Звезды и подсолнухи

В ту ночь ей плохо спалось. Простыни казались обжигающе горячими, голова гудела, словно через нее пропустили электричество, а сухие, уставшие за долгий день глаза никак не могли закрыться. Чехова все время вскакивала, прислушивалась к шуму за дверью, но каждый раз разочарованно опускалась обратно на подушки — то были возвращающиеся с ночных свиданий девушки, осторожно крадущиеся по каменным ступеням в свои спальни, а не близнецы, пришедшие к ней с рассказом о том, зачем их с сестрой вызывал директор. Часы, восседающие на тумбе Анджелины, слишком громко тикали. В оконное стекло звонко барабанили острые, плотные, слипшиеся комки льда, бывшие когда-то красивыми, резными снежинками. Тихое сопение Алисии, приглушенное толстыми пологами, невероятно раздражало. Когда же на горизонте забрезжил рассвет, по стенам побежали первые солнечные лучи, окрашивая грубый серый камень персиковой краской, девушка облегченно вздохнула, выбралась из взмокшего постельного белья, тихо, на цыпочках зашла в ванную. Она отличалась от ванной близнецов так же сильно, как отличались сами хозяева комнат. У парней в ванной царило полное безумие. На полке перед зеркалом кроме зубных щеток иногда находились скрученные узлом носки, корни неизвестного происхождения, которые Фред собирался добавить в очередное варево, да забыл. Под бельевой корзиной лежал лист пергамента, который Джордж пытался расправить после пролитого на него чая. В корзинке же, висящей возле ванны, не было ничего лишнего — только самое необходимое: душистое мыло, мочалки, бутылка шампуня, одного на двоих, пахнущего морем. Здесь же, на первый взгляд, царил порядок. Полы всегда насухо протерты специальной тряпкой, все баночки, лосьоны и крема — в системе. Шеренги флакончиков, расставленные по цвету, высоте, названию. Однако в девичьей ванной господствовал хаос. Хитрый, скрытный. Чтобы отыскать шампунь, Марии приходилось добрые две минуты стоять под каплями, всматриваться в ряды тюбиков, пытаясь распознать среди них свой. И не дай Мерлин ей ошибиться — любая из девушек тут же замечала пропажу. Также прятались от всеобщего взгляда длинные темные волосы, забивающиеся в водосток, заставляющие минимум раз в неделю просить Ли прочистить сифон заклинанием. Но сегодня даже волосам, выглядывающим из труб, Маша была рада. Ледяная плитка под босыми ногами, скрипучие серебристые вентили, скользкое дно белоснежной ванны — все было лучше, чем жаркая постель, томящее неведение, раздражающее тиканье, сопение, стук. Как только ее обнаженной горячей кожи коснулись первые капли студеной воды, ведьма вздрогнула, поежилась, но не отступила. Это было именно то, чего ей не хватало. И разуму, и телу не мешало охладиться. Вода полилась сильнее, вскоре темные волосы намокли, тяжелым комом повисли, прилипая к острым лопаткам, спине. Глаза зажмурились, а рот приоткрылся, ловя влагу. Ранним утром здесь было хорошо. Спокойно и тихо. Никто не колотил в дверь, требуя немедленно выйти, никто не прерывал поток ее мыслей громким смехом, криками. Она была наедине с собой и собственными мыслями. Беспокойными, суетливо мечущимися. Теми, которым не давала воли ни днем, ни ночью. Но сейчас, ранним утром, почему бы и не порассуждать о самом сокровенном? Пугающие письма матери. В них не было ничего такого — простые разговоры о жизни тех, кто остался в России, сплетни, рассказы о том, как прошли традиционные балы. Но среди строк проскальзывало что-то, заставляющее вздрагивать, ощущать неприятный холодок спиной и загривком. В ее речах было столько безразличия к тому, кого она любила все эти долгие годы, так пренебрежительно она рассказывала о его жизни, что тот образ идеальной семьи, опоясывающий их долгие годы, рушился в одночасье. Больше холодности мамы ее пугало только молчание отца. Сколько бы она ни просила его ответить ей хоть на одно письмо, сколько бы ни уговаривала мать — ответных писем не было. Не было даже нескольких строчек, небольших, крошечных. Ничего. Молчание и пустота. Чехова даже усомнилась в собственной адекватности. Были ли те теплые отношения с отцом? Был ли этот человек вообще? Может, она и мать разом сошли с ума, а теперь странный образ смешливого мужчины в очках начинал развеиваться? При мыслях о Татьяне в голове Маши вдруг возник образ больницы: чистоты, точности, собранности. Ассоциации плавно сменяли друг друга, мысли лопались, как мыльные пузыри, слетавшие временами с мочалки. Больница была ее мечтой, заветной, трепетной, до ужаса детской. Словно не было в этом мире профессии лучше, чем колдомедик. Хотелось спасать жизни, открывать новые пути лечения болезней, творить… Но сможет ли она сделать последний шаг до этой цели? Экзамены огромной скалой нависали над ней, не давали подступиться. С какого бока не взгляни — сложно, долго, страшно. При мысли о страхе вспомнился ночной разговор Макгонагалл и Джинни. Голос декана Гриффиндора так сильно дрожал, как, наверное, не дрожал никогда. В нем были нотки паники, ужаса. Словно случилось что-то по настоящему жуткое. Но что могло случиться поздней зимней ночью? И почему Джинни и близнецов вызвали к директору? Тысячи вопросов кружились в ее голове, но холодная вода их смывала. Так лихо, что через полчаса дум совсем не осталось. Только пустота, шум капель по дну ванны, скрип мочалки по чистой коже.

***

Ни на завтраке, ни на уроках близнецы не появились. С каждой секундой напряжение внутри Чеховой нарастало. От любого шороха, стука она вздрагивала, оборачивалась на двери, ждала увидеть их, весело вбегающих в класс, но, к ее горю, ожидания не оправдывались. К обеду ее нервы окончательно сдали и она, залетев в их комнату, убедилась в своей догадке — в замке парней не было. Их кровати оставались в небрежном беспорядке, а на полу лежали смятые вещи — видимо, они так торопились, что не разбирали, что выхватывали из шкафа, просто скинули все огромным тюком на землю. Еще раз внимательно осмотрев спальню на наличие записок, она вышла и направилась в большой зал. За обеденным столом также не появились Джинни, Рон и Гарри. Но на самом конце, возле мест преподавателей, ведьма завидела Грейнджер и Лонгботтома, направилась к ним, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию. Гермиона растерянно оглядывалась по сторонам, равнодушно ковыряла вилкой овощное рагу и вяло отвечала что-то воодушевленному Невиллу. Присев рядом с друзьями, Мария налила в кубок апельсинового сока.  — Мэри, здравствуй, — светящееся лицо Лонгботтома никак не могло скрыть его приподнятого настроения. — Как ты? Выглядишь устало.  — Зато от тебя можно целый район электричеством запитать. Гермиона мягко улыбнулась от ее слов, прикрыла рукой слезящиеся от яркого зимнего солнца глаза.  — О, у меня сегодня удачный день. Профессор Флитвик похвалил за то, что я знал заклинание, которое не знали другие.  — Да, Невилл молодец. Он так усердно отрабатывал его в… — девушка понизила голос до шепота. — В нашем «клубе одарённых»… В общем, профессор не мог не заметить его прогресса. Пухлые щеки парня покрылись румянцем, а от округлых глаз тут же заплясали смешливые морщинки.  — Спасибо. Мэри, так что с тобой случилось? Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь. Чехова всмотрелась в стеклянный пузатый графин. Отражение было нечетким, но темные круги под ее глазами не заметить было сложно. Природная особенность делала свое дело. Аристократическая бледная тонкая кожа слишком сильно подвергалась изменениям режима сна.  — Так и есть. Сначала варила одно экспериментальное зелье, потом услышала, как Макгонагалл просила Джинни позвать близнецов к директору. В три ночи.  — А что? — Невилл улыбнулся, придвигая Марии тарелку со свежим хлебом. — Отличное время, чтобы побеседовать на какую-то тему.  — Я Гарри и Рона потеряла, — тяжело вздохнула Гермиона, осматривая большой зал еще раз. — Как думаешь, Мэри, что-то случилось? Может, что-то с родителями ребят? Напряжение, разраставшееся весь этот долгий день, дало брешь и Маша, уронив голову на руки, засопела, стараясь не расплакаться.  — Я уже ничего не знаю, Гермиона, ничего. Это просто проклятие какое-то. Почему все не может быть хорошо, как в том году? Почему все это происходит? Лонгботтом осторожно коснулся рукой ее плеча, невесомо провел пальцами по темной мантии, успокаивая.  — Все будет хорошо. Может, наоборот что-то радостное случилось?  — Это вряд ли, — хмуро пробубнила Грейнджер. — Их бы не стали так стремительно забирать из школы. И они бы сказали мне.  — И при чем тут Поттер? — глухо произнесла Маша.  — Чего?  — При чем тут Поттер? Ты сказала, что его тоже нет. Может, что-то связано с… Ты поняла меня. Староста кивнула, отставляя тарелку в сторону. По ее кислому лицу было понятно, что есть сегодня она не собирается.  — А что ты говорила насчет Макгонагалл, Мэри? Может, она знает что произошло? Мария стремительно подняла раскрасневшееся лицо на парня, удивленно раскрыла рот.  — Невилл, ты гений! Как я сама до этого не додумалась?  — Меня сегодня все хвалят, — довольно улыбнулся тот. Вскочив с лавки, Чехова в последний раз осмотрела зал на наличие в нем Уизли. Никого. Лишь несколько рыжеволосых ребят, никак к многочисленному семейству не относящихся.  — Иди к ней прямо сейчас, Мэри! — поторопила ее подруга. — У нее будет урок с Рейвенкло через двадцать минут. Если узнаешь что-то — обязательно найди меня. Слышишь? Коротко кивнув, девушка побежала к массивным деревянным дверям. На ее удачу, в коридорах и на лестницах было не слишком много людей, а перед кабинетом декана Гриффиндора и вовсе никого не было — видимо, все предпочитали подольше задержаться на обеде. Быстро постучав и не дождавшись ответа, русская вбежала в кабинет, подлетела к рабочему столу недоуменно округлившей глаза женщины.  — Чехова? Что происходит?  — Профессор, я знаю, что вы знаете! Где они? Надев на тонкий нос круглые очки, Макгонагалл удивленно осмотрела растрепанную девушку с ног до головы.  — Мэри, перестаньте тараторить и объяснитесь. Кто они? О чем я знаю? Выдохнув, ведьма уперла руки в столешницу, всмотрелась в уставшие зеленые глаза, похожие на кошачьи.  — Я о Уизли! Их в замке вообще не осталось!  — О, я тоже нахожу это странным, — хихикнула волшебница, придвигаясь к студентке чуть ближе на стуле. — У них были достаточно веские причины, чтобы покинуть школу, Мэри. Прошу вас, отнеситесь к этому с пониманием. Может, вы встретитесь на рождественских каникулах? Темные брови Чеховой взметнулись вверх, а с губ сорвалась истеричный смех.  — Да вы что, издеваетесь? На каникулах? Вы должны мне все рассказать, профессор.  — Я сказала вам все, что могла, Мэри.  — Нет, вы, кажется, не понимаете… — голос ведьмы был пропитан отчаянием. — Я не спала всю ночь, искала Джорджа и Фреда весь день. А теперь оказывается, что Джинни, Рона и Гарри тоже нет. Это ненормально. Вы должны мне все объяснить, профессор. До Рождества целая неделя, я с ума сойду, если не узнаю хоть что-то. По усталому сухому лицу волшебницы побежали тени. Тонкие губы печально поджались.  — Хорошо. У них дома случилась беда.  — Отлично, теперь мне еще хуже.  — Я не могу рассказать всего, Чехова. Да и они вряд ли смогут отправить вам письмо с рассказом о случившемся. Отойдя от стола, Мария обхватила свои плечи, успокаивая саму себя, выглянула в высокое окно. Там, на светлом, утопающем в снегу дворе беззаботно возились первокурсники, кричали что-то друг другу. «Вот бы и мне сейчас так же. Ни о чем не думать, никого не жалеть, не путаться в сетях загадок. Пропустить обед не из-за сводящего с ума беспокойства, а потому, что хочется поиграть в снежки», — подумала она, тихо всхлипывая от бессилия.  — Идите сюда, Чехова. Мария, быстро утирая рукавами мантии выступившие на глазах слезы, обеспокоенно оглянулась на Макгонагалл, подошла к ней, внимательно всмотрелась в лист пергамента, на котором строгим, выверенным почерком было написано: «Артур Уизли пострадал во время дежурства. У Ордена тяжелые времена. Им нужно быть с матерью. Поттер помогает».  — Вы все поняли? Медленно кивнув, девушка отступила на несколько шагов назад.  — Инсендио! Пергамент вспыхнул, занялся рыжими языками огня, почернел и скрутился, опадая на пол серым пеплом, который женщина тут же убрала при помощи магии.  — Я не советую распространятся об этом прилюдно, Чехова. Поверьте мне, этот год в Хогвартсе отличается от прошлых. И если уши у стен были и раньше, то теперь слушает чужие речи далеко не добрый человек. Вы, разумеется, понимаете, о ком я говорю. Остерегайтесь… Договорить волшебница не успела — прозвенел колокол и в класс стали втекать ребята с Рейвенкло, весело переговариваясь и щебеча о чем-то. Кивнув своим собственным мыслям, Макгонагалл подошла к русской, положила руку на ее плечо, крепко сжала.  — Какой у вас урок сейчас, Мэри?  — Зелья.  — Скажите профессору Снейпу, что я задержала вас и попросите прощения от моего лица. И не вздумайте кричать о том, что вы узнали, на каждом углу.  — Я понимаю.  — Вы всегда были очень сообразительны, Чехова. Не подведите меня и на этот раз. Согласно качнув головой, девушка побрела прочь из класса, не обращая внимания на заинтересованно наблюдавших за ней школьников. Выйдя в пустой коридор, она осела на пол возле живой картины, закрыла глаза руками. Силы покинули ее тело, ватные ноги перестали слушаться, а сердце вдруг забилось неестественно медленно, словно намеревалось вот-вот пропустить удар.  — Какое-то безумие… — только и смогла произнести она, задыхаясь от накативших слез. Спустя полчаса ее, заплаканную и совершенно жалко выглядящую, нашла бездумно бредущая по пустым ходам замка Гермиона. Сначала гриффиндорка не узнала в беспомощно свернувшемся возле стены комочке подругу, но затем, по разметавшимся шоколадным волосам, по идеально вычищенным туфлям поняла — это Чехова.  — Что с тобой? Мэри, что с тобой? Ведьма оторвала лицо от рук, удивленно уставилась на испуганную Грейнджер.  — Сейчас же уроки… Ты что тут делаешь?  — Меня вызывал Дамблдор, сообщил… Я знаю где ребята, Мэри.  — Я тоже, — шмыгнула распухшим носом девушка. — Мне Макгонагалл сказала. А ты откуда?..  — Дамблдор посчитал, что я, как староста факультета, должна знать, куда подевались в разгар семестра пятеро студентов. Тем более, он знает, что мы общаемся. Думал, видимо, что я тебе обязательно все расскажу. Гермиона аккуратно отлепила промокшие насквозь пряди от раскрасневшихся щек, пригладила взъерошенные кудри, пробежалась пальцами по горячему лбу.  — Почему ты плачешь? С мистером Уизли все в порядке, он уже идет на поправку.  — Просто много всего сразу произошло, понимаешь? Слишком много плохого в последнее время. Что мне делать без них? Староста прекрасно понимала, про кого она говорила. Взяв русскую за ладони, она осторожно, бережно сложила их вместе, растирая.  — Все будет хорошо, ясно? Сейчас мы не можем поехать к ним — Амбридж с ума сходит от того, что упустила Гарри из поля зрения. Наше с тобой исчезновение ее еще больше взбесит.  — Так пускай бесится, на доброе здоровье. Мне нужно к близнецам.  — Я понимаю, Мэри, но мы не можем. Нельзя ставить наши с тобой желания выше… — голос гриффиндорки дрогнул, сорвался. — Выше общей безопасности. Мы поедем к ним как только кончится семестр. Веришь мне?  — Угу. Девушки обнялись, уткнув лица в колючие шерстяные серые джемпера, подрагивая от носящегося по этажам сквозняка.

***

Никогда еще в Хогвартсе не было так пусто. Никогда еще время до каникул не тянулось для Маши так медленно, болезненно и уныло. Каждое утро она вставала на уроки и не могла поверить, что этот день — очередной тоскливый день из длящейся вечно недели. Выходя из опустевшей комнаты в гостиную она ожидала встретить Уизли, весело переговаривающихся и хитро осматривающих столпившихся возле доски объявлений студентов. Но их не было. Как не было в большом зале, темных сырых коридорах, классах, Выручай-комнате. Проходя мимо густо увешанной стеклянными серебряными шарами елки, девушка вспоминала прошлое Рождество, бал, чувство праздника и счастья, которого в этот раз не было и в помине. В последний учебный день Чеховой было особенно не по себе. Все вокруг так радостно смеялись, перекидывались поздравлениями за завтраком, а ее внутри разъедало одиночество. Не помогал даже вечный гомон, жужжание, царившее в большом зале, переговоры Анджелины и Ли, усевшихся напротив нее, обсуждающих, где они проведут праздники. В голове русской все время крутились голоса близнецов, их смех, далекий и почти забытый. А были ли близнецы? Вдруг она выдумала их как и отца? Вдруг все, происходящее вокруг нее — ложь?  — Мэри, твой? — выдернул ее из мыслей Джордан, указав длинным пальцем вверх, к потолку. В раскрытое на пару минут окно стали влетать совы, несущие почту ученикам. Тысячи пернатых комочков наполнили помещение. Их уханье, шум, биение мягких крыльев — все это порадовало бы русскую, но не сейчас. Не в момент, когда она так измотана морально. Когда на стол перед ней приземлился рыжий филин, девушка задрожала от предвкушения — в его лапах, кроме двух небрежно свернутых газет, находились целых два письма.  — Может, они тебе написали? — предположила Анджелина тихо и ласково, косясь на коричневатую бумагу конвертов.  — Я очень надеюсь на это, — выдохнула Мария, отнимая из лап Плюши письма. — Нет, черт, не от них. Мама и… О!  — Что? — одновременно воскликнули Энджи и Ли. Филин тут же взмыл в небо, скрылся из виду, затерялся среди других птиц. Не ответив друзьям ничего, девушка разорвала второй конверт, накинулась на причудливо пляшущие строки, но тут же выражение ее лица стало разочарованным и безразличным.  — Да что же там? — требовала ответа Джонсон.  — Видишь, какая марка? Это из России, а отправитель размыт. Я думала, что это впервые за эти два года написали мои старые друзья, но…  — Они что, не писали с того момента, как вы переехали? — удивился Ли. — Хороши друзья… Чехова обреченно покачала головой.  — Не важно. Это письмо — приглашение на ежегодный зимний бал. Видимо, мама решила переслать его, чтобы я знала, что о нас все еще помнят. Забрав из рук девушки бумагу, гриффиндорец попытался разобрать незнакомые буквы, но вскоре оставил все попытки.  — И что же, поедете на бал в Россию?  — Он уже прошел, Ли, еще в начале декабря. Это теперь не приглашение на трех персон, а просто бесполезная бумажка, красиво украшенная гербом принимающего семейства. Кстати, чей он? Взглянув на белоснежный лист еще раз, Мария усмехнулась.  — Лазурная лиса Басмановых? Кто бы сомневался? А я-то думала, почему от конверта за километр несет французскими духами… Обижено разорвав язычок второго конверта, девушка заскользила взглядом по письму матери.  — А там, Мэри? Есть что-то новенькое?  — Ничего нет, Энджи. Ни единого важного слова. Пустой треп. Уложив оба конверта в стоящую рядом железную миску, Чехова до боли сжала челюсти. От бумаги повалил дым и вскоре письма занялись огнем.  — Что ты делаешь? — воскликнул ее друг, накрывая костер баранчиком. — Ты спалить тут всех решила?  — Нет, просто утилизирую ненужный хлам. Что здесь? «Ежедневный пророк»? В топку! — газета полетела под баранчик, пламя внутри, кажется, ни на секунду не утихало. — А это у нас что? «Волшебная домохозяйка»? Прекрасно, это… Стоп, что? Глаза девушки стали круглыми от удивления. Она не выписывала этот журнал, и, более того, ни разу не видела его в списке газет, которые совы могли по рассылке доставлять в школу.  — Что, угомонилась? — смешливо спросил Ли, поднимая серебряную посуду, размахивая руками, чтобы разогнать едкий серый дым.  — Ага… Посмотрите, вы знаете такой журнал? Анджелина, прищурившись, оглядела ведьму в остроконечной шляпе, приветливо улыбающуюся с обложки.  — Угу, мне в такие миссис Уизли заворачивала пирог с яблоками. Давно еще, года три назад, когда я гостила у мальчиков пару недель. О, тут и дата старая — он еще летом вышел. Поискав дату выпуска, Чехова удостоверилась в правдивости слов подруги. С трепетом и волнением прислонив журнал к лицу, она почувствовала родной запах, почти забытый за эту неделю. Корица, порох, зубная паста, сушеные травы, которые, видимо, в этот самый журнал заворачивали. Глаза тут же намокли, а нос задвигался, отчаянно пытаясь втянуть в себя как можно больше этого запаха, надышаться им.  — Их? — спросила Анджелина, и Мария, оторвав наконец бумагу от лица, кивнула, блаженно улыбаясь. Пробежав пальцами по листкам, она обнаружила несколько засушенных цветков разномастных орхидей, расплющенных и приклеенных к странице с рецептом рыбного пирога. «Еще бы! На улице цветов не растет, снег еще не стаял. Поэтому просто набрал камней и всю ночь трансфигурировал их…» — почти реально, необычайно весело прозвучал голос Джорджа в ее голове. От этого слез в глазах стало еще больше.  — Что это? Он тебе цветов прислал? — спросила Анджелина, улыбаясь во все тридцать два. — Романтик, что есть, то есть. Уизли всегда такими были.  — Эй, дамочка, ты, вообще-то, со мной встречаешься! — ревниво буркнул Джордан.  — Да, тебя обогнать они не смогут никогда, — уступчиво ответила ему Джонсон, но по ее взгляду Маше сразу стало понятно, что тот ни то что рядом не стоял с Фредом — даже не намеревался приближаться к его уровню романтичности.  — Тут еще что-то есть, — окликнула их русская, пытаясь прервать перепалку. — Смотрите. Со следующей страницы ей в руки выскользнула колдография, сделанная на полароид. На ней две руки, крепко держащие волшебные палочки, левитировали на высокую разлапистую ель красно-золотые шары.  — Готовятся к твоему приезду, — не сомневаясь ни секунды сказал ей Ли. — Вот увидишь, на перроне будут встречать, как брошенные собаки хозяина.

***

 — Привет, дочь. Сухое, уставшее, похудевшее лицо отца, одиноко стоящего возле одной из колонн, попыталось изобразить дружелюбие. Его губы дрогнули в улыбке, но она была такой вымученной, лживой и дежурной, что Машу почти стошнило. «Чертов аристократ, даже сейчас пытается держать лицо», — мысленно сплюнула она, зло прожигая его взглядом. Нелепые очки, проступившая местами седина, выбелившая вихры его темных волос, стать тела, облаченного в парадное черное шерстяное пальто. Все это должно было стать декорацией. Видимостью, что с ним все в полном порядке. Но во лжи Николай Чехов был плох так же, как и в готовке снадобий.  — Привет, пап. А где остальные? В подтверждение своих слов, она осмотрела перрон. Всюду — спешащие к родителям ученики Хогвартса, уже переодевшиеся в простую одежду. Но ни одного знакомого лица: ни близнецов, ни членов Ордена. Ее вопрос заставил мужчину напрячься, нервно проглотить ком, вставший в горле, оттянуть воротничок белоснежной рубашки, сдавившей толстоватую шею.  — А что, ты кого-то еще здесь ожидала увидеть? «Вообще-то да», — язвительно ответил ему ее внутренний голос, но ссориться с папой Марии не хотелось. Умом девушка понимала, что не он виноват в этом вынужденном одиночестве. Что все это — неспроста. Пожав плечами, она передала отцу небольшую дорожную сумку, полную одежды и подарков, направилась к зачарованной стене, пропускавшей волшебников, приехавших на каникулы, внутрь вокзала. Николай, поняв ход ее мысли, засеменил следом за дочерью, постоянно оглядываясь, словно опасаясь, что за ними кто-то следит. У Кингс-Кросса их ждал небольшой пузатый форд, выкрашенный темно-синей краской, обильно покрытый коричневой, вязкой грязью. Кинув пожитки в багажник, Николай открыл перед дочерью дверь заднего сиденья, галантно протянул ей руку, чтобы та не поскользнулась на декабрьской лондонской слякоти. В салоне было накурено, удушливо пахло мужским парфюмом, затхлостью и едким потом. Скрипучая кожа дивана тут же обожгла холодом ее бедра. С водительского сиденья на Чехову обернулся уже знакомый ей тип с вороватым выражением лица и грустными, собачьими глазами.  — О, юная Чехова, разбирающаяся в редких ингредиентах… Давненько мы с тобой не виделись! Как дела, ангелочек? Тяжело усевшийся на переднее сиденье отец хлопнул мужчину по плечу:  — Поменьше слов, побольше дела, Флетчер. Трогай, иначе и к ужину до места не доберемся. Машина глухо завелась, со скрипом тронулась, оттолкнувшись колесами от брусчатки, покатилась со стоянки на оживленную дорогу. Припав к мутному, забрызганному грязью оконному стеклу, Маша впилась глазами в стремительно темнеющее зимнее небо, серые улицы, замелькавшие мимо них дома, фонари и машины, пытаясь вычислить, куда отвезет их этот тип. И, судя по тому, как скоро городские, тусклые пейзажи сменились белоснежными пушистыми полями, маленькими деревеньками с красивыми, будто пряничными, домиками — они двигались совсем не в штаб-квартиру.  — Kuda my edem, pap? — спросила она на русском, опасаясь доверять Наземникусу. Темноволосый мужчина вздрогнул, услышав давно забытую речь. Снял очки и протер глаза пальцами.  — Ya znay, chto tebe hotelos by k nim, no nam lychshe tam ne poyavlyatsa. Za nami pristalno sledyat posle togo, kak… Kak tvoya mat prihodyla naveschat Artyra v bolnitse. Мария застонала, спрятав лицо в ладонях. Все становилось хуже и хуже с каждым мгновением. Ее настроение стремительно портилось с каждой секундой.  — Из всей речи понял только имя Артура, — усмехнулся водитель, выкручивая руль, уводя машину в сторону более узкой дороги. — Да, жаль беднягу. Вот поэтому я и не хожу на эти дежурства. А толку от них? Охранять невесть что…  — Замолкни, Наземникус, — коротко и строго отрезал Николай, хлопнув ладонью по колену. — И без твоих рассуждений тошно. Следи за дорогой, вот твое дело. Мошенник примирительно поднял ладони над рулем, сжал тонкие губы, обиженно засопел:  — Уж извините, мы тут не голубых кровей, как некоторые. Тонкостей этикета не понимаем… Перепалка казалась Маше пустой и бессмысленной, но остановить ее сил не находилось. Все, чего она хотела — упасть в объятия к Джорджу и уснуть. Забыться сном без сновидений, а, проснувшись на утро, выпить теплого чаю и обменяться новостями, поваляться в только что выпавшем, мягком снегу.  — Долго еще? — спросила она, не до конца понимая, о чем интересуется — о том, долго ли мужчины будут бурчать друг на друга, или о том, скоро ли они прибудут домой.  — Потерпи еще немного, ребенок. Через двадцать минут подъедем к деревне, а оттуда трансгрессируем.  — Я мог бы довезти вас прямо до дома, Чехов.  — В этом нет необходимости, — отец заметно напрягся. — Попробуй потом, объясни местным жителям, почему машина поперлась в поля зимой. Маша хмыкнула — папа неумело врал не только ей, но и всем вокруг. И дураку ясно, что тот просто не хотел показывать ненадежному члену Ордена местоположение их дома, да и сам Наземникус быстро догадался об истинной причине такого отказа. Но возражать не стал — переться в глушь в такую погоду было сомнительным удовольствием, не приносящим никакой выгоды. Время в поездке тянулось медленно и уныло. Маша пыталась заснуть — бессонные ночи, проведенные в ожидании каникул, выжали из нее все оставшиеся силы. Однако ее каждый раз что-то выдергивало из дремы: то противный, гавкающий кашель Флетчера, то внезапно решивший разрычаться мотор колымаги, то шипение радио, переставшего ловить нужную волну. Окончательно сдалась она уже на подъезде к Оттери-Сент-Кэчпоул, когда приличная асфальтовая дорога превратилась в бугристое нечто. Остановив возле сельской администрации — красивого двухэтажного белого здания, Наземникус вышел из машины, неловким движением размял затекшие мышцы. Чехов, выскочив из форда и громко хлопнув дверью, устремился к дочери, помог ей вылезти. На улице находиться было гораздо приятнее, чем внутри прокуренной машины. Легкие девушки тут же наполнились свежим морозным воздухом, а глаза, покрасневшие и щиплющие от постоянно текущих против ее воли слез, обдало такой желанной прохладой.  — Спасибо, что подкинул, — тихо сказал ее отец, доставая из багажника сумку. — Век помнить буду.  — Ловлю на слове, — криво улыбнулся Флетчер, вытягивая из кармана просаленной куртки пачку дешевых сигарет. — Для добрых людей — рад стараться. Завтра с утра повезу Уизли на этой крошке в больницу. При упоминании знакомой фамилии сердце Маши заколотилось под ребрами отчаянно и болезненно, а с губ сорвался тяжелый, полный тоски вздох.  — Передавай Артуру привет от меня, — усмехнулся Николай, прикуривая сигарету Наземникуса спичкой, заслоняя красноватый огонек от промозглого ветра широкой ладонью.  — Не смогу, моя задача — Молли и всех ее оболтусов-отпрысков туда доставить. Остальное — не мои проблемы.  — Угу, я понял. До встречи. Хмурясь, Чехов махнул дочери рукой и та поспешила за ним, аккуратно переставляя ноги по раскатанной машинами, скользкой дороге.  — До свидания, мистер Флетчер.  — Всего хорошего, красавица. Мужичок долго смотрел им вслед, рассасывая тонкими губами фильтр, а затем, чиркнув бычком о подошву ботинка, уселся в форд, дал задний ход.

***

Очутившись на пороге дома, Мария тяжело закрыла глаза, сделала несколько глубоких, медленных вдохов. «Если у родителей так плохи дела, то они, должно быть, совсем не разговаривают. Значит, будем весь вечер играть в молчанку», — решила она сама для себя. От мыслей о том, что ее семья рушится, что ее непоколебимая, прочная крепость дает трещины, стало погано и мерзко. Словно все годы ее обманывали, подсовывали видимость счастья. А она, наивная дурочка, принимала все за чистую монету. Папа, обойдя замершую на пороге Машу, толкнул дверь, выпустил на увитое тьмой крыльцо толстую полоску теплого света.  — Чего встала? Открыв глаза, девушка неловко шагнула внутрь дома, усиленно контролируя себя — нужно было обязательно войти с левой ноги.  — Вы овцы, я волк… — шепнула. — Я вас съем.  — В каком деле тебе удача нужна? — усмехнулся над древним заговором на удачу Чехов.  — Ни в каком, — буркнула она, нагибаясь, расшнуровывая тяжелые кожаные сапоги. С кухни слышался звон посуды и тихое, мелодичное мурлыканье. Мама всегда напевала что-то себе под нос, готовя. Из гостиной трещал поленьями камин, прогревающий помещение в этот холодный зимний вечер.  — Эх и тепло, — блаженно произнес отец, скидывая пальто с плеч, умещая его на вешалке. — Пойдем быстрее, мама нас, наверное, заждалась уже. Готовила весь день, старалась. Повесив свою верхнюю одежду, ведьма неловко переступила набитую сумку, осмотрелась по сторонам. Вокруг все было украшено, будто в России под Новый год. Блестящие гирлянды, переливающиеся дождики над проходами, мерцающие огоньки по периметру окон. В нос ударил аромат хвои и выпечки.  — Вы дома? — голос матери был мягким и нежным.  — Да, Тань, вернулись. Женщина выпорхнула из кухни, на ходу скидывая с себя передник, оставаясь в вечернем строгом черном платье.  — Да уж, вас только за смертью посылать, ребята. Проходите скорее, курица вот-вот остынет, — на ее лица сияла улыбка, темные кудри были забраны наверх и заколоты золотым гребнем, на котором переливались всеми цветами радуги аммолиты. Мария могла поклясться, что ничего не изменилось с момента ее отъезда. Все те же родители. Отец — не выдумка и не сон, все такой же улыбчивый и родной. Подойдя к окну, он щелкнул переключателем гирлянды, делая мерцания огоньков более медленным и плавным. Мать, подплыв к ней близко-близко, провела пальцами по густым разлохматившимся бровям, пытаясь пригладить их. Казалось, что ничего не изменилось, но было между родителями что-то вроде невидимой стены, высокой и плотной, через которую ни то что дотронуться — увидеть другого человека нельзя.  — Первым делом — мыть руки, и сразу за стол. А потом уже придумаем, чем заняться, верно? Сегодня в честь праздника фильмы крутят… Кивнув ее словам, Маша прошла на кухню, с удивлением окинула взглядом уставленный блюдами праздничный стол. Вода в кране была настолько ледяной, что ее руки тут же онемели и покраснели, но она все равно тщательно намылила их, с наслаждением переключаясь на эту незначительную физическую боль. Николай и Татьяна прошли за ней следом, в полном молчании уселись на свои места. Их взгляды, заинтересованные и нарочито радостные, прожигали ее спину. Поежившись, девушка обернулась, вопросительно изогнула бровь.  — Что?  — Ничего. Садись, поешь. Послушавшись отца, она плюхнулась на один из стульев, схватила с тарелки тонкий кусок копченой колбасы, быстро отправила его в рот.  — Что нового в школе, Маша? Голос матери все еще был мягким и нежным, но в нем проскальзывали нотки тревоги.  — Ничего нового. Там жизнь не кипит, как здесь, у вас. Уроки и уроки, все мирно и спокойно. Вспомнив о встречах ОД, Мария не смогла сдержать улыбки. «Да уж, все «мирно и спокойно». Организовываем сопротивление режиму, нарушаем с десяток новых школьных декретов», — мысленно рассмеялась она.  — Дамблдор говорил, что у тебя снова были видения. Надеюсь, ничего серьезного? Ты знаешь, как я отношусь к этой твоей… Твоей способности.  — Все нормально, папа. Видения как видения. С тем, как помог мистеру Уизли Гарри — не сравнится. Улыбнувшись, она опустила глаза вниз, на узорчатую скатерть. Нужно было увести его от темы видений любой ценой. Про Седрика и собственную смерть ей рассказывать не хотелось.  — Да уж, Гарри нам всем очень помог… — выдохнула мать, накладывая на тарелку куски жаренной курицы. — Ты бы видела Артура. Весь бледный, почти не встает с кровати. Гадина здорово прихватила его, если бы не Поттер — он мог бы умереть. Бедная Молли…  — А зачем ты к нему пошла, мам? Лицо Татьяны удивленно вытянулось.  — Чего?  — Ты зачем к Артуру поперлась в палату? Это же из-за этого мы Рождество проводим… Вот так. Девушка махнула рукой на стол, показывая, что тот пуст.  — Во-первых, не груби матери. Во-вторых, у Пожирателей было множество причин организовать за нами слежку, Мария, — тихий голос отца не предвещал ничего хорошего. Если тот понижал его до полушепота, значит близка была ссора.  — Но последней каплей стало появление в корпусе, где ее не должно было быть в рабочее время, верно? — не унималась ведьма, пристально глядя в лица родителей. — Ведь если бы она немного подумала своей головой, прежде чем сделать…  — Закончим этот неприятный разговор, — рявкнула Татьяна, кидая серебряную вилку на стол. — Не в этот праздник. Если бы за окном стояло лето, они бы обязательно услышали стрекот цикад под окном — так тихо стало в помещении. Лишь круглые часы отмеряли секунды, размеренно тикая.  — Ладно, пойду к себе. Что-то голова разболелась. Простите, мамочка и папочка, что сорвала вам торжество глупой болтовней. Мама, поджав губы, встала вслед за дочерью.  — Пойдем, зайдем ко мне в кабинет. Дам тебе одно зелье — оно уменьшит боль и даст возможность поспать подольше. Тебе, определенно, нужно отдохнуть. Внутри ее кабинета было так холодно, что Маше показалось, будто она вновь очутилась в подземельях Хогвартса. Соответствующе и пахло — травами, порошками и зельями, пряными и немного горькими. Всюду на деревянных шкафах теснились фолианты трудов по магической медицине и травничеству, не влезшие в шкаф, находящийся в гостиной.  — Проходи. Оно где-то здесь, прячется среди других пузырьков. Пару минут. Мария покружилась вокруг своей оси, осматривая комнатушку. Взгляд зацепился за дерево рода Серебряных, величественно возвышающееся на специальной подставке. Подойдя к нему, Чехова коснулась пальцами переплетенного ствола, маленьких, ажурных ветвей, украшенных камнями всех цветов и оттенков. Рубины, хризолиты, малахиты и лазуриты, яшмы и турмалины. Улыбнувшись, девушка задрала голову наверх, поискала взглядом знакомые камни. От ветви, аккуратно распустившейся ярко-синими сапфирами, шла ее ветвь. Еще совсем маленькая, но уже так обильно осыпанная бордово-коричневыми, словно капли застывшей крови, гранатами.  — Кажется, с прошлой нашей встречи их стало в два раза больше. Ты что-то изобретаешь в Хогвартсе? — хоть мама сказала это тихо и ласково, девушка вздрогнула от неожиданности.  — А?  — Камней стало больше. Значит, род гордится твоими заслугами. Щеки ведьмы растянулись в теплой улыбке.  — Помнишь, однажды в детстве я обещала, что моя ветка будет самой пышной? Татьяна рассмеялась:  — Ты всегда была очень амбициозной. Что ж, придерживайся той же стратегии, и выполнишь свою задумку. Хотя… — она печально пробежалась подушечками по изумрудам своего отца. — Да, до дедушки тебе еще далеко. Посмотри, как густо украшена. Даже у первых Серебряных не было таких красивых камней. Из одного ее глаза вытекла прозрачная слезинка, скатилась по бледной впалой щеке, перешла на длинную шею.  — Быть хоть немного похожей на него — уже чудо, мам. Я переплюнуть его и не надеюсь. Словно опомнившись, Татьяна утерла влагу ладонью, нервно улыбнулась, сверкнув в полумраке белыми зубами.  — А он бы сказал: «Вперед, внучка. Покажи старику, на что способна!» Резко повернувшись к матери, девушка вгляделась в ее глаза, доверительно положила руку на ее предплечье, чуть сжала.  — Ты можешь рассказать мне. Что за фокусы с фамильной бумагой? Что у вас с отцом?  — Временные трудности, — промямлила она, отводя взгляд в сторону, цепляясь им за один из книжных стеллажей. — Не разговор пяти минут, как ты понимаешь.  — Я готова хоть целую ночь слушать!  — Нет уж, сейчас выпьешь зелья и поспишь, — мать отстранилась от девушки, толкнула дверь кабинета рукой. — Завтра все обсудим. Утро вечера мудренее, верно? Поняв, что ничего не добьется от нее, Маша вышла, взяла из рук Татьяны небольшой голубоватый пузырек.  — Я еще тут побуду. Нужно разобраться с письмами от твоих двоюродных тетушек. Снова они забыли, что мы переехали и просят меня прийти на суд. Представляешь, тяжбы насчет наследства Виктора все еще идут… Ступени лестницы заскрипели, показалась голова поднимающегося отца.  — Ну что, дочь, проводить тебя до кровати? Помнишь, как в детстве? Когда ты боялась чудища за окном, и я каждый вечер провожал тебя до постели с почестями.  — Проводи, — улыбнулась она, покрепче перехватывая пузырек зелья пальцами.

***

Когда Маша раскрыла глаза, ей вдруг стало ужасно страшно. Ее комната — уже родная, уютная и теплая, была погружена во мрак. Протерев заспанные глаза еще раз, она резко поднялась, покрутилась по сторонам, стремясь понять, что происходит. Непривычно пустая клетка Плюши, шкаф и стол, прибитая к стене рамка с колдографией их с Джорджем темного венчания — все было на своих местах. Повернувшись, она отдернула шторы, вгляделась в раскрашенное морозом окно. Тьма. Беспроглядная, едкая, захватившая все вокруг. Ни звездочки, точно ведьма на метле из повести Гоголя выкрала все их с зимнего темного неба. Только ветер завывал, носился меж пышных еловых ветвей. Боязливо коснувшись босыми ногами пола, Мария накинула поверх тонкой пижамы теплый халат.  — Нет, так не пойдет, — решительно заявила самой себе, возвращаясь к шкафу за носками. — По таким холодным полам без всего — и простудиться можно. Закончив с одеждой, Чехова медленно вытекла за дверь, побрела по лестницам вниз, надеясь, что родители не спят и видят происходящее так же явно, как и она.  — Твоя вина, — послышался с кухни язвительный голос Татьяны. — Кто просил тебя ввязываться в это? Решай теперь эту проблему сам. Притаившись за углом, Маша решила подслушать.  — А я и не просил твоей помощи, — резко ответил ей Николай. — Единственное, за что я боюсь — Маша. Ты же знаешь, как она может это принять. В груди у Марии неприятно екнуло, а челюсти сжались до боли в зубах. Эти интонации, этот испуганный полушепот — все не нравилось ей.  — Она уже взрослая, — возразила ему мать. — Она должна понять. А если не поймет — что ж, значит, придется вырвать, словно больной зуб.  — Вырвать?! Ты про что говоришь, дура? Не о зубах говорим, о чувствах! Чтобы не выдать себя тяжелым, загнанным дыханием, Маша закусила кожу на руке. Это помогло ей и от накативших эмоций — впиться в мясо изо всех сил, до боли, до кровавых полос, и внутри болит не так сильно. Все же, идиллия, которой пытались прикрыть разлад Чеховы, спала, раскрыла их лица.  — Пойми, так будет лучше для нее. Что ты предпочтешь — мертвую дочь или дочь с разбитым сердцем? Вокруг Машиного горла будто сжались железные пальцы. Ей стало дурно, страшно, жутко.  — О чем вы? — не выдержала она, выйдя из своего укрытия. По лицам родителей поняла, что те напуганы и смущены.  — О, ребенок проснулся. Целый день проспала, сейчас уже вечер двадцать пятого… — весело начал Николай, но Маша остановила его, подняв ладонь.  — Не перескакивай с темы на тему, пап. О чем вы тут спорили? Что, черт возьми, происходит?  — Подслушивать некрасиво, — гордо вскинула нос мать, скрещивая руки на груди.  — Конечно, нечего сказать — сразу начинаешь объяснять, что красиво, а что нет. Кто-нибудь в этом доме может быть честным со мной? Почему я должна все из вас тянуть клещами, выпытывать? Приложив руку ко лбу, словно в голове зарождалась жгучая боль, Николай прикрыл глаза.  — У нас… Некоторые сложности, ты же знаешь? У нас с твоей мамой.  — О да, это то, что я просила объяснить в многочисленных письмах, что слала вам.  — Нам нельзя писать ни о чем важном, — вступилась за мужа Татьяна. — Дамблдор велел помалкивать о разводе, писать только о всяких глупостях. Недовольство и ярость, скопившиеся в груди Марии, переросли в самую настоящую истерику. Она схватилась пальцами за корни волос, со всех сил потянула, лишь бы вновь ощутить реальность.  — Это развод? Это развод?!  — Прости, что не сказали сразу, ладно?  — Вы же семья! Вы моя семья! Вы не можете просто взять и развестись, ясно? Девушка подошла ближе к ним, заглянула каждому в глаза. Взрослые мужчина и женщина показались ей нашкодившими детьми, виновато засопевшими после нравоучений.  — Ты не понимаешь ничего, — серое лицо Татьяны исказилось от боли. — Как думаешь, здорово мне здесь одной? Ни семьи, ни друзей. Одна! Этот голубчик прилетел на все готовенькое, днями просиживает в министерстве, бегает по заданиям Ордена, словно собачка цирковая. И Уизли, Уизли, Уизли! Только они на уме. Нет бы познакомиться с местным высшим обществом? Нет бы сделать все так, чтобы мне было комфортно… Он притащил меня в эту дыру, в это ласточкино гнездо на отвесной скале, и бросил. На шум из соседней комнаты прибежала Кошка. Она подлетела к хозяйке, потерлась о ее ноги, утешая и ластясь.  — Никто не говорил, что будет легко, — голос Николая дрогнул. — Никто не говорил, что будет как раньше. Ты застряла в своем детстве, Таня. Балы, принцы и принцессы, черная икра на золотом блюдце — все в прошлом! Вот твоя новая жизнь.  — Не нужна мне эта сраная новая жизнь, — взвизгнула она, вскакивая со стула, роняя с колен кухонное полотенце, пугая своего фамильяра. — Лучше бы я вышла за Ягвинского тогда! Мама говорила мне, а я все нос воротила, как сыр в масле сейчас бы каталась…  — Да-да, давай, вини меня. Я же такой плохой, только дурное тебе и делал всю жизнь! Они так отчаянно и эмоционально кричали друг на друга, что совсем позабыли о дочери, стоящей прямо перед ними, глотающей крупные слезы, градом льющиеся из опухших зеленых глаз.  — Отлично, вы разводитесь, прекрасно. Чего я еще не знаю? Что-то про мое разбитое сердце вы говорили. Отец, разъяренный перепалкой, выкрикнул:  — Она собирается вернуться в Россию и забрать тебя. Все мои труды насмарку. Школа, дом, работа — все коту под хвост. Молодец, Серебряная!  — В Россию? — неверяще переспросила Маша. — Ты не можешь поступить так со мной, мама. Ты так не можешь. Женщина перевела загнанный взгляд с мужа на дочь, рыкнула и на столе лопнула большая стеклянная вазочка, полная мандаринов. Оранжевые фрукты покатились, попадали на пол, а тысячи осколков окропили белоснежную скатерть.  — Довольно с меня. Вы двое, я посмотрю, спелись. Пожалуйста, можете обвинять меня сколько угодно, но я права. Вы видите, что происходит в стране? Если Поттер прав и Сами-Знаете-Кто вернулся, то я лучше понищенствую в России. Тем более, там у нас есть тыл, род поможет нам.  — Роду наплевать, — отчеканил отец, слишком четко выговаривая каждую букву. — Твои сестры желают твоего приезда только из-за суда. Твои дяди слишком напыщенны и сварливы, чтобы помочь тебе просто так. Им всем от тебя нужно что-то, только ты, святая простота, этого не понимаешь, веришь в идеальную семью, идеальный мир, в котором вокруг тебя все должны скакать и плясать, лишь бы ты была довольна. Все, что ждет тебя в твоей идеальной России — бандиты в министерстве, рэкет, перестрелки под окнами особняка да огромные очереди.  — Там наш дом, — зло зашипела на него женщина.  — Наш. Дом. Теперь. Здесь, — вновь четко прорычал он, тыча пальцем в столешницу тумбы. — А ты — трусиха. Крыса, которая бежит с тонущего корабля. Что, «падающего подтолкни», Тань? Может, раз уж у них тут все так плохо, и вовсе к Волан-де-Морту присоединимся? Мать испуганно прикрыла рукой рот, услышав имя волшебника, но тут же вернулась к гневу, позабыв обо всем.  — А что, менять свою шкуру на их? Нет уж, я не для того жила, чтобы умирать за кого-то, ясно?  — А у меня ты спросила? — подала голос забившаяся в угол Мария. Отец и мать смерили ее недоуменными взглядами.  — Что?  — У меня ты спросила, готова ли я менять свою шкуру? Как ты там сказала? «Придется вырвать, как больной зуб»? Я совершеннолетняя, у меня есть темный муж! Я могу выбирать сама.  — Молоко на губах не обсохло, — фыркнула Татьяна. — Ни фамильяра, ни законченного образования. А темный муж твой — мальчишка, точно такой же ребенок, как и ты. Ярость застелила Маше глаза и она, выставив ладонь вперед, выпустила накопившуюся темную энергию на мать. Та отъехала назад на метр, словно движимая ураганным ветром, но потом, справившись с менее опытной дочерью, скинула проклятие.  — Я прямо вижу, какая ты взрослая у нас — пытаться стукнуть о стену старших. Да ты никогда не повзрослеешь, будешь жить с шилом в заднице, как и Чехов. Его дурная кровь. Навечно маленькая. Развернувшись, Мария выбежала с кухни, в мгновение одолела весь дом, стараясь не слушать то, что кричала ей вдогонку мама. Вылетела за двери. Погода со времени ее пробуждения только ухудшилась — повалил плотный, мокрый снег, ударил самый настоящий мороз. Проваливаясь ногами, одетыми только в носки, по самые икры в сугробы, ломая плотные корки наста, она побежала по склону, не разбирая дороги. Единственное, чего ей сейчас хотелось — потеряться в полях, остыть, заморозить болящее, пылающее огнем сердце. В голове стучало, кровь неслась по организму, питая ткани, согревая их. Халат развязался, его пояс воздушным змеем летел за ее несущимся телом, трепался за спиной. Открывшаяся кожа груди и живота, выглядывавшая из-под короткой майки, служившей верхом пижамы, в мгновение стала ледяной, красной. Когда непослушные ноги принесли ее к Норе, она ничуть не удивилась, а лишь легко, грустно усмехнулась, утирая мокрое лицо от слез и налипших комков снега. Всмотревшись, почти закричала, задрожала — в окнах горел теплый и уютный свет. Все же, здесь она чувствовала себя в безопасности. Скрип старого дома, примелькавшиеся стволы голых низких деревьев, полуразрушенный старый заборчик… Подбежав к двери, она заколотила в нее руками.  — Пожалуйста, откройте! Это Мэри Чехова. Пожалуйста. Внутри жилища послышались шаги и звонкий женский смех. В распахнувшемся проеме появился Билл. Он оглядел девушку пьяным взглядом, тепло улыбнулся.  — Мэри, с Рождеством тебя!  — Да, Билл… Тебя тоже с Рождеством. То, как хорошо было внутри домишки, заставило ведьму до боли закусить губу — уютный запах выпечки и дров, приятное тепло, удобные старые креслица, виднеющиеся в гостиной — все это напомнило ей о том самом лете. Лучшем лете в ее жизни. Вдруг с лестницы спустилась светловолосая, прекрасная девушка, облаченная в одно лишь одеяло. Она, нисколечко не стыдясь своего внешнего вида, подплыла к парню, обвила свободной рукой его предплечье.  — Билл, mon amour, это кто? А, подружка Джорджи?  — Да, Флер, это она. Только сейчас Чехова узнала в девушке участницу «Турнира трех волшебников», Флер Делакур. Она изменилась — будто стала старше выглядеть. Да и выпитый молодыми людьми алкоголь делал свое дело — ее лицо было непривычно раскрасневшимся, пьяно-веселым.  — Pardonne-moi, не признала. Ты чего-то хотела? Только сейчас Маша задумалась над тем, чего искала в Норе.  — Сколько времени, Билл? — неловко поинтересовалась она, пытаясь успокоиться, высушить проступившие на глазах слезы. Парень, качнувшись назад, запнувшись в одеяле Флер, осмотрел, прищурившись, часы.  — Половина восьмого.  — Отлично. Близнецы в штабе? Уизли растерянно почесал голову.  — Да, должны быть там. Постой, ты что, в одних носках? У тебя все в порядке? Рассеянно кивнув, она отмахнулась от его вопроса.  — Пустяки, я под согревающим заклинанием, — наврала. — Ладно, тогда не буду вас больше отвлекать. С прошедшим праздником, ребята.  — Au revoir, Мэри, — улыбнулась Флер. — Спасибо, что заглянула.  — Мэри, — позвал ее Билл. — Я надеюсь, что ты поймешь меня. Маме про нас ни слова, пожалуйста. Кивнув, девушка махнула ему на прощание и, обхватив свое дрожащее тело руками, бездумно трансгрессировала, совсем не опасаясь того, что ее заметят. Сжалась в комок, прокрутилась несколько раз, вновь появилась в тихом, безлюдном дворике Лондона. Всюду возвышались над ней дома — грязные, закопченные, с сотнями светящихся, пульсирующих светом окон. Где-то мигали огоньки на елях, где-то комнатушки освещал голубой экран телевизора. Залюбовавшись на это странное, завораживающее и пугающее одновременно зрелище, Чехова не заметила, как, пятясь, угодила в небольшую круглую клумбу, полную мокрой, склизкой земли. Носки тут же отяжелели, налились влагой. Грязь образовала слепки вокруг ее стоп, зачвакала, когда ведьма попыталась выбраться. Пошел дождь, совершенно путая девушку. Зимний вечер вдруг превратился в осеннюю ночь, промозглую, сырую и ветреную. Капли забарабанили по плитке тротуаров, по цинковым крышам.  — «На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце…» — голосило радио откуда-то из-за домов. Видимо, там располагалось очередное кафе, коих в этой части города было очень много.  — Да-да, — буркнула девушка, закутываясь в махровую ткань халата. — Это теперь мой самый нелюбимый праздник. Только сейчас до нее дошло, что выбегать из дома в одних носках, пижаме и халате было не лучшим решением. Тело трясло, темные волосы мокро липли ко лбу, а на щеках распускался лихорадочный, болезненный румянец.  — Господи, как же холодно, — сказала, еле переваливая одеревеневший язык во рту. — Какой же адрес был у того дома? Что я должна сказать? Воспоминания прошлого лета мелькали в ее голове, словно кадры диафильма, но в единую картину не складывались. Вот Джордж дает ей прочитать что-то на листе, вот сжигает.  — Да что же на чертовом листе? — завыла, сжимая разболевшуюся голову руками. — Что на листе? Осмотревшись по сторонам, она мечтала найти хоть одну лавку, чтобы лечь на нее и заснуть, а лучше умереть, но не нашла даже одинокого стульчика. Площадь была пустой, ее наполняли собой лишь черные, кованые фонари, которые почему-то этим «прекрасным» вечером забыли включить. Простояв под проливным ледяным ливнем еще с пятнадцать минут, Чехова совсем отчаялась вспомнить заветные слова, которые могли дать ей доступ к дому. Тем временем, ей становилось все хуже и хуже. Ноги перестали держать и она хлопнулась коленями на плитку, уперлась ужасно дрожащими руками в землю. Плач, вой, крики и проклятия, вылетавшие из ее рта, утихли, превратились в печальное сипение, еле слышное жалобное хныканье. Маше было уже все равно. Хотелось просто лечь и уснуть. Глаза закрывались и пекли, хоть она и встала буквально час назад.  — Ребенок, — послышался сверху нее родной голос. — Что же ты? Как же ты? За плечи рванули и она оказалась прижата к отцу.  — Папа… — ее голос был слишком слабым, чтобы он мог расслышать.  — Как же ты меня напугала. Больше никогда так не делай, ясно? Хорошо, что я знал, где искать. А если бы не знал? Что тогда? Николай подхватил ее под бедра и поднял, заставил обхватить свою шею, повиснуть на себе. От него исходило тепло и еле уловимый, домашний аромат хвойной древесины и фимиама.  — Подними ноги, ладно? Окоченели небось.  — Хорошо, — тихо проскулила, утыкаясь лицом в напряженную шею. Немного помедлив, достав из кармана брюк палочку, он быстро осмотрелся вокруг, произнес забытый его дочерью адрес. Серые дома тут же стали разъезжаться, между ними набухало, распрямлялось новое здание, старинный особняк, принадлежавший Блэкам. Как только дом встал на свое законное место, Николай поспешил взойти на протертое крыльцо, ткнул концом палочки в дверь. За ней защелкало, замки со скрежетом развинчивались, и, вскоре, она распахнулась, давая волшебникам проход. В коридоре было все так же темно, холодно и неприветливо.  — Блэк! — закричал Чехов, прижимая ослабшую дочь сильнее. — Блэк, быстрее! За стеной послышался звон стекла и голоса, бубнившие до этого, смолкли, сменились быстрым стуком шагов.  — Мерзкие грязнокровки! — скрипуче завизжал портрет матери Сириуса, распахивая перед собой тяжелые шторы. — Предатели рода! Обманщики! Старуха недовольно осматривала помещение, но, завидев Чехова и девушку, безвольно повисшую на его руках, удивленно вскинула брови.  — В моем доме убивают чистокровных волшебников! Представители знатного рода в беде, а вы ноги еле волочите! Тупицы, идиоты! Но выбежавшие в коридор мужчины не обращали на вопящую даму никакого внимания.  — Что с ней? — вскрикнул Джордж, пытаясь забрать девушку из рук мужчины. — Что произошло? Николай повиновался, расцепляя руки. Машу тут же схватил за плечи младший близнец, потянул на себя. Старший же подхватил ее под бедра, аккуратно прикрыл халатом оголившиеся ноги.  — Что с девочкой? — спросил Сириус, одетый в красивый, бархатный парадный костюм. — Несите ее в столовую, парни. Там свет ярче, можно будет осмотреть.  — Простояла на морозе голышом с полчаса, — уныло сообщил ему Чехов. — Это моя вина. Черт меня за язык дернул высказать ее матери все, что думаю.  — Мальчики, что случилось? — из дверей высунулась Молли и, увидев Марию на руках у сыновей, захлопотала, забегала туда-сюда, причитая. Близнецы же тем временем занесли ее в столовую. Джордж, усевшись на небольшое кресло, ютившееся в углу, уложил ее на себя, прижал горящее огнем лицо к своей груди.  — Бедная моя, маленькая моя, хорошая моя, зачем же ты так? Миссис Уизли, подбежав к ним, направила на Машу кончик палочки, зашептала очищающие заклинания. Грязь тут же отлипла от ее ног и ладоней, испарилась, будто вода на разогретой сковороде — с шипением и бурлением.  — Николай, от тебя я такого не ожидала. Как вы сумели довести бедную девочку до такого состояния? Ее же колотит.  — Без понятия, — мужчина, сев на стул, виновато спрятал лицо в ладонях, тяжело задышал. — Если бы ты знала, Молли, какие мысли лезли мне в голову, когда я ее в доме не нашел…  — Все прошло, милая, — тихо мурлыкал ей в ухо Джордж, покачиваясь, убаюкивая.  — Я… — тихо прошептала она. — Я люблю тебя.  — А я тебя, — усмехнулся парень, поглаживая ее дрожащее тело через халат, стремясь подарить хоть сколько-нибудь тепла.  — Надо растереть спиртом, — подсказал вошедший в помещение Сириус, справившийся с голосящей матерью. — У нас была водка где-то в запасах.  — Да, верно, — согласился Фред. — Я сейчас. Джордж, пока раздень ее. Кивнув, парень приподнял девушку над собой. Она, чуть отогревшись в его теплых руках, более устойчиво встала на ноги, окинула взглядом собравшихся в помещении людей. Папа все еще закрывал лицо руками. Миссис Уизли обеспокоенно носилась из комнаты на кухню, расставляла на столе чашки, блюда с пирогами. Сириус, выглядывал из покрытых копотью окон на улицу, рассматривал что-то.  — Николай, вас не видели? Не было хвоста?  — Нет, — уверенно ответил мужчина, откидываясь на спинку. — Ни одного подозрительного человека. Может, у них тоже праздничные ужины? Даже у таких отъявленных злодеев должны быть семьи, с которыми тем хочется побыть на Рождество.  — Мы сейчас тебя согреем и выпьем чаю, хорошо? Вон, мама расставляет посуду. Попьем горяченького и ляжем в кровать. Я тебя отогрею, — мягко уговаривал Марию Джордж, стягивая с ног промокшие насквозь шорты. За ними на пол полетели халат и носки.  — Не надо майку снимать, — прошептала. — Под ней ничего нет.  — Как скажешь. Хорошо, — согласился парень. — Звучало бы невероятно сексуально, если бы не ситуация, в которой мы с тобой находимся, верно? Эх, где же он? Фред, ты скоро?  — Бегу, — отозвался близнец, на ходу откупорив пробку прозрачного графина. Резко пахнущая спиртом жидкость защипала, попав на кожу Чеховой — на коленках после падения на тротуар остались маленькие ссадины. Усиленно растирая ее по бедрам, рукам, спине, Фред тихо ругался себе под нос:  — Я всегда знал, что ты сумасшедшая. При любом удобном случае пытаешься погибнуть.  — П-п-прости, — мелко вздрагивая плечами, произнесла она. — Б-больше не буду.  — А о Джордже ты подумала? Как бы он жил без тебя, если бы ты замерзла там насмерть?  — Мальчики, согревающее заклинание, — подсказала им миссис Уизли, закончившаяся со сборами стола.  — Да, — кивнул ей младший сын. — Знаем. В дверях показались испуганные лица Джинни, Гермионы, Гарри и Рона.  — Что здесь происходит? Шум на весь дом стоит… Мэри! — воскликнула Уизли. — Что с тобой?  — Под дождь попала твоя подружка, — улыбнулся ей Сириус, закуривая трубку. Кольца тонкого, приятно пахнущего вишней дыма плотно окутали мужчину, почти скрывая от посторонних глаз.  — Фред и Джордж, это вы виноваты? — сердито спросила Гермиона у скачущих вокруг Чеховой братьев.  — Ага, как же, — ворчливо пробубнил Джордж. — Вместо того, чтобы задавать дурацкие вопросы, лучше бы принесли ей что-то теплое. Маша, стуча зубами, криво улыбнулась подругам и растерянно стоящим за их спинами парням.  — В-все в порядке, спасибо. Тогда Рон, прокашлявшись, снял с себя теплый вязаный свитер, пестреющий желтой буквой «R» на груди, подошел ближе к ней, протянул, стыдливо краснея и отводя взгляд от полуобнаженного тела русской.

***

—…И вот, тогда ему стало хуже. Мама ужасно ругалась из-за того, что тот согласился на магловский способ лечения, но папа говорит, что она ничего не понимает в колдомедицине, и даже стажеру виднее, помогают швы или нет. Джинни, развалившись на небрежно заправленной кровати Фреда, рассказывала неосведомленной подруге всю историю болезни Артура и подкидывала вверх небольшой резиновый мячик синего цвета, тут же ловя, перехватывая его рукой. Так она готовилась к отборочным в команду Гриффиндора по квиддичу.  — А потом мы встретили в больнице Локонса, представляешь, Мэри? А, ты же, наверное, совсем не знаешь про него… — растерянно предположила разместившаяся рядом с Джиневрой Гермиона.  — Верно, не знаю. Ужасный холод отпустил Марию только после того, как близнецы наложили на нее двойное согревающее заклинание, а их мать заставила ее выпить целый литр горячего чая с имбирем и медом. И теперь, закутавшись в пуховое одеяло и прижимаясь всем телом к теплому Джорджу, она медленно погружалась в полудрему.  — Мало того, что папа маму расстроил этими швами, после, когда она вернулась домой, сова Перси принесла ей его свитер. Без записки, представляешь? Близнецы ее так долго успокаивали… — Джинни повернулась на бок, внимательно осматривая подругу. — Хорошо, что вы помирились с мамой, Джордж. Она очень переживала из-за вас.  — Угу, — кивнул ей парень, нежно целуя Чехову в лоб. — Что-то Фреда долго нет, может?.. Словно услышав его слова, Фред с громким хлопком двери появился в комнате. На его плече повисла сумка подруги, так и не раскрытая ей по возвращении домой.  — Твои продолжают кричать, — сказал он ведьме, укладывая пожитки в ноги брату. — Новая тема для скандала — ты. Решают, кто из них чуть не угробил тебя.  — Прекрасно, — насупилась девушка.  — Все так плохо, Мэри? — участливо спросила у нее Грейнджер, поднимаясь с кровати, на случай, если Фред тоже захочет лечь. — Прости, я не знала, что у тебя дома…  — Я и сама не знала, что все дошло до такого… Поджав губы, Джордж прикрыл глаза. Ему больно было слышать, что мир девушки, ее гавань спокойствия, ее семья оказалась разрушена. «Что, если бы с моими родителями такое случилось?» — на миг представил он, но тут же отогнал дурные мысли. Фантазировать на эту тему было слишком тяжело.  — Хочу получить свой подарок, — вдруг сдавленно проговорил Фред, отлипая от фляжки с веселящим зельем. — За чем я мотался к тебе домой? Его слова могли показаться кому-то эгоистичными и детскими, но все, присутствующие в спальне близнецов, поняли, к чему он клонил. Сменить тему получилось очень тонко, почти незаметно.  — Да-да, я уже и забыла об этом. Найди их там и раздай всем, пожалуйста. Я из-под одеяла и носа не покажу. Пожав плечами, рыжий с визгом расстегнул молнию, залез руками в сумку.  — Ах, очаровательно! Это, должно быть, мне? — спросил он, вытягивая из недр вещевого свертка небесно-голубые девичьи трусы. Комната наполнилась громким, непринужденным смехом. Джордж нахмурился и собирался было высказать брату за неуместную шутку, но, увидев, как порозовела Маша, увидев ее губы, растянувшиеся в улыбке, смолчал.  — Ладно, шутки в сторону. Где тут наши подарки?  — Чуть правее, отделены штанами.  — Все, вижу. Первым он достал пятнистое, коричнево-черное перо для Гермионы, которое та тут же опробовала в руке. Следом показались пряники Джинни.  — Спасибо, Мэри! — одновременно воскликнули они, подлетая к подруге, чмокая ту в раскрасневшиеся щеки. За ними получили свои пижамы близнецы. Фред тут же принялся скидывать с себя одежду, чтобы примерить обновку, чем невероятно смутил Грейнджер. Джордж же остался лежать неподвижно.  — А ты почему не переодеваешься? Не понравилась? Он улыбнулся, смотря на ее озадаченное лицо, мягко поцеловал в кончик аккуратного носа.  — Не хочу от тебя уходить. А то, как сядет на меня пижама, можно и на Фреде посмотреть. Спасибо тебе, — Джордж пригладил мягкую клетчатую ткань пальцами. — Надену этой же ночью. Здесь голым не поспишь — по особняку гуляет такой сквозняк, что я вспоминаю… Он запнулся под злым взглядом брата, понявшего, что тот хочет сказать про их квартиру.  — Что вспоминаешь? — недоуменно поинтересовась Джинни, откусывая от пряничной ели внушительный кусок.  — Да, Джорджи, что ты вспоминаешь? — язвительно спросил у него брат, застегивая мелкие пуговицы на пижамной кофте.  — Вспоминаю… Эм… Как холодно было в Норе, особенно осенью.  — Да, — согласно кивнула его сестра, совсем не понимая, что от нее только что удачно скрыли тайну. — Там, и правда, постоянно летал ветер. Двери хлопали так, что весь дом посреди ночи просыпался. Показав близнецу большой палец, старший подошел к старинному зеркалу и покрасовался обновкой.  — Вот каков красавец, — подмигнул собственному отражению. — Мэри, спасибо. В такой пижаме хоть на бал. Чехова рассмеялась, утыкая лицо в грудь Джорджа. Представила, как нелепо смотрелся бы ее друг в пижаме среди дам и кавалеров в парадных фраках и платьях.  — А ты? Ты уже пробовала пользоваться моим подарком? — спросила Гермиона. Маша вспомнила надоедливый блокнот-планировщик, выкрикивающий мотивационные фразы каждый раз, когда его открывали, и мелко вздрогнула. Но на этот раз не от пробирающего до костей холода, а от ужаса.  — Да, он просто супер… — соврала, переводя взгляд на усмехающуюся Джинни. Та знала, что подарки старосты Гриффиндора бывают, мягко сказать, экстравагантными.  — Тогда настал наш черед, — улыбнулся Фред, залезая в шкаф, торжественно вынимая из него не очень толстую книгу, переплетенную ярко-красной тканью.  — Мы старались, — предупредил девушку Джордж, чуть привставая, давая той возможность разглядеть подарок со всех сторон. Лишь тогда, когда книга попала в ее руки, русская поняла, что это — альбом, полный чудесных колдографий авторства братьев. На его страницах прятались все самые прекрасные моменты их жизни. Ночевки с поеданием попкорна, вечеринки, прогулки — такую концентрацию чистых, светлых эмоций она никогда еще не держала в своих руках. И этот альбом, полный колдографий, сработал лучше «укола энергии», лучше всякого веселящего зелья. Проблемы тут же отошли на второй план, сердце радостно забилось, под кожей растеклось тягучее тепло.  — Это… Чудесно, ребята, — улыбнулась девушка, заключая в объятия сначала сидящего с ней Джорджа, а затем — подлетевшего к ним Фреда. — Именно этого мне и не хватало.  — И еще кое-что, братец, — напомнил старшему Джордж, и тот, согласно кивнув, отстранился, снова полез в шкаф.  — Думали тебе это потом отдать, когда узнали, что ни писать, ни видеться не сможем, но теперь… Это, в общем, от наших родителей. С праздником. Перед ней на одеяло упал фирменный свитер семьи Уизли, теплый и уютный, чуть большего размера, чем нужно. Он был изумрудно-зеленым, с милой желтой буквой «M» на груди.  — Мне миссис Уизли такой же подарила, — обрадованно отметила Гермиона. — Только другого цвета.  — А нам достались два отличных шарфа, — усмехнулся Фред.  — Которые мы никогда не наденем, потому что они короткие, — дополнил его слова Джордж, лучезарно улыбаясь. — Только маме не говори. Маша стянула с себя свитер Рона, и, немного запутавшись в рукавах, надела подарок. Кожу тут же заколола шерсть.  — Спасибо, очень красиво.  — Плечи не на месте, — придирчиво решил Фред, осматривая подругу.  — Это не важно. Главное — что он сделан специально для меня. И эта буковка…  — Да уж, — улыбнулся Джордж. — Теперь мама нас никогда не перепутает — всем раздала по опознавательному знаку. Рассмеявшись, Маша протянула аккуратно сложенную одежду Рональда Гермионе.  — Отдашь ему, ладно?  — Конечно. Только не думаю, что они с Гарри и Сириусом закончат играть в волшебные шахматы раньше трех ночи. Знала бы ты, с каким трудом они встают после этих ночных посиделок…  — И после славного вина, которое Сириус им предлагает каждый раз, — усмехнулся Фред, ложась на кровать к подруге и брату. — Хоть бы раз мама их увидела — Блэку бы не поздоровилось. Это вам не дементоры, от Молли Уизли просто так не улизнешь. Несмотря на веселую, радостную обстановку, Мария загрустила. В уголках ее глаз стали собираться слезы, а нижняя губа задрожала. В этой нежной семейной атмосфере было особенно больно понимать, что ее дом больше никогда не будет таким. Перемену ее настроения заметил младший близнец. Он тут же приподнял ее лицо за подбородок, всмотрелся в печальные глаза, в свете тусклой старинной люстры отливающие болотной зеленью.  — Что случилось, милая? Что-то не так? Все напряглись, обращая на них все свое внимание.  — Я должна кое-что рассказать вам. Не знаю, какой будет ваша реакция, мальчики. Близнецы заметно напряглись, сжали брови. Не хватало им еще одной дурной вести за сегодня.  — Смелее, Мэри, — подбодрила ее Джинни. — Уверена, что они поймут.  — Мама хочет вернуться в Россию и забрать меня с собой. Ее слова прозвучали так быстро и стремительно, что их смысл не сразу дошел до сидящих в комнате друзей.  — Что? — переспросил Фред.  — Ты не услышал или не понял? — раздраженно закатила глаза Чехова. — Она собирается забрать меня назад. Возникшее после ее слов безмолвие начало душить всех окружающих. Каждый хотел поделиться своими мыслями, в голове каждого вертелись тысячи мнений, но вот сформулировать их никто не мог. Первой сдалась Гермиона:  — А сама-то ты хочешь этого? Лицо Марии стало изумленно-обиженным.  — А ты как думаешь? Хочу ли я этого? Знаешь, сколько раз мне написали мои старые друзья за это время? Ноль. А сколько всего у меня произошло с вами? Куча историй, куча чувств. Я нашла в вас настоящих друзей. Джордж… Фред… Я не встречала людей, что были бы ближе мне. А ваша рыжеволосая семейка — настоящее чудо. Здесь я впервые почувствовала себя по-настоящему счастливой, нужной, живой. Я, черт возьми, выучила столько новой магии, что никому из наших этого и не снилось. И теперь, после всего, что произошло со мной за эти годы, я могу хотеть вернуться? Все смотрели на нее внимательно, слушали, не перебивая, ее длинный и чувственный монолог. Когда же она остановилась, чтобы поразмыслить над сказанным, Джинни вскочила с соседней кровати и плюхнулась к ней, стискивая русскую в крепких объятиях.  — Не смей говорить, что уедешь, слышишь? Кто бы тебя еще отпустил…  — Верно, — хмыкнул Фред, кладя тяжелую, теплую ладонь на плечо ведьмы. — Если твоя мать будет тянуть тебя за руку, я обязательно возьму тебя за вторую и буду тянуть еще сильнее.  — Ты туда больше не вернешься, в тот твой дом, — заверил ее Джордж, оплетая обнявшихся девушек руками. — Останешься здесь до конца каникул, а после школы мы заберем тебя… Куда-нибудь, ясно? Только не туда. Я не могу тебя потерять. Влага, стоявшая в глазах, хлынула по ее щекам, делая рыжие волосы прижавшейся к ней Джинни мокрыми.  — Ребята… — только и смогла прошептать Мария, улыбаясь сквозь слезы.