Звезды и подсолнухи

Проснулась Чехова разбитой, измученной, с тем же щемящим чувством в груди, с которым засыпала. Долгое время она просто лежала в кровати — в ее голове было слишком много мыслей, она ощущалась слишком тяжелой, чтобы оторваться от подушки. Жизнь резко разделилась на черное и белое, доброе и злое. Хорошие моменты, словно белые шахматы, сражались на клетчатой доске — в ее сердце, с черными. Наступивший день перед Рождеством, покоящиеся в чемодане под кроватью подарки, неосторожные слова Джорджа в заледеневшем большом зале, сражались за добро. Зло представляли тоска по родине и родителям, внезапная смерть Виктора, неожиданно накатившее эмоциональное истощение. Она думала, что может справиться со всем, затолкав свои чувства поглубже внутрь, перемолов их в себе, превратив в порошок. Но вчерашняя ночь показала, что не может. Показала, что ей было больно. Мария решила, что проведет этот новый для нее праздник в веселье и смехе, спрячет свою подавленность за маской еще на один день, а потом, как только все важные даты закончатся, попросит помощи у друзей. При мысли о возможном признании от младшего близнеца, погасить волну тоски стало легче. Она схватилась за это чувство, как за спасательный круг, принялась фантазировать о любимом парне, размышлять о его словах, вспоминать его глаза, чудесно нежные и добрые. Безразличный взгляд из сна тут же растворился, исчез, как и должны исчезать наваждения. Окончательно вернувшись в реальность из-за довольно громкого всхрапа Леи, спящей за задернутыми бархатными пологами, ведьма поднялась на ноги, зашла в ванную, чтобы умыться и привести себя в порядок. В отражении на нее взглянула уставшая девушка с серым, болезненным лицом. Приблизившись к зеркалу вплотную, она схватила свои щеки пальцами и до боли потянула наверх — так обычно делал Фред, когда видел, что подруга грустит. Улыбка, больше похожая на болезненный оскал, ей не понравилась, поэтому Чехова оставила это занятие, смущенно отвела взгляд от самой себя. Вспомнив о Джордже, ведьма тщательно вымылась и почистила зубы, попыталась замаскировать синяки под глазами пудрой. Выйдя в комнату, Маша надела свитер малинового цвета и серые клетчатые штаны. Яркая одежда хоть сколько-нибудь отвлекала от печальных мыслей, девушка искренне радовалась, что настали каникулы и можно ходить не по форме. Еще раз посмотрев на себя в зеркало, судорожно выдохнув от накатившего волнения, Мария вышла в коридор, чтобы зайти за близнецами и отправиться на завтрак. Настроение, несмотря на утренний пессимизм, было боевым. Она предвкушала первый шаг от Уизли. Около лестницы, ведущей в мужские спальни, на нее налетел торопящийся куда-то Фред. Выглядел он потрепано — вчерашняя ночь, видимо, и его не пощадила.  — Эй, Фред, доброе утро, — улыбнулась ему русская, перекидывая немного растрепанные шоколадные волосы на одно плечо. Парень, остановившись, крепко обнял подругу.  — С добрым утром, Мэри. Ты на завтрак?  — Эм, да. Ты тоже?  — Да. Пошли, — кивнув в сторону выхода из гостиной, он взял ее за руку и потащил. Она, вновь улыбнувшись, зашагала вперед, временами оглядываясь на друга. Выйдя в коридор, Мария поежилась — ветер, гулявший по старому замку, заставил ее кожу мгновенно покрыться мурашками. Рыжий, почувствовав то же самое, нервно дернулся, спрятал ладони в чуть длинные рукава свитера.  — Фред, почему ты один? Где твой брат?  — Какой конкретно, конфета? У меня их…  — Я о Джордже. Перед ними показались двери, ведущие в большой зал. Рядом с ними, разбившись на компании, стояли студенты — перетирали кости своим парам, делились впечатлениями о прошедшем бале.  — Понятия не имею, где его задницу носит. Он проснулся часов в пять утра и с тех пор я его не видел, — пожав плечами, парень галантно открыл перед Чеховой дверь. Девушка спиной вошла в зал, не отрывая взгляда от Уизли.  — Когда встретишь, скажи ему… Парень остановился и посмотрел на Марию внимательно и растерянно. От его взгляда ей стало не по себе, она прекратила говорить, вглядываясь в его глаза, попыталась понять причину перемены настроения. Мимо друзей прошел Ли, и, увидев огорошенное лицо Фреда, весело рассмеялся:  — Идете поздравлять младшего?  — О чем ты, Ли? Фред указал пальцем за ее спину, Маша обернулась и увидела то, что привело его в такое состояние. За столом Рейвенкло сидел Джордж, целуясь с красивой, светловолосой девушкой.  — Как это «о чем»? О новой подружке Джорджа. Быстро он, а? — Джордан шутливо толкнул старшего близнеца в бок. Кажется, его сложившаяся ситуация забавляла. У Чеховой мир задвигался, словно при замедленной съемке, поэтому она могла рассмотреть поцелуй в деталях. Он был глубоким и долгим, не рядовым — его рука крепко держала ее талию, а ее ладони были запущены в его волосы.  — Ну Шелли дает, ума не приложу, когда они успели… — Ли все говорил и говорил, комментировал происходящее, выдавал искрометные, на его взгляд, шутки, но друзьям это было не интересно. Старший Уизли, словно почувствовав состояние Марии, похолодел внутри, задергался.  — Мэри, все в порядке? — спросил Фред, погладив русскую по плечу, но она будто не слышала его. Все ее внимание занимала пара, наконец оторвавшаяся друг от друга и теперь мило болтающая.  — Я…Джордж, я… — прохрипела девушка, не отводя взгляда от улыбчивого младшего близнеца.  — Мэри, ты… — хотел было сказать стоящий за ее спиной друг, но она сорвалась с места и, чуть замешкавшись в дверях, побежала куда глаза глядят. Все, что она видела в этот момент — ее мельтешащие ноги и лицо целующегося Джорджа. Все что она слышала — топот шагов и гул в ушах, собственное хриплое дыхание. Когда ведьма поняла, что ноги принесли ее на астрономическую башню, ответ и решение пришли сами собой. Мыслей не было, одни эмоции — болезненные, истязающие, жуткие. Хорошенько взяв разгон, она побежала, ужасно крича. Животный вопль раздавался из самых глубин ее нутра. Громкий металлический щелчок — девушка перевесилась через ограду, ей в лицо посмотрела бездна, раскрывая свои объятия. Вдруг сзади послышался топот ног. Нежную кожу на животе Марии обожгло огнем — железо ограждения сняло ее, оставляя красные, кровяные следы и линии. Чехову схватили за ногу, скинули на пол, прижали ее голову к груди сильными руками. Бедра ее отозвались острой болью при встрече с твердым полом.  — Чехова, что происходит?! — кричал на подругу Фред. — Больная?! Ты чего?! Она не смогла сказать ни слова, просто выла, кричала и глотала воздух ртом.  — Это из-за придурка этого? Мэри, зайка, все… Он укачивал ее, не отпуская из своих объятий, целовал лицо, влажное от непрерывно текущих слез. Чехова, проглотив комок в горле и втянув носом воздух, захрипела:  — Я так больше не могу, Фред, я так больше не могу… Я хочу умереть… Парень, оторвав лицо русской от своей груди, взял ее за щеки и посмотрел в глаза. Мария увидела на его лице две небольшие мокрые полоски. Подбородок Уизли трясся, губы до боли сжимались.  — Ты с ума сошла? Что же ты чуть не наделала, идиотка…  — Я ужасная, Фред, он меня не любит…  — Тш-ш-ш, всё… Все тебя любят, Мариа, все тебя любят. И я люблю, и брат мой любит, и все любят… Девушку вновь неконтролируемо затрясло, перед ее глазами образовалась белая пленка, мешающая видеть. Закричав так, что горло разодрала жгучая боль, Мария зашлась в истерике. Уизли, поднявшись на негнущихся ногах, прижал ее к себе, приподнял над землей и понес с башни. Ступени давались ему с трудом — она так отчаянно молотила ногами в припадке, что он боялся, что та сломает ногу себе или ему. Увидев проходящего около проема хаффлпаффца, Уизли заголосил:  — Эй, Седрик! Седрик! Диггори повернулся на звуки, и, увидев испуганного Фреда, визжащую в невменяемом состоянии Чехову, бросился на помощь.  — Что с ней?!  — Истерика, вот что. Неси ее в лазарет, только через коридор возле библиотеки. Я кину петарду в женский туалет, все сбегутся туда. Скажи, чтобы ей дали что-то успокоительное, а то она конечностями колотит, не дай Мерлин, зашибется. Маша же тем временем рыдала, повиснув на плечах рыжеволосого. Седрик, максимально приблизившись к ней, подхватил ее под колени и понес. Отчаянно втянув воздух носом, Маша почувствовала запах меда, цветочной пыльцы и мыла.

***

Очнулась она выпотрошенная морально настолько, что открывать глаза совершенно не хотелось. Однако, пролежав в темноте минут тридцать, Мария отважилась осмотреть мир. Перед ней были знакомые серые каменные стены больничной палаты, возле нее, клюя носом, уснул на стуле Фред.  — Фред… Фред… — позвала севшим голосом ведьма. Из ее глаз моментально потекли слезы. Парень, встрепенувшись, проснулся.  — Мэри, что? — спросил он, придвигаясь чуть ближе к подруге. Сумрачные тени, ложащиеся на его лицо пятнами, делали обычно веселого Уизли мрачным и угрюмым.  — Что случилось? Почему я в больничном крыле? По его кислой мине она поняла, что тот стал свидетелем ее сумасшествия. Ей вдруг захотелось ударить себя, ударить Джорджа, поступок которого стал последней каплей в переполненной чаше боли.  — У тебя случился нервный срыв, затем — истерика. Мадам Помфри накачала тебя успокоительным, эту неделю ты проведешь тут.  — Все каникулы? И все Рождество? — спросила она, пытаясь сесть. Руки подвели и девушка упала, стукнувшись о железную спинку кровати головой.  — О, да, скажи спасибо, что не отдали тебя в психиатрический отдел больницы Святого Мунго. Там бы ты не недельку полежала. Парень явно был зол и обескуражен. Он благодарил годы занятий квиддичем — отшлифованные до идеала реакция и скорость спасли жизнь его подруге.  — Фред, спасибо тебе… — шепнула Чехова, утирая предательские слезы. Ее уши моментально промокли от затекающей в них влаги.  — Мэри, обещай мне. Я серьезен как никогда, обещай мне, что больше такого не повторится… Не из-за моего брата, не из-за кого-то еще. Ни один парень мира не будет достоин твоей жизни. Слышишь, идиотка? — сказал он строго. — Дело не только в твоем брате, Фред… Когда она рассказала ему все, случившееся с ней за несколько дней до бала, по его спине пробежал холодок. Старший близнец не понимал причин ее молчания. В его семье всегда делились проблемами — вместе горевали, вместе злились, вместе решали. И теперь, когда он представлял себе, как она вынашивала этот груз в одиночестве, прятала апатию за маской радости, ему стало печально, стыдно, что он не замечал этого раньше. Теперь мир, чуть хаотичный ранее, сложился в пазл, в четкую и понятную картинку. Злость, берущая его, когда он думал, что его брат мог стать причиной ее смерти, застилала ему глаза, но вид плачущей подруги заставлял вернуться на землю.  — Теперь расскажи мне, конфета. Как… Как давно ты любишь его?  — Фред…  — Я тебя прошу, не отпирайся и расскажи как есть. Иначе я не смогу тебе помочь. Вынув платок из кармана, он вытер ее лицо, промокнул уголки глаз.  — Примерно с того момента, в подсолнухах… Я вижу его во сне каждую сраную ночь, Фред. Он настолько изранил мою душу своим флиртом с другими, своими похождениями, поцелуями… Парень погладил лежащую на кровати девушку по голове, нежно взял за руку и поцеловал в костяшки пальцев.  — Он скотина, признаю. Но ты не можешь его судить. Он тебе присяги верности не давал. Кто бы знал еще, что все эти твои взгляды не были шутливыми? Мария, тяжело вздохнув, заплакала сильнее, и Фред, напевая какую-то глупую песенку, принялся корчить рожи. Чехова попыталась рассмеяться, но этот смех был больше похож на свист.  — Я… Что я могу сделать, чтобы тебе стало легче? — спросил он, вновь став серьезным и печальным.  — Седрик не знает, что случилось? Парень качнул головой.  — Прекрасно, тогда не рассказывай ему. И не позволяй твоему брату подходить ко мне. Я не могу его видеть, он и так постоянно перед глазами маячит. Кивнув, Фред встал на ноги.  — Мадам Помфри сказала исключить возможность повторного стресса, поэтому, конечно, я его на милю к тебе не подпущу. Разгладив складки штанов, он направился к двери. Обернулся.  — Поправляйся, Мариа. Постарайся еще поспать. И никогда больше не делай этого. Себя не жалеешь — хоть меня пожалей. Как я буду без тебя, а?  — Идите, мистер Уизли, вы и так просидели здесь целый день, — проворчала вышедшая из своей каморки мадам Помфри. Рыжий, кивнув, скрылся за дверью, оставляя женщин наедине. Маша, взглянув на часы, обнаружила, что время подкрадывалось к восьми вечера. Подойдя к больной ближе, врач показала ей шприц и ампулу.  — Что тебя так вывело из себя, милая? Девушка тяжело вздохнула, закатывая рукав свитера.  — Много всего случилось одновременно. Последней каплей стала несчастная любовь.  — Уму не постижимо. Красивая, умная, найдешь себе кого-то получше. Сделаю тебе укольчик, снова уснешь, проснешься только утром. А там — еще один… На руке Чеховой затянулся жгут, сине-зеленые вены проступили под кожей чуть ярче.  — Простите… Когда я смогу выписаться?  — Третьего или четвертого января, дорогая.  — Я так и не открыла подарки. И не подарила, — сказала Мария, глотая подступающие слезы. Медик постучала по шприцу, давая пузырькам воздуха выйти.  — Еще успеешь, милая. Сейчас тебе нужно отдохнуть. Сказав это, женщина ввела иглу под кожу, впустила в тело лекарство. Через пять минут после этой манипуляции Марии показалось, что ее кровь становится горячей, а мир перестает быть реальным. Ведьма провалилась в крепкий сон.

***

Эта неделя тянулась так медленно, что девушка уже успела устать от этих больничных покоев, строгого постельного режима, новых больных, вечно снующих туда-сюда по палате. Во второй день ее пребывания здесь к Чеховой зашли Гермиона и Джинни. Уизли выглядела смущенной и злой.  — Я говорила тебе. Ты не послушалась. Я не знаю теперь, что делать, — сказала она, поглаживая подругу по каштановым спутанным волосам. Мария убедила ее, что все в полном порядке и та скоро поправится, но тяжелый, влажный взгляд выдавал ее. Девушки обнялись и заплакали, словно дети. Гермиона тоже присоединилась к их объятиям, утирая редкие слезинки с глаз. Следом за ними, словно поджидая, когда они уйдут, заявился Фред. Он спросил, нужно ли Мэри что-то, и она попросила его оттащить от елки в гостиной Гриффиндора подарки, предназначенные ей, в комнату, а под кроватью в большом сундуке забрать подарки для него, Джорджа, Анджелины и Джинни с Гермионой, отдать их получателям и рассказать об их эмоциях. Он, важно кивнув, тут же скрылся за дверью, давая Помфри возможность вновь уколоть Машу. На третий день Фред снова пришел. Он рассказал, что Грейнджер в восторге от книги, Джинни и Эндж — от ярко красных помад.  — Как тебе твой подарок, мой хороший? — спросила Мария, стараясь не шмыгать носом от разъедающей боли внутри. Парень обнял ее, прошептал в самое ухо:  — Спасибо тебе за биты. Я не знаю, как ты угадала с размерами… Девушка закатила глаза.  — Я тебя умоляю, Фред. Анджелина… Он хлопнул себя по голове.  — Точно, точно. Если хочешь знать про Джорджа, то… Она замотала головой так сильно, что волосы налипли на ее мокрое лицо, а внутри черепа мозги застучали о кости.  — Хорошо, не хочешь — как хочешь. Тогда открой подарок от меня. Он протянул ей небольшой сверток, который прятал за спиной. Внутри оказались мягкие и очень уютные красные тапочки. Примерив их на ноги, девушка слабо улыбнулась.  — Спасибо, Фредди. Как угадал с размером? Он, точно так же закатив глаза, рассмеялся.  — Я тебя умоляю, Мариа. Анджелина… Чехова встала к большому зеркалу, походила туда-сюда, отставила одну ногу, красуясь обновкой.  — Это и от Джорджа тоже, но, поскольку ты в таком состоянии, считай, что только от меня. Или, если хочешь, можешь принять только один тапок. Мария, расхохотавшись впервые за эти несколько дней, обняла его.  — Спасибо. Ты милашка.  — Еще какой, — усмехнулся парень. — Ну, все, я побежал, меня ждут наши товары. Поправляйся, Мариа, больше спи, меньше плачь. Она, кивнув, завалилась назад на кровать. Следом за ним, после обеда, ее посетил Седрик. Он принес букет ромашек, выращенных профессором Стебль в первой теплице. Мягко улыбнувшись, парень взял у Помфри вазу и поставил их на тумбу у изголовья кровати.  — Ты как, Мэри? Чехова постаралась спрятать от него красные опухшие глаза.  — Погано, Седрик. Чувствую себя, как выжатый лимон. Похлопав ее по ладони, Диггори осмотрелся вокруг. Людей почти не было, на ближней к выходу койке лежал первокурсник-слизеринец, отравившейся самостоятельно сваренным бодроперцовым зельем. На другом конце больничного крыла спал упавший в обморок от недосыпа старшекурсник.  — Я хотел поговорить о той нашей ссоре…  — Эм, прости, но я не думаю, что хотела бы обсуждать это… Чехова снова вспомнила Джорджа и их драку, резкие слова Диггори, на душе у нее стало тоскливо.  — Да, я понимаю, извини. Я просто хочу сказать, что мне жаль, что я такое сказал тебе. И мне жаль, что я подумал, что ты вместе с Уизли — теперь то он с Чейз, все это знают. А я, получается, наговорил на тебя… Я просто хочу сказать, что очень жалею, и мы можем забыть об этом… Маша, кивнув, взяла с тумбочки платок Фреда, вытерла слезы, катящиеся по лицу против ее воли. Чейз. Вот, как звали ту девушку. Шелли Чейз.  — Пожалуйста, не плачь, Мэри.  — Седрик, я не могу не плакать, у меня сейчас такое состояние. Он кивнул, придвигаясь ближе к ведьме.  — Ты можешь поделиться всем со мной. Из-за чего это произошло с тобой? На ее радость, в лазарет вошла Анджелина.  — Седрик, прости. Хочу побыть с Анджелиной. Пока. Парень, понимающе кивнув, встал и, попрощавшись, вышел. Джонсон, подбежав к подруге, схватила ее крепкими руками за плечи и прижала к себе.  — Мэри… Чехова зарыдала, уткнувшись в ее волосы.  — Когда Фред мне рассказал, я… Я хотела пойти и убить его. Мария, отстранившись, посмотрела в ее лицо.  — Спасибо, Энджи, но не надо. Это ерунда. Он просто сделал свой выбор, и я его приму. Предательски затрясся подбородок и Маша, скорчившись, упала лицом в подушку. Джонсон, сев на кровать рядом с ней, погладила ее по спине, обтянутой казенной хлопковой ночной рубашкой.  — Если примешь — почему тогда плачешь, Мэри? Ведьма, оглянувшись, посмотрела на нее, всхлипывая.  — Я думала, что он признается в любви после бала. На следующий день. Я была готова к этому. Я ждала этого, цеплялась за эти чувства. А потом захожу в зал, а он… Дыхание сперло и русская, кряхтя и задыхаясь, пошла к раковине за стаканом воды. Подруга двинулась за ней, поддерживая под руку.  — Он хотел прийти. Ну, к тебе. Фред тогда его чуть не ударил, они так кричали друг на друга, что Ли пришлось разнимать их. Внутри Чеховой поселилась паника.  — Он что-то знает о случившемся?  — Нет, только то, что ты здесь с нервным срывом. Мария пожала плечами слишком равнодушно для ее состояния и удовлетворенно выдохнула. Не хватало еще, чтобы он знал про ее чувства к нему.  — Хорошо. Не хочу слышать о нем ничего. Еще немного поболтав с ведьмой, Джонсон ушла под ворчание Помфри о том, что больной нужен покой и крепкий сон. Как только девушка закрыла за собой дверь палаты, женщина подала Чеховой полный стакан жидкости, пахнущей леденцами.  — Что это? — спросила Мария, рассматривая ее на свету. Вещество переливалось, желтовато поблескивало в лучах зимнего солнца.  — Зелье. Больше никаких успокоительных уколов. Выпей, и сможешь хоть немного отдохнуть. Послушавшись, девушка выпила стакан залпом. Зелье было сладким, с едва ощутимым вкусом апельсина. Подумав про апельсин, она снова вспомнила Джорджа. Его голова была такой же рыжей. Задыхаясь от новой порции слез, Чехова заснула, слушая завывания ветра за окном. В следующие дни Фред стал приходить вместе с Анджелиной. Они старались бодрить подругу всеми силами, шутили и рассказывали о занятиях однокурсников на каникулах, пересказывали, кто с кем начал встречаться. Узнав о том, что Ли сошелся со слизеринкой, Мария искренне удивилась, на что они, задорно улыбнувшись, сказали, что разыграли ее, и он сошелся с той самой хаффлпаффкой, бывшей Фреда. Друзей каждый раз прогоняла медик, говоря, что они слишком тревожат ведьму, не дают ей восстанавливаться после случившегося срыва. Рассказав мадам Помфри о том, что Маша собирается стать колдомедиком после школы, девушка добилась особого ее расположения. Когда в лазарет притаскивали кого-то, незадачливо сломавшего ногу на льду, или очередного распухнувшего после конфет близнецов, она всегда звала Чехову с собой, показывала, что делает и какие заклинания применяет. Также, вечерами, заваривая ей успокаивающий чай, женщина рассказывала о различных клинических случаях, встречавшихся в ее практике. За этими чаепитиями Маше становилось намного спокойнее, русская увлеченно впитывала в себя знания, словно губка. Так и прошли ее каникулы.