Не смотри вниз

— Отпусти меня, — просит Грейнджер приглушенно, гипнотизируя его своими темными глазами-омутами на бледнющем лице. — Я никому не скажу, Малфой. Мрамор, зияющий гладкой, практически зеркальной чернотой под ее затылком, делает ее похожей на только что вынырнувшую из воды утопленницу. Но сейчас она самая обычная лгунья. — Знаешь, что самое хуевое в этой ситуации, Грейнджер? — спрашивает он мрачно, гипнотизируя взглядом потолок. — Что я сам сделал тебя, блять, окклюментом. И теперь эти воспоминания запрятаны так глубоко, что любой Обливиэйт превратит тебя в овощ на всю дальнейшую жизнь. А это точно вызовет у старика совершенно ненужные мне сейчас вопросы. Салазар, он ведь даже Непреложный обет с нее взять не может: для этого нужен третий, хранитель тайны. Да и в любом случае Драко бы не стал так рисковать. Грейнджер с ее мозгами и упрямством уж точно найдет способ обойти действие клятвы. А если нет, учитывая замашки гриффов подыхать героями, вполне выберет умереть, но растрепать об этом кому-нибудь. Как бы Драко ни ненавидел то, что вынужден делать, он не может позволить ей сейчас все похерить. Хотел бы, да только пока Нарцисса в Мэноре, а Люциус в Азкабане, это невозможно. — Если они придут в замок, — шепчет обессиленно осипшим голосом, и одинокая слеза скатывается из уголка ее ресниц вниз по заострившейся скуле, — то не остановятся на Дамблдоре, Малфой. Я видела, какие они — в Министерстве летом и тогда, на Рождество. Столько людей погибнет… Детей… Ты правда хочешь взять это на себя? Руки сами собой сжимаются в кулаки. — Ну да, просто мечтаю, блять, — рычит Драко зло. — Ты правда такая тупая или просто прикидываешься? Думаешь, меня спрашивают, чего я хочу? — Не делай этого, — она, разумеется, не слышит его. Пытается переубедить, кусает губы, не в силах пошевелиться, и уже в открытую плачет. — Можно попросить помощи, Дамблдор, он… — Он не может ничего сделать для меня, — перебивает ее жестко, и добавляет, чтобы до нее наконец дошло. — Только умереть, Грейнджер. Потому что, когда выбираешь между стопятидесятилетним стариком и собственной семьей, пусть и давно разъебанной в жалкие ошметки, выбор оказывается слишком прост. И Драко свой давно сделал. — Как и те невинные люди, которые попадут под раздачу, Малфой? — спрашивает со злым отчаянием, глотая слезы. — Как и я? Давай, я ведь всего лишь грязнокровка, уверена, твоя тетка была бы счастлива это увидеть. Чего ты вообще ждешь тогда? Зачем эти разговоры, если вариантов у тебя, как я понимаю, нет? — Что? — переспрашивает он, криво улыбаясь, и только отрицательно качает головой на абсурдность ее предположения. — Заавадить тебя? И что дальше? Отправить твой труп Горбину на Пасху, перевязав зеленой ленточкой? — Ты больной, — цедит Грейнджер, побежденно прикрывая глаза. — И просто мерзавец, Малфой. На это он никак не реагирует. Вытаскивает из ее обездвиженных пальцев палочку и задумчиво вертит ее в руках. — Ты права, знаешь, — говорит ей зачем-то. — Белла действительно захотела бы убить тебя, только перед этим долго пытать. Слушала бы твои крики и смеялась. Девчонка подавленно молчит, поэтому он продолжает: — Если бы я отказался, то сам словил бы Круцио. А если бы она сейчас слышала этот разговор, то даже не знаю, Грейнджер, кто из нас сдох бы первый. Это правда — пусть знает, раз знает и остальное, думает он зло. Уже без разницы. — Знаешь, почему Авада на самом деле не вариант? — спрашивает доверительно, проходясь кончиком отобранной палочки по ее челюсти. Отгибает угол воротника и очерчивает ключицу. — Чтобы она сработала, я должен действительно желать тебе смерти. А не хотеть трахнуть. — Ненавижу тебя, — бросает она с презрением. Драко же мрачно думает о том, что после того, что он собирается сделать, Грейнджер возненавидит его еще больше. Он не может позволить ей остаться в школе — как минимум, пока все не случилось. Придуманный наспех план даже ему самому кажется сумасшедшим, но за свою недолгую жизнь Драко справлялся и не с таким. В каком-то смысле, он даже спасает ее. Взваливая на себя еще одну нехилую проблему. Можно подумать, ему до этого скучно жилось. Вот только вряд ли Грейнджер когда-нибудь воспримет это как спасение и скажет спасибо. Поэтому объяснять ей что-то сейчас нет никакого смысла. Девчонка никогда его не простит, знает Драко, поднимая палочку: — Империо.

***

Гермиона больше не знает, чего ждать от Малфоя, и потому не успевает испугаться. Действие Империуса становится для нее чуть ли не откровением — исходя из прочитанного, она представляла его совсем иначе. Как борьбу, в ходе которой воля одного человека жестко подминает под себя волю другого. Как бой. Как ожесточенное сопротивление. О да, она всегда была уверена, что будет сопротивляться. Хотя бы какое-то время весьма успешно — уж точно не хуже, чем Гарри на уроке по Защите от Темных Искусств на четвертом курсе. Практика раскрывает Гермионе глаза на ее собственную наивность. Она готовилась к удару. Ее же очень бережно вбирает в себя нечто ватное и нежное, лукаво подкравшееся со всех сторон. Ожидала удушья. Но вместо этого легкие вдруг оказались способными вдохнуть еще большее количество воздуха, и, словно надувные шарики, тянут ее вверх. Тело наполняет такая легкость, будто все беды мира доселе покоились на ее хрупких плечах и в один момент оказались сброшены. Представляла себе шумную путаницу в мыслях, но слышит лишь тишину, уютную и успокаивающую, совсем не страшную. Ничего не требующую взамен. В этой тишине можно даже не быть вечно собранной, готовящейся к войне и вконец измотанной учебой, приступами и обязанностями старосты Гермионой Грейнджер. Можно спокойно стать никем: никуда не бежать, не отвечать ни за что, ни за кого не бояться. Будто всей вселенной не существует вне ее гулкого и ласкового вакуума, сладковатого вкуса ягод из далекого детства, отчетливого, свежего запаха леса. Вакуума, непонятно откуда взявшегося и создающего впечатление, будто бы всегда был здесь — в ее голове. Как и его голос. Годрик. Этим голосом он мог бы шептать ей на ухо, разворачивая к стене в одном из пустых кабинетов погруженной в сон школы. Она бы слушалась его точно так же — столько он вызывает в ней внутреннего отклика и лихорадочной дрожи. Если бы он звучал, как приказ, возможно, она бы смогла сопротивляться, но он, скорее, музыка. Скорее, пронизывающий ее ледяной свет, чистое стремление, волевой импульс, полный размеренности и уверенной значительности каждого слова. Полный ответственности за нее — ответственности, которую она сама так устала нести. И вместо ловушки все вместе это ощущается как освобождение. Малфой зовет ее назад, в этот глупый, несуществующий Хогвартс — и Гермиона без раздумий следует за ним. Это больше не кажется страшным. У нее будто бы выросли крылья, застенчиво-несмелые, сияющие золотом за спиной. Поддерживающие собственную реальность одной только бездонной силой его воли, они помогают ей подняться-взлететь на ноги и, подойдя почти вплотную, выжидающе посмотреть в его глаза. Очарованная им, пьяная любованием и небывалой легкостью. — Что мне делать? — вопрос, слетающий с ее губ, кажется, не имеет смысла. Малфой будто уже знает каждое слово, когда-либо произнесенное ею во всех мозаично-переливчатых мгновениях прошлого и будущего. Он смотрит на нее, и на его лице явственно отражается какое-то виноватое восхищение и непонятое ею страдание. Оно мучительно медленно проявляется из-под нескольких слоев чистейшего света, пробивающегося через хрусталь его глаз. Такое выражение можно иногда увидеть у людей в момент смерти, думает Гермиона с грустью. Светлые ресницы тут же опускаются, пряча от нее это выражение. А потом Малфой вроде бы берет ее за руку и молча, уверенно ведет за собой, в действительности оставаясь стоять на месте и буравя пасмурным, уже не видимым ей взглядом, прямую, словно не знающую ни единого горя мира, маленькую удаляющуюся спину. Мир за дверью Выручай-комнаты встречает ее неожиданно непостижимой серостью и пугающим безразличием к горячему сиянию, которое она несет у себя в груди. Мир снаружи безмолвствует и только враждебно-неотрывно следит за ней глазами из портретов, висящих на стенах древнего замка, равнодушного к бедам своих обитателей. Ей хочется как можно быстрее сделать все нужное и сбежать от него, но спокойный и уверенный голос внутри ведет ее все время. Подсказывает не спешить, не привлекать к себе лишнего внимания. Гермиона послушно переходит с бега на шаг, улыбается другим студентам и даже отвечает на вопросы младшекурсников, облепивших ее в гриффиндорской гостиной. Ночью вместо привычных кошмаров ей снятся холмы, укрытые заснеженным лесом. Вьюга, танцующая над белыми шапками, серое низкое небо и низкий грудной напев, похожий на древнюю колыбельную или мрачный ритуал, долетевший сюда эхом из глубин веков. Проснувшись утром к отъезду поезда, Гермиона хочет было взять с собой уже собранный на каникулы чемодан, но его голос в голове снова оживает, упрашивая дособрать и остальные вещи. Друзья спускаются проводить ее в гостиную: у них с самого утра тренировка, поэтому на перрон Гермиона пойдет одна. Обнимая их по очереди, она с удивлением чувствует воду на ресницах и, повинуясь его терпеливым уговорам, незаметно смаргивает ее. — Передавай привет своим, Гермиона, — говорит ей Гарри на прощание. — Обязательно, — широко улыбается она, игнорируя надсадную боль, непонятно откуда взявшуюся в груди. — Увидимся через неделю. Спокойная собранность ее действий все это время сопровождается одним-единственным стремлением. Целью, которая, как мантра, бьется в ее височной доле, пока Гермиона, наконец осилив все приготовления, на непослушных ногах шагает по коридору поезда к нужному купе. К нему. Задвигая за собой дверь, она с удивлением наблюдает за собственными почему-то дрожащими пальцами, когда ее спину окатывает буквально замогильным холодом. Холодом, который никак не может существовать в ее окутанном золотой уютной дымкой мире. А потом его голос, накладывающий на купе заглушку, безжалостно вспарывает этот мир по шву, будто пустой мешок для новогодних подарков.

***

К тебе придет твой эльф и разорвет тебе грудь И это будет финал твоих придуманных стран Олег Медведев — Страна лимонных корочек

— Финита, — снимая с нее Империус, Драко чувствует себя морально выпотрошенным. И, судя по тому, как белеют ее костяшки, когда Грейнджер хватается за ручку двери купе явно в поисках опоры, ей не легче. А еще ей холодно. Эта мысль громче прочих вертится в его голове, пока он буравит хмурым взглядом ее съежившиеся плечи, простую форменную мантию и наскоро собранные в узел каштановые волосы. Салазар, он даже рад, что она не обернулась сразу — не вперилась в него с отвращением своими невозможными глазами. Драко не находит в себе ни капли торжества — даже облегчения, что пока все идет согласно его безумному плану. Только отчетливое нежелание делать это с ней — и с собой тоже. Он никогда не сталкивался с подобным действием Империуса, хотя тренировал его не раз. Авторы книг по темной магии иногда оставляли в своих текстах предупреждения о возможных побочных эффектах Непростительных и других редких заклятий. Но их сложно было систематизировать и предугадать: речь всегда шла о частных, непохожих один на другой случаях. Их объясняли многочисленными уровнями магии или сознания, которые может ненароком задействовать волшебник, используя сильное колдовство. Только к этому всегда добавлялось примечание, что возникновение побочки почти невозможно, ведь для этого требуется сочетание слишком многих случайных условий. Поэтому дальше Драко никогда не читал. А зря — если бы читал, сейчас охуевал бы в разы меньше. В каком-то очень грубом смысле эффект был похож на легилименцию. Только вместо того, чтобы наблюдать мысли и эмоции Грейнджер со стороны, он пропустил их через себя вплоть до всех физических ощущений. Будто весь поток ее жизни хлынул в Драко и обратно, замкнувшись между ними, транслируя ей такую же часть его самого. Оставляя за собой странное впечатление, как если бы они все эти часы неотрывно смотрели в души друг друга с запрятанными зеркалами на дне. Под ногами раздается знакомый скрежет, разрывая в клочья ватную тяжелую тишину, окутавшую купе. Выводит обоих из болезненного транса, пока она, опадая, остается тихонько дотлевать у их ног. Поезд трогается. За стеклом на фоне потемневшего тучами неба накрапывает подсвечивающийся станционными фонарями дождь. Тени от мокрых дорожек, стекающих по стеклу, мажут по ее щекам, когда Грейнджер медленно, через силу, поворачивается. Драко видел ее душу — и после этого ему страшно снова посмотреть ей в глаза. Страшно рассмотреть в них свое искореженное отражение. Он в жизни ничего не крал. Дело было даже не в аристократическом воспитании. Просто для него ничто никогда не представляло достаточной ценности, чтобы так опуститься. Он всегда немножко гордился этим, конечно, тайком, осознавая все ребячество таких принципов. Осознавая глупым и опасным само наличие принципов у потомственного Пожирателя смерти. Драко в жизни ничего не крал, но теперь, сидя перед семнадцатилетней девчонкой из Гриффиндора, боится посмотреть ей в глаза, потому что чувствует себя омерзительнейшим разбойником на свете. Не за то, что взял у нее, а за то, что прежде не верил в само существование того, что взял. Хорошо, что оправдываться никогда не входило в его привычку, потому что, несмотря на откровения этого бессовестно затянувшегося дня, Драко не может ничего изменить. Поэтому он заставляет себя посмотреть на нее — честно принимая наказание — и, кивком указав на место напротив, криво улыбается: — Добро пожаловать в ад, Принцесса.

***

Малфой, как обычно, издевается, и от этого становится чуточку легче. Его глаза напротив зияют обреченностью, которая просто чудовищно не вяжется с насмешливым тоном. Прежде, чем она успевает что-то предпринять, наконец опомнившись от морока Империуса, он протягивает руку ладонью вверх, ничего не говоря — ему и не нужно. Его палочка, конечно, наготове — ее же в кармане мантии. Гермиона не сможет ничего сделать, даже если попробует: Малфой быстрее и сильнее. Выручай-комната вчера хорошо показала насколько. Вздохнув, она отдает ему палочку и отшатывается назад, упираясь спиной в подушки сидения напротив. Всего ее самообладания хватает только на то, чтобы не начать без толку молотить кулаками по двери купе и звать на помощь. — Испугалась наконец? — усмехается, кладя ногу на ногу и расслабленно откидываясь назад. — Долго же до тебя доходило. Покачав головой, она переводит задумчивый взгляд на несущуюся мимо стену дождя за окном и мысленно считает до пяти, заставляя себя успокоиться. Малфой привычно паясничает, но ведь тоже это почувствовал — насколько странно на ней сработало заклинание. Гермиона даже не может определиться, что поразило ее больше: то, как повела себя магия, или то, что, оказывается, таит под собой изморозь малфоевского взгляда, содранная ею наживо. Вот только понимание это из разряда тех, что способны разрушить человека до основания. Оставить после себя одни только искалеченные убеждения, совершенно непригодные для жизни, словно переломленный хребет, и ничего, ничего взамен. Прежде Гермиона никогда не сталкивалась со знанием, от которого хотелось бежать, и, как назло, именно в такой момент у нее в арсенале есть только запертая заклинанием дверь купе. И Драко, черт бы его побрал, Малфой, держащий ее судьбу за шкирку. Она смотрит на улицу, преисполненная не то чтобы спокойствием, а какой-то промерзлой торжественной тишиной. Красный поезд летит в пустоту, разрезая сизый напитанный водяной пылью туман, оставляющий на стекле мокрые следы своими острыми невесомыми лапками. Надо же, с ней — с ними — действительно это все происходит, невесело думает она. Чувствует, как он неотрывно следит за ней своими колючими будто ледяное крошево безразличными глазами. Бессовестно лицемерящими глазами, она знает теперь наверняка. Она подсмотрела, он сам ей позволил, наложив свое сумасшедшее заклинание. Гермионе и правда страшно — в этом Малфой прав. От этого свихнувшегося Империуса, от ощущения, что они зависли на краю бездны. От предчувствия неотвратимо надвигающейся катастрофы и собственной беспомощности. Она действительно боится, но в одном он ошибается. — Не тебя, Малфой, — к нему она не чувствует ни страха, ни даже вполне уместной сейчас злости, списывая это на остаточное действие Империуса. Только всепоглощающую усталость — и потерянность. Остается только идти дальше по привычному сценарию взаимных оскорблений, потому что это единственное, на что можно сейчас опереться. — Я уже давно знаю, кто ты. Мне только интересно, как ты спишь по ночам? Со всем тем, что собираешься устроить в школе. — В любом случае, ты этого уже не увидишь, Грейнджер, так что не переживай, — говорит, опять ухмыляясь. Этим, наконец, выводит ее из себя и возвращает назад в реальный мир. — Тварь, — шипит Гермиона и тут же чувствует железную хватку его пальцев на своей челюсти, когда он дергает ее лицо на себя. Мгновение ей кажется, что он ответит — угрозой, грубостью, чем-то, что поставит ее на место, заставив замолчать, но он только задумчиво-предупредительно смотрит ей в глаза, прежде чем отпустить. — Можешь сколько угодно выпускать коготки, Принцесса, — снисходительно пожимает плечами, и, открыв форточку, закуривает. — До тех пор, пока мне не надоест — или мы не доедем до Лондона. Повисает многозначительное молчание. Годрик, вот мерзавец, думает Гермиона зло. Ее буквально подташнивает от беспокойства и неизвестности, но Малфой специально мучает ее, продолжая держать в неведении. Поджимает ноги на сиденье, обнимая их рукой и пытается отвлечься на пролетающий за окном пейзаж — понятное дело, безуспешно. Быстро не выдерживает, спрашивает тихо: — А что потом, Малфой? Объясни мне, что происходит.

***

Горечь, с которой она просит, будто сдаваясь, почему-то выбешивает Драко похлеще пылающего в карих глазах презрения или сказанных сквозь зубы слов. — Ну, если ты будешь паинькой, Грейнджер, то я буду великодушен, — иронизирует он ядовито. — Позволю тебе заехать домой перед нашим небольшим путешествием. Надо ведь кому-то заставить парочку родственных тебе маглов обо всем молчать, м? Не одному мне разгребать за тобой всю эту кучу дерьма. Ее губы складываются в тонкую бескровную линию, а взгляд становится еще более колючим: загнанный, волчий взгляд, так хорошо знакомый Драко. Взгляд, напоминающий ему о Мэноре, обо всех, кто погибал от пыток на его глазах два бесконечных месяца прошедшего лета. Взгляд, которого он никогда прежде не видел на ее лице. Который никогда больше не хочет видеть. Грейнджер снова явно избегает смотреть на него. Ее напряженный профиль, белеющий на фоне стремительно наливающегося темнотой стекла купе, походит на старинный портрет принцессы или герцогини. На средневековые иконы — мрачно-скорбные и в то же время необъяснимо трогательные. А еще, с удивлением понимает Драко, на разъетые вековым молчанием и холодом поместья изображения женщин семейства Малфой. На их гордое оцепенелое страдание. Она ведь показала себя как прекрасный боец этим утром, что он и так давно подозревал в ней. Не только тем, что умудрилась отразить хренову тучу мощных и темных заклинаний, но и тем, как держалась все это время. К тому же, скорее всего, ею движет не просто гордость. Видимо, Грейнджер действительно понимает его варианты и потому ведет себя так, как ведет. А это значит, что все будет хоть немножечко легче для них обоих. И еще — что она не заслуживает его насмешек. Только вот Драко малодушно гонит эту мысль прочь, предпочитая оставаться в давно привычной роли засранца и позволяя себе одну ребяческую выходку за одной. Всего оказалось слишком много, дикого, неуместного, так не вяжущегося с каждым из них — и с тем, что они представляют друг для друга. Драко просто не хочет двигаться дальше, переходить к сути, прекрасно отдавая себе отчет, на какую опасную территорию ступает. Проблема в том, что идти больше некуда: за спиной остался зияющий темнотой край пропасти. И Грейнджер все еще балансирует на нем, смелый беспомощный ребенок с завязанными глазами. — Ты наложишь его еще раз, — озвучивает она догадку, словно пытаясь с ней свыкнуться. — Империус. — Десять баллов Гриффиндору, — кисло хмыкает он, салютуя ей палочкой. — Будет, — замолкает, подбирая слова, — так же? Что это было, Малфой? Оно ведь… — Понятия не имею, — перебивает ее, устало потирая глаза, — что это была за херня. Надеюсь, что не будет, но не обещаю, Грейнджер. Гермиона чуть кивает, снова погружаясь в задумчивое молчание. — Знаешь, зачем я еду домой? — спрашивает наконец с горечью, наблюдая, как снаружи проплывают объятые облаками холмы. — Хотела побыть с ними, пока еще могу. Становится слишком опасно, ты сам видел, что пишет «Пророк». Что делают Пожиратели с семьями грязнокровок. — Ну тогда спешу разочаровать, отпуска с родаками не будет, — холодно пожимает плечами он. — Им нужно исчезнуть, Малфой, — продолжает, не обращая внимание на его тон. — Забыть, что у них есть дочь, которая может погибнуть, и уехать из страны. Такой вот был план — стереть им память и отправить подальше. Дай мне это сделать самой. Тогда в любом случае никто ничего не узнает. Не можешь отпустить меня — окей, я понимаю. Но они тут ни при чем. Гермиона понятия не имеет, что означает скептическое выражение на его лице, согласен он или сейчас опять начнет издеваться, поэтому, закусив губу, добавляет: — Слушай, я не буду ничего пытаться, только согласись сейчас, ладно? Не буду сопротивляться заклинанию и потом тоже. Сделаю, как ты скажешь. Отпусти их, пожалуйста, Малфой. Его взгляд вдруг становится острым, даже злым, будто она сказала что-то, чем умудрилась вывести его из себя, но сейчас Гермионе плевать. Лишь бы убедить его. Остальное неважно. А потом Малфой вдруг расплывается в многообещающей, опасной улыбке, продолжая прожигать ее ледяным взглядом. — Не лги, Принцесса. Не давай обещаний, которые не будешь выполнять. Говоришь, сделаешь, как я хочу? Прямо все сделаешь? Он опять пытается ее напугать, сразу понимает Гермиона. А еще действительно злится, только вот сейчас ей не разобраться, из-за чего. — А если я скажу тебе встать на колени, а, Грейнджер? Расстегнуть мне брюки и быть хорошей девочкой? Я ведь мог бы. Чисто чтобы проверить, чего стоят твои слова. Эта угроза, сказанная тихим, безразличным голосом, по идее, должна привести в ужас, но почему-то она чувствует лишь необъяснимое спокойствие. Сосредоточенность. А еще — абсолютную уверенность в том, что он никогда этого не сделает. Не так. Все эти месяцы, проведенные рядом с ним, и последние несколько часов под Империусом показали ей достаточно Драко Малфоя, чтобы хорошо это понимать. К тому же Малфой не учитывает одного: даже если он действительно тот монстр, которым сейчас пытается казаться, выбора у нее нет. Он берет ее на слабо, забывая, что в эту игру можно играть вдвоем. Это даже легко. Ею движет какая-то нездоровая решимость показать, как крупно он ошибается насчет них обоих, когда Гермиона со злобой сдергивает резинку с волос, позволяя им рассыпаться по плечам, и, вызывающе тряхнув головой, опускается на пол купе. Кладет ладони ему на колени. — Так? — спрашивает, с вызовом глядя прямо ему в глаза. Малфой дергается — как если бы она обожгла его этим прикосновением — и резко отодвигается. — Блять, да не нужны мне твои предки, Грейнджер, — рычит сквозь зубы и грубо тянет за руку вверх, заставляя подняться. — Вставай нахер. Ебанутая. Отворачивается, будто не может больше смотреть на нее, и после недолгого наэлектризованного молчания, устало добавляет: — Когда прибудем на вокзал, я наложу Империус и отдам твою палочку. Она, как я понимаю, уже не на учете, так что сама их заколдуешь. Недолгое облегчение затапливает Гермиону с головой, а Малфой хмурится, явно думая о чем-то своем. Скорее всего, о том, что ждет его дома: — Я приду за тобой завтра или послезавтра вечером. Будь готова. Из его уст это звучит как срок, который ей отпущен. Заставляет внутренне похолодеть. Вот и все, думает Гермиона с горечью. Чувствуя себя бабочкой, которая доигралась с огнем.