собственного сердца и ее прерывистое дыхание за своей спиной. Желание снова почувствовать Грейнджер кожа к коже. Набрать полные легкие ее запаха. Услышать, как она стонет и задыхается, смотреть, как прикрывает от удовольствия глаза. Блять. Драко останавливается настолько резко, что Грейнджер на скорости впечатывается в его спину. Вскрикивает, когда он разворачивается и перехватывает ее запястья, но смотрит так, будто уже знает, что он сделает дальше. Мрачно-выжидательно. Огненно. Будто не она игнорировала его целую неделю на уроках с явным намерением все забыть. В этот раз Драко не предлагает ей других вариантов. Молча тянет за собой в пустой темный кабинет. С яростью вминается в её рот, поднимает в воздух, сажает на парту. Сдергивает с нее рубашку, веером рассыпая пуговицы по классу, пока грубо выцеловывает дорожку от челюсти к плечу и дальше. — В лазарете, Малфой, — обвиняюще цедит она на рваном выдохе, из упрямства сдерживая стоны, но дрожь выдает ее с головой, — ты оставил мне синяки. Пришлось сводить их утром. Тянет его футболку вверх и водит пальцами по коже, по косым мышцам живота вниз к резинке боксеров, заставляя его сдавлено зашипеть. — А мне твою кровь с простыни, так что мы квиты, — издевательски ухмыляется он, и Грейнджер замирает, ошеломленная его наглостью, но Драко как ни в чем не бывало кладет ее пальцы на пояс своих брюк и расстегивает их, стягивая вниз ее окаменевшими под его руками. Она поднимает голову и смотрит с неожиданной ненавистью, будто вот-вот начнет вырываться. Кажется, ему придется-таки ее отпустить, думает он с сожалением, когда она вдруг, прищурившись, хрипло цитирует-переиначивает его же собственный недавний вопрос: — И как, — насколько хорошо девчонка его выучила, если ей удается скопировать даже интонацию, — грязная? Она явно попыталась поддеть его, показать свое безразличие к произошедшему, вот только ее лицо вдруг открывается, становясь каким-то непривычно беззащитным. Драко на миг прикрывает глаза, чувствуя в районе груди что-то смутно похожее на боль. И говорит ей то, что уж точно не должен. За что в Мэноре мог бы схлопотать Круцио или даже Аваду — но сейчас ему плевать. Все, что имеет значение, — это поблескивающие потаенной болью янтарные глаза. — Кровь есть кровь, Грейнжер, — шепчет еле слышно, зачем-то целуя ее в висок. Получается непривычно-неуместно нежно, будто другой парень целует другую девчонку, ведь между ними двумя такая эмоция в принципе невозможна. Как и то, что она вдруг тянется его обнять, гасит в его шее судорожный всхлип, зарываясь в него носом, а потом делает им несколько длинных шумных вдохов у линии волос. Драко затапливает осознание, окончательно срывающее башку: ей тоже нравится его запах. А потом он задыхается, потому что ее ладонь пробегается от его пупка вниз, обхватывает его за основание члена и несмело проходится по всей длине. Салазар, как кто-то может быть для другого настолько необходим и губителен одновременно, думает он, с внезапным ожесточением стягивая с нее юбку. Как она одним своим присутствием заставила его отречься от принципов, которые в него столько лет старательно вбивал отец? То, что они делают, может убить его. Убить их обоих. И, судя по ярости, с которой она отзывается на его поцелуи, по порывистой отчаянности, с которой откликается на каждое движение, Грейнджер все прекрасно осознает — и не меньше него хочет забыть. Драко дергает ее на себя за бедерные кости, толкаясь вперед. Будто падает в небо, проламывая головой пустоту и тьму, падает вместе с ней все дальше, ловя губами разреженный обжигающий легкие воздух, смазавшимся-переломанным пятном из тел. Двигается, не останавливаясь, не подстраиваясь под ее темп — но, судя по тому, как Грейнджер трясется и стонет в его плечо, ей это и не нужно. Двигается, помогает им обоим забыть, пока они не разбиваются вдребезги об ослепительный свет, поджидающий их на той стороне темноты, об обоюдную дрожь и сбившееся дыхание, о ее ослабевшие пальцы, перебирающие его волосы и короткий поцелуй, который он незаметно оставляет на ее макушке в темноте. — Это должно закончиться, — роняет она потом, одеваясь, и Драко абсолютно с этим согласен. Но на следующем дежурстве все повторяется снова. А потом еще, и еще раз. Пока в конце марта все окончательно не летит к чертям.

***

Когда Гарри наконец удалось при помощи Феликс Фелицис узнать тайну Слизнорта, он пришел от Дамблдора даже мрачнее чем обычно. И хмуро рассказал им с Роном о крестражах. Тем же вечером Гермиона нашла на своей постели книгу, завернутую в зачарованный пергамент. Заголовок гласил «Волхование всех презлейшее»*, и от старого фолианта даже на расстоянии веяло древней и темной магией. Впрочем, название ей знакомо. В прошлом году она видела его в старом каталоге Запретной секции и хотела взять почитать на лето, но мадам Пинс тогда поджала губы и, смерив ее подозрительным взглядом, сообщила, что Дамблдор изъял всю подобную литературу из библиотеки много лет назад. Бегло изучив содержание книги, Гермиона пришла к выводу, что именно из нее молодой Том Реддл узнал о том, как создать крестражи. Да и не только об этом: пожелтевшие от времени страницы хранили огромное количество информации о мощных темных заклятиях и опасных артефактах, но пока у нее не было достаточно времени досконально все изучить. На Пасху Гермиона собирается домой. Гарри и Рон остаются в школе, а значит, за поездом не будет такой слежки, как на Рождество. Она не виделась с родителями целых полгода. К тому же, возможно, это будут ее последние каникулы с семьей, думает она мрачно, собирая вещи за день до отъезда. Идея, возникшая у нее зимой — стереть им память и отправить в Австралию, — за прошедшие месяцы оформляется в твердое решение. Пророк не перестает писать о пропавших семьях маглорожденных волшебников и о терактах в крупных магловских городах, делая очевидным, что опасность в лице Пожирателей в разы реальнее, чем риск от заклинания забвения. Даже если они никогда ее не вспомнят, пусть так. Особенно если Волдеморт выиграет и они с друзьями погибнут. Так в любом случае будет лучше для ее родных, а Гермиона сможет сосредоточиться на войне, не переживая за их безопасность. Укладывая книги в чемодан и хмуро вертя в руках «Волхование», вспоминает про учебник Принца, за которым так и не зашла в Выручай-комнату. Он весьма пригодился бы ей в подготовке к переводным экзаменам по зельям, которой она планировала заняться на свободной от учебы неделе. Поэтому после последнего ужина перед отъездом она все же поднимается на пятый этаж. Забирает свои вещи из кабинета и, завернув за угол, находит нужное место коридора, где, пройдя несколько раз туда и обратно, загадывает Комнату потерянных вещей. Та встречает ее тишиной и горами хлама. Гуляя среди них, Гермиона довольно быстро понимает, что так учебник ей не точно найти. В итоге просто призывает его при помощи Акцио, чтобы не терять время. Убирает книгу в сумку и уже собирается было уйти, как вдруг слышит странный звук, эхом разносящийся по огромному пространству. Звук, похожий на удары птичьих крыльев по деревянным своркам окна. Почему-то становится не по себе, но Гермиона отбрасывает нелепый страх и идет на шум мимо неопрятных развалов. Она видит его издалека, но сразу узнает, и узнавание неприятным холодком пробегается по спине. Высокий, точно больше двух метров. С проржавевшими скобами и деревянной поверхностью, иссохшей и почерневшей от времени. Точно такой же, как они видели с Гарри и Роном в «Горбин и Берк». Исчезательный шкаф. Затаив дыхание, Гермиона подходит ближе и дергает дверцу на себя. Из-за нее тут же выпархивает и с щебетанием взлетает к потолку небольшая серая птица. Внутри остается маленький, сложенный вдвое кусок бумаги, развернув который она видит родовой герб Блэков и приписку тонким, замысловатым почерком. Молодец, милый племянник. Жди в гости. Ослабевшей рукой отбрасывает от себя записку, словно кобру, случайно пойманную за хвост. Отшатывается, чувствуя, как ледяные пальцы жути хватают за горло, не давая нормально вдохнуть. Как дрожь вгрызается в позвоночник, грозясь сожрать целиком. Господи. Гермиона ведь знает, кто это написал. И кому. Все встает на свои места. Малфой, заходящий с Беллатрисой летом в «Горбин и Берк». Второй, точно такой же шкаф — разумеется, она еще осенью прочитала, как они работают, но и подумать не могла, что в школе есть шкаф-близнец. Его постоянные походы в Выручай-комнату. Задание. Метка. Жди в гости. Буквы щерятся угрожающим обещанием, отпечатываясь на обратной стороне радужки. Господи, Малфой не может привести в школу Пожирателей смерти. Это закончится настоящей резней, думает она с ужасом, прикладывая ладонь ко рту. Ей необходимо срочно сообщить Дамблдору. Остановить этот кошмар. Паника, знакомой волной приступа подкатывающая к горлу, слишком сильна. Она отвлекает настолько, что Гермиона не успевает заметить легкое прикосновение легилименции к затылку. А когда все же замечает — уже слишком поздно. Его неспешные шаги за ее спиной разносятся эхом по древней зале, заставляют испуганно обернуться, поднимая палочку. Их звук еле слышным перезвоном отдается от любого металла, который в праздном беспорядке пребывает вокруг в виде самых разных предметов: посуды, инструментов, украшений и прочего старья, накопившегося здесь за столетия работы школы. Их взгляды встречаются, как клинки. Ее, все еще неверяще-перепуганный, и его, в обрамлении темноты за спиной какой-то чуть ли не звериный. — Тебе не стоило приходить сюда, Принцесса, — говорит, будто зачитывает приговор, и его грозовые глаза сулят ей лишь бой и гибель. От Обездвиживающего, которое Малфой бросает в нее без предупреждения, Гермиону спасает скорость реакции и то, что заклинание достаточно безобидное — отбивается простым Протего. Гермионе вспоминается их несостоявшаяся дуэль на уроке Снейпа осенью, собственное возмущение и догадки о том, что он гораздо сильнее, чем хочет показать. Смутный, проклюнувшийся тогда интерес. Почти азарт. Вопрос, давно не дающий покоя лучшей ученице школы. Смогла бы она побить его, реши он тогда сражаться в полную силу? Кажется, сегодня она узнает ответ. Все, что Гермиона пока успевает делать, — это отбивать его новые и новые атаки, пятясь назад. Отступление очень выматывает, поэтому, несколько раз споткнувшись, она решается на маневр. Не глядя бросает несколько хороших бомбард в его сторону и бежит вглубь комнаты. Малфоевское заклинание, летящее ей вслед, попадает куда-то чуть выше ее правого плеча и задевает старую картинную раму, которая взрывается градом осколков, дыма и пепла. Рывком бросив свое тело в укрытие очередного спасительного нагромождения хлама, Гермиона заходится в сухом, надрывном кашле и пытается проморгаться от рези в глазах. У нее есть в запасе еще немного времени, напоминает себе Гермиона, пытаясь успокоиться. Малфой все еще чуть ли не в противоположном конце Выручай-комнаты. Уйдя в отступление, она обрушила за собой несколько завалов, чтобы пробраться за ней сюда было не так-то просто. Но все же ситуация вообще не в ее пользу. Потому что, как Гермиона и предполагала, боевых навыков ей катастрофически не хватает — а гаденыш, наоборот, слишком хорош. К тому же она настолько растеряна и взбудоражена совершенным открытием, что никак не может взять себя в руки. Те прямо сейчас трясутся с неимоверной силой, предупреждающим отголоском подкрадывающейся панической атаки. А ведь ей так хотелось верить, что она навсегда оставила приступы в прошлом. Удивительно, что при всем при этом Гермиона вдруг отчетливо понимает, что не боится его. Того, что он с ней сделает, — возможно. Еще больше — того, что ничего не успеет рассказать директору. Но не самого Малфоя. Кстати, о нем: зловещий грохот, раздавшийся из-за поворота не дальше, чем в метрах десяти от самой девушки, красноречиво свидетельствует, что слизеринец не будет мирно сидеть и ждать, пока она смоется и раскроет его тайну Дамблдору. Гермиона давит в себе новый приступ кашля и, прижавшись спиной к какому-то старому, завешенному пыльной портьерой элементу мебели, прислушивается к его приближающимся шагам. А ведь Гарри во всем был прав, возникает в голове ехидная мысль и тут же виновато прячется обратно. Дамблдор крупно недооценил опасность, исходящую от Малфоя. Как и она сама, когда позволила их непонятым отношениям зайти так далеко. Только все это уже не имеет ровным счетом никакого значения. Вот-вот он найдет ее — и тогда уже не позволит никому рассказать ни о шкафе из магазина Горбина, ни о планах Пожирателей, ни о собственных выдающихся талантах бойца. Она сжимает палочку крепче и, отбросив обессиливающие мысли в сторону, вылетает из укрытия и бросает проклятие прямо на шум его вопиюще приблизившихся шагов. Малфой отражает его легко. Одно только лицо выдает, насколько он сосредоточен. Без колебания бросает ответное — ей, кстати сказать, совершенно незнакомое. Будь все иначе, Гермиона бы восхитилась его движениями. Как на втором курсе тайком восхищалась Снейпом во время его показательной дуэли с Локонсом. Восхищалась с каким-то извращенным восторгом прямо-таки святотатственного характера. Помнится, в тот день беловолосый мальчишка в серо-зеленом галстуке тоже дрался — с Гарри. Вот только от капризного злобного ребенка, неуклюже и на эмоциях бросающего в ее друга подлые заклятия, ничего не осталось, знает она как никто другой. Разве что воспоминания и баснословно дорогая одежда. Как же глупо, что только эти воспоминания и определяли Малфоя в глазах окружающих на протяжении многих лет, а для многих гриффиндорцев продолжают определять до сих пор, думает Гермиона с досадой. Особенно теперь, когда на его место пришел собранный и прекрасно подготовленный враг, хладнокровно просчитывающий каждое действие и не стесняющийся использовать против тебя любую, в том числе очень темную магию. Гермиона никогда не решилась бы применить как минимум треть заклинаний, что он бросает в нее. А это в стенах школы, между прочим. К тому же она чувствует себя еще и глубоко уязвленной, потому что еще об одной трети она вообще никогда не слышала, несмотря на все свое внеклассное чтение. И только волей удачи умудрилась поставить блок или увернуться. Или же — от этой мысли холодок снова пробегается по спине — он специально не попадает по ней. Лишь пытается измотать. Будто все это время просто позволяет ей продолжать бой. Но зачем? Хуже всего, что он больше ничего не говорит. Ни насмешек, ни угроз — вообще ничего. Гермиона же с трудом поспевает отражать каждую новую атаку, так что ей сейчас не до уточняющих вопросов, на которые он в любом случае вряд ли стал бы отвечать. Неудачно уклонившись от фиолетовой вспышки, она врезается в какую-то потрескавшуюся старую статую. С раздражением зыркнув на Малфоя, думает, что собрала на себе уже все острые углы Выручай-комнаты из-за этого недоделанного Пожирателя. Его лицо все это время хранит сосредоточенно-непроницаемое выражение, словно все это время мыслями слизеринец где-то очень далеко. Этот бой — от начала и до конца — вовсе не демонстрация свежеприобретенных магических навыков, знает она. Просто высокий уровень мастерства, доведенный до автоматизма, позволяет Малфою без видимого напряжения обдумывать что-то свое, пока он окончательно изматывает ее, заставляя совершать ошибку за ошибкой. Пока наконец одна из них не становится для Гермионы фатальной. Снова спотыкаясь, она даже не успевает толком испугаться. Прицел непроницаемых глаз совершенно осмысленно фокусируется на ней. В одно мгновение выбивает из легких весь воздух и, казалось бы, землю из-под ног, когда он негромко произносит заклинание частичного обездвиживания — продвинутую модификацию Петрификуса. Спину уютно подхватывает холодная гладкость векового мрамора. Оказавшись на полу, Гермиона ошарашенно дрожит ресницами и отчетливо ощущает каждую мурашку, расползающуюся по ее коже под прожектором его взгляда. Мир замедляется, снова объятый тишиной. Впрочем, через несколько мгновений откуда-то из темноты над их головами разносится птичье щебетание. Все кажется каким-то нереальным. Малфой наклоняется к ней. Гермиона, конечно, дернулась бы, если б не заклятие, но все, что ей остается, — беспомощно и недоуменно наблюдать его белые пряди, зависшие на высоте полуметра где-то чуть левее ее колен. Его пальцы легко пробегаются по ее волосам, убирая их за ухо. Обессиленно вздохнув, совсем не аристократично валится рядом с ней прямо на пол, сгибая колено и кладя на него руку с палочкой. Откидывает голову назад, перенося вес на свободную кисть, и, устало прикрыв глаза, спрашивает с раздражением: — Ну и что мне теперь делать с тобой, а, Грейнджер?