Звезды и подсолнухи

Казалось, что побег Сириуса Блэка не обсуждал только ленивый. «Как же так? Сбежал прямо из-под носа у Сами-Знаете-Кого! Второй раз, а в первый раз сбежал из Азкабана», — вполголоса, не скрывая страха, шептались сплетники, вчитываясь в движущиеся страницы «Ежедневного пророка», разнося новости среди соседей и родственников, прикуривая в обеденные перерывы на работе. Это все казалось злой насмешкой. Вот он — хилый и едва передвигающийся, заперт в больнице Святого Мунго и дожидается полного своего выздоровления, смотрит на зевак с фотографий «Пророка» блеклым отсутствующим взглядом. За грядущим выздоровлением должен следовать жестокий, но справедливый суд, который бы точно приговорил Блэка к смерти. И вдруг — пустая палата, свищущий ветер, развевающий белоснежные занавески, да тарелка рождественского обеда, которую Блэк насмешливо оставил нетронутой. Как он мог удрать? Как удалось играть больного и изможденного, скрывая истинные силы? Как министерство могло вновь профукать самого опасного преступника магической Британии? Ответы на все эти вопросы также заняли умы молодых колдомедиков и медсестер, почти полностью вытесняя из них заботы о прОклятых больных. Каждый предлагал свои идеи: Блэк мог выпрыгнуть в окно, мог пробраться по воздушным шахтам, просочиться в холл под прикрытием одного из врачей или же в пересменок, когда за ним не очень-то и следили. Но никто не находил достаточно весомых фактов, подтвердивших бы одну из теорий. Разговоры текли будто бы лишь для того, чтобы в воздухе не повисало напряженное, стыдливое молчание, ведь каждый чувствовал себя причастным к этому злосчастному побегу. Мария и Эдриан, попадая на такие собрания, обычно старались как можно скорее перевести тему. Выходило не всегда гладко. Краснея и бледнея, они несвязно мямлили: «Хватит обсуждать всякие глупости, займитесь делом», или пытались рассказать о том, какая погода накроет Лондон к концу февраля. Слыша в ответ от коллег шутливые «Наверняка это вы помогли ему бежать», их спины моментально покрывались холодным потом, но основательных поводов для беспокойства не было. Их план, на удивление, сработал замечательно, никто и допустить не мог, что Сириус испарился из палаты их стараниями. Однако радостнее всего для Марии было недоумение Пожирателей. Да, под Новый год они подослали к ней хиленького мальчишку Стэнли Шанпайка, чтобы тот разобрался в этой ситуации. Он запугивал ее так и эдак, обещал срок или же награду за то, что она сознается, но… У него, черт возьми, даже не было метки. Обвести зашуганного растяпу вокруг пальца не стоило Чеховой ничего. Состроить совершенно невинное выражение моськи, испуганно рассказать в деталях подробности того дня, искусно обходя палату бывшего «купольника» — раз плюнуть. Шанпайк, хмыкнув, с очень важным видом удалился прочь из кабинета, в котором проходил допрос. На этом проверки кончились. Министерство сочло побег выходкой одного из открытых членов Ордена Феникса, предположило, что исчезнувший одним утром Кингсли Бруствер причастен к этому происшествию. Все же, Сириус был крестным Гарри, а значит, имел ценность для всего сопротивления. В этом Пожиратели были правы. Заполучив одного из своих членов назад, Орден будто бы расправил спину, возродился из пепла как птица, название которой он носил. Молодые борцы часто обращались к вернувшемуся в их ряды волшебнику за советом или помощью, и тот с радостью обучал их, командуя из кресла-каталки. Татьяна была не очень-то рада скоплениям народа в своем доме, но и слова не смела сказать. Только бегала вниз-вверх по лестнице, встречая у ограды все прибывающих и прибывающих учеников. Как бы Сириус не храбрился, не старался быть на одной волне с молодыми людьми, всем было заметно — он оправился от проклятия не до конца. Когда все его тело сводило судорогой от малейшего магического перенапряжения, или тяжелое дыхание начинало перебивать натруженные вздохи тренирующихся, его слабость и беспомощность были как никогда заметны. И Мария делала все, чтобы исцелить его, хоть немного восстановить утраченные функции измученного темной магией организма. Копалась в древних книгах семьи Серебряных, изучала записи дедушки, просматривала все современные колдовские справочники, которые могли хоть что-то дать. Нескончаемые мази и припарки варились аж в двух котелках одновременно — расход ингредиентов на одного лишь члена Ордена частенько ужасал ведьму. А порой приходилось даже воровать зелья из больницы, ведь варить их с нуля времени совершенно не оставалось. Девушка чувствовала, что проигрывает в гонке с недугом, но каждый раз удивляла саму себя, отбрасывая в сторону моральные принципы и страх попасться. И в тот сумрачный февральский вечер Чехова точно знала, что за украденную ампулу обезболивающего зелья Хайд ничего не сделает ей. Она даже не разозлится — тут же поймет, для кого она предназначена. Страшно было попасться кому-то из не посвященных: медсестрам или же другим целителям. Кражи точно бы приписали к побегу Сириуса или к помощи «кому-то не тому». Поэтому, крепко зажимая небольшой флакончик между пальцами, Чехова осторожно скользила по коридору от кладовой до ординаторской. Мягкий ночной полумрак, разбавленный лишь редкими огоньками настенных светильников, придавал ей скрытности. Таиться в тени, выжидая, пока очередная любопытная медсестричка уйдет в палату, было куда удобнее. Ей оставалось совсем ничего. Зайти за поворот, пробраться мимо сестринского поста, юркнуть в комнатушку, к шкафу, а там — спасительная мантия с глубокими карманами, которая скроет позор ее кражи. Но до нее еще минута таким же тихим шагом. Сердце стучало загнанно, шустро тарахтя о ребра. Она ощущала похожее, сбегая к друзьям с нудных уроков частных учителей в России. Испытывала почти то же, пробираясь по темным пустым коридорам Хогвартса вместе с близнецами, чтобы сотворить очередную пакость слизеринцам. Но теперь в страхе не было подмешано азарта и задора. Только сожаление, что в нынешней ситуации других вариантов нет. Когда дверь ординаторской уже маячила у нее перед глазами, а ноги сами собой перешли на полубег, ее окликнули сзади. В хриплом, взбудораженном «Мэри!» без труда узнался голос испуганного до чертиков Эдриана Пьюси. Он был достаточно далеко от нее, возможно, на том конце, у лифтов. Вздрогнув всем телом, злобно прошипев ругательство на русском, Мария тут же поспешила на зов, сжимая флакон в руке еще сильнее. Как и ожидалось, Эдриан ждал ее у лифтов. Лицо парня было полностью белым, кое-где покрытым блестящими капельками испарины. От желтого халата исходил омерзительный смрад гниения и легкий, почти незаметный травянистый запах «успыляющего» зелья. — В чем дело? Я несла кое-что в ординаторскую. Сам знаешь, для кого. — Это все подождет, я тебя уверяю. Случай… Не знаю, как описать. Удивительный и ужасающий. Оба слова подходят. Мелко дрожа, Эдриан утер лоб тыльной стороной ладони, скосил глаза на напарницу. — Что произошло? Зацепило кого-то из наших? — Нет, не из ваших, — отмахнулся он, выделяя последнее слово особенно сильно, в который раз показывая, что никакого отношения к Ордену не имеет. — Мужчина, около сорока пяти. Вроде бы даже не отсюда, выглядит экзотично, говорит… Хотя, он совсем не говорит, кричит только. — Кричит? — глаза девушки удивленно блеснули в полумраке ночного коридора. — Точнее, кричал. Пока я не влил ему полную бутыль «Сна без сновидений», вопил на весь холл. Слышишь? — Пьюси указал на дверь лифта. Маша прислушалась, но не услышала ничего, кроме лязга работы волшебных механизмов за закрытой дверью. — Ничего не слышно, правда? Это только потому, что он в отключке. Я постарался. — Все, хватит рассказывать мне, какой ты крутой герой. Давай об анамнезе. Ты ведь за этим меня позвал? Чтобы я помогла? Словно показывая, что делает ей одолжение, Эдриан пожал плечами. Рука привычным нервным жестом расчесала спутанные черные волосы. — Конечно, за этим и позвал, но… Не уверен, что даже ты мне можешь помочь с ним. На вид проклятие очень редкое. Даже и не знаю, чем оно может быть обусловлено. Артефактов с ним не прилагалось. Мужчина, который доставил больного, что-то невнятно твердил про неосторожность… Вот и думай — проклятое варево, вещичка из «Горбин и Бэркес» или стишок на латыни из загадочной книжонки. — Хорошо, я все же попробую его осмотреть, — участливо кивнула Маша, пытаясь поймать мечущийся взгляд друга. — Какие симптомы? Парень печально усмехнулся, вновь хватаясь рукой за волосы. — Пожалуй, все и сразу. Внутренние деформации, боли, язвы по всей поверхности кожи, странный цвет… — Ого, — Чехова почтительно причмокнула губами, по-врачебному сухо рассуждая с самой собой. — Что могло столько бед натворить? Что-то местное? Или привез из своей страны? — Потому я тебя и позвал. Одна голова хорошо, а две… Может, что-то да сообразим, — кивнул Эдриан, становясь все более сосредоточенным с каждой секундой, осознавая, что лифт вот-вот доставит на их этаж пациента. Долго ждать не пришлось. Скоро раздался оглушительно громкий в ночной тишине щелчок, и двери волшебного лифта распахнулись. На носилках, поддерживаемых в воздухе магией, парил немолодой мужчина. Иностранца в нем выдавала несоответствующая сезону яркая одежда, почти голое тело, да азиатский разрез глаз, сейчас прикрытых в беспокойном сне. Кожа его приняла синюшно-фиолетовый оттенок, словно спелая слива. Там и тут на теле блестели пятна открытых мускулов, истекающие не то сукровицей, не то гноем. Теперь Чехова поняла, откуда родом зловоние, приставшее к одежде Пьюси. Стоило санитарам вынести носилки из лифта, как коридор заполонил смрад, походивший одновременно на трупную вонь и запах горелой шерсти. Испуганно отступив на пару шагов от больного, Чехова жестом указала санитарам на нужную палату. Сказать что-то она была не в силах, так сильно удивил ее прибывший пациент. Лишь отстав от процессии на несколько шагов, она смогла продышаться, обратилась к напарнику: — Я не знаю, что с ним. Это похоже на Кислотное проклятие, но от него… Старые боги, от «кислотных» не так воняет. Я думала, что в обморок упаду… — Не все так плохо, не преувеличивай, — фыркнул Эдриан, подхватывая Марию под руку, словно боясь, что та отстанет от него, откажется помочь. — Обыкновенные язвы. Пахнут соответствующе. — А как же тот странный душок? — Какой? — Словно дохлого петуха, полежавшего пару недель на июньском солнце, сожгли с клювом, гребнем и перьями. — Я такого не заметил, — отмахнулся Пьюси, пропуская даму в палату первой. Легко покачивая палочками, санитары уже перекладывали мужчину на заправленную кровать для осмотра. Неяркий свет настольной лампы, оставленной для спокойствия спящих больных, не позволял рассмотреть пораженные участки как следует, потому Эдриан, поблагодарив санитаров, сдвинул ширмы, ограждая их троих от остальной палаты. Зажег на кончике палочки яркий холодный огонек, устремляя его прямо в открытые раны. От вида движущихся мышц, не прикрытых кожей, у Марии комок подошел к горлу. — Эдриан, уверен, что он не «купольный»? Не зря они его в общий зал?.. — Исключено, — фыркнул парень, с интересом разглядывая появление все новых и новых язв. — Его привез мужчина, по всей видимости, его друг-иностранец. Пока он тащил его до больницы, проклятие не перекинулось. Купол не нужен. Это же очевидно. Чеховой ничего не было очевидно. Как ни старалась она приблизиться, рассмотреть, сопоставить симптомы с одним из видов проклятий в памяти — ничего не выходило. Ведьма впервые ощутила себя такой потерянной, глупой и бесполезной при осмотре. От едкого зловония в глазах начинали собираться слезы, а сознание стало спутанным, как после бессонного ночного дежурства. Казалось, что запах забирается ей под кожу, навсегда поселяется в собранных в хвост волосах, щекочет сладковато-гнилостным и без того раздраженные рецепторы. Хотелось уйти, забыть об этом странном мужчине, спихнуть его кому угодно — Пьюси, Хайд, да хоть сестрам с поста. Прийти домой, лечь в ванную и тереть всю себя губкой до тех пор, пока кожа не станет красной и не очистится. «Я никогда уже не смогу отмыться от этого запаха», — гудела навязчивая мысль в голове, заставляя отступать от кровати больного к самому краю ширмы. Тошнота подкатывала волнами, с каждым разом игнорировать ее становилось все труднее. Мария старалась глубоко и медленно дышать ртом, повернув голову от ужасающего тела. Но с каждой секундой казалось, что чем больше она пытается абстрагироваться от этого всего, тем сильнее сознание вытесняет из головы все другие мысли, выводя вперед отвращение к ужасным ранам иностранца. И стыд — за себя, ведь врач не должен так реагировать. — Мэри, ты… — Я пойду, позову Хайд. Тут мы не справимся, дело серьезное, — наконец, признав свое поражение, выплюнула она. Пьюси даже опомниться не успел, как с другого конца палаты раздался тихий скрип входной двери. Напарница успела сбежать. Хайд, к сожалению Марии, нашлась довольно быстро — она заседала в своем кабинете, сражаясь с кипами бумажных отчетов. Чехова надеялось, что удастся хоть немного прийти в себя, прогуливаясь по коридорам ночной больницы, но глава отделения тут же отозвалась, потянула ее назад в палату. По пути они молчали, был слышен лишь мерный цокот каблучков по каменному полу, да шорох ветвей о старые больничные окна. Молчание показалось русской странным и неуютным. Обычно в такие моменты Оливия с энтузиазмом рассуждала о том, что за проклятие их ждет, как провести лечение достаточно эффективно. А теперь — напряженное безмолвие, тихие усталые вздохи. Вдруг Мария вспомнила про зажатую в руке сыворотку, все это время холодившую ее стеклом ампулы. «Что, если она мелькнула в свете лампы, и Хайд догадалась о моем воровстве? Вдруг из-за этого она разозлилась, и теперь?..» — Мисс Хайд, я тут… — Мэри, не сейчас. — Я хотела сказать, что взяла сыворотку из кладовой. Вы понимаете зачем. Мне жаль, что приходится так поступать, но у меня правда нет другого выхода. Он восстанавливается, но медленнее, чем мне бы хотелось, и я… Нервно фыркнув, Оливия остановилась, строго осмотрела лицо подопечной. Стальной взгляд лишь мельком коснулся зажатой в кулак руки. — Я не против такого решения вопросов, если это не переходит границы. Ты берешь разумно. Можно представить, будто «купольный» все еще у нас, и мы делаем все, чтобы поставить его на ноги. — Тогда… Я не понимаю, мисс Хайд. Почему вы молчите? — Раздумываю. Ты ведь раньше не прибегала ко мне вот так, спустя пару минут осмотра. Что-то произошло? Что-то напугало тебя? — Я… Просто, думаю, мы не справимся без вас. Пьюси не знает, чем обусловлено проклятие, пытается уловить иные симптомы… Но, думаю, мы с таким еще не сталкивались. Такого я не видела ни в одной книге. Развернувшись, Оливия сменила быстрый шаг на бег. Голова Чеховой все еще шла кругом, потому она бежать не решилась. Шла медленно и опасливо, все ожидая вновь почувствовать смрад, так сильно оказавший на нее влияние. Зайдя в палату, она лишь уверилась в своих догадках. Ощущение затхлости, тошнотворной спертости усилилось. В горле опасно булькнуло, заставляя прикрыть рот рукой. — Что с ним, Пьюси? — полушепотом, чтобы не будить пациентов, спросила Хайд. — Все так плохо? Мария не решалась взглянуть на пациента. Синий огонек «Люмоса» пускал по тканевым ширмам тяжелые тени, благодаря которым она отчетливо видела каждый шаг коллег. Вот Оливия опускает лицо к самому туловищу больного, чтобы оценить язвы. Вот Пьюси указывает на что-то в районе его головы, и заведующая отделением проклятий тут же обращает на это свое внимание. Эдриан пожимает плечами — Хайд спросила его о чем-то вполголоса. Судя по тону, вид мужчины не так сильно испугал ее. Скорее, заинтересовал. — Мэри, — Оливия, очевидно, хотела, чтобы та заглянула к ним, но сил сдерживать свое отвращение почти не оставалось. Чехова сделала вид, будто ее слишком увлек отблеск лампы в темном окне, но долго валять дурака не вышло. Оливия выглянула за ширму и одним лишь взглядом заставила ее раскаяться, шагнуть за ограждение. Дела у пациента обстояли куда хуже, чем она ожидала. Теперь кожа его начала отливать синюшно-черным, будто под ее покровом разливались огромные кровотечения. Веки надулись, делая глаза похожими на перезрелые, рыхлые абрикосы. На шее вздулась артерия, тонким проводом уходя под всклокоченную яркую одежду. Запах усилился, теперь она отчетливо чувствовала в нем нотки брожения. Пациент гнил заживо, но почему-то никто из колдомедиков не бил тревогу. Хайд и Пьюси стояли и по-заговорщически улыбались. — Как вы думаете, Мэри, что с ним? — спросила Оливия, хитро уводя вверх брови. — Неужели не узнали? — Если бы я знала что с ним, я бы не звала вас, — уныло вздохнула Маша, всеми силами отводя взгляд от иностранца. Его мышцы под разверзнутой кожей все еще гадко пульсировали, а запах тошнотворно щекотал в полупустом желудке. — Ну же, давай, — ухмыльнулся Эдриан, попутно накладывая на больного какое-то невербальное заклинание. — Мы читали об этом пару месяцев назад. Как ты можешь не помнить? — Я не понимаю, о чем ты. — Хорошо, — Пьюси, кивнув на самую широкую язву, снисходительно улыбнулся. — Осмотри ее. Да подойди же ты ближе, Мерлин великий! Честное слово, Чехова, как на первом осмотре! Чехова, пристыженная другом и наставницей, несмело шагнула вперед. Склонилась над блестящей язвой и вновь ощутила, как сознание становится спутанным, а отвратительный запах пробирается внутрь черепной коробки, заставляя забыть обо всем. — Я… — Да посмотри же! Видишь, какой вид приобретают раны, когда только появляются. Мэри, смотри… Она честно пыталась смотреть, но перед глазами вдруг откуда-то появились яркие красные пятна, полностью закрывающие обзор. — Мэри, когда края такие, значит, язвы застойные. В таком случае следует исследовать сердце… — Эдриан с энтузиазмом рассказывал ей о том, как больной сумел подцепить проклятие, но девушка слышала его, словно через толщу воды. Чернеющая кожа прямо перед ее глазами, раны, синеющий кончик палочки Пьюси, тонкие пальцы Оливии, укладывающие на поражения смоченные зельем бинты… Мир закружился, затанцевал из стороны в сторону. Следующим, что увидела Чехова, стал выбеленный потолок ординаторской, теплые рассветные лучи за наглухо закрытым окном, да обеспокоенное лицо Пьюси, хмурое и задумчивое. Ведьма пришла в себя с громким вздохом, вскакивая с диванчика, хватаясь за плечи напарника с такой силой, что кости под ними опасно затрещали. Ощущения были такими, будто ее снова утопили и оживили — во рту чувствовался привкус тины, а легкие почему-то отказывались работать в полную силу. — Где я? Что случилось? — Эй, это ты лучше скажи, что случилось, — просипел он, сдирая девичьи пальцы со своих плеч. — Ты напугала нас. Свалилась в обморок прямо посреди осмотра. Слава Мерлину, не на пациента! Если бы я не успел подхватить тебя… — Быть не может, — выдохнула она. Тошнота подступила к горлу с новой силой, стоило вспомнить последние минуты. Видя позеленевшее лицо подруги, Пьюси попытался вновь уложить ее на диван. — Если честно, я тоже не думал, что простое проклятие крови, пусть и видоизмененное, может так вывести тебя из себя. Раньше ты справлялась с такими на раз два. — Крови? — в глазах Чеховой проскользнул ужас. — Чепуха! Никогда не видела, чтобы проклятия крови так омерзительно выглядели. Он гнил заживо, Эдриан! — Послушай… — Нет-нет-нет, это какая-то ошибка. Наверное, это что-то неизведанное, что он привез из родной страны. Проклятия крови не могут… — Послушай, — Эдриан тяжело опустил руку на ее грудную клетку, все же вдавливая в диван, заставляя обратить на него внимание и успокоиться. — Это однозначно видоизмененное проклятие крови. То самое, о котором мы читали пару месяцев назад. То самое, которое повышает кровяное давление. Вспоминай, Чехова, давай. Пациент отекает, испытывает трудности с… — Язвы! На нем были язвы! — Язвы застойные. Проклятие оказалось довольно сильным, это нас и спутало. Видать, оно было заключено в артефакт, а его с собой дружок прихватить не догадался. Или испугался. Мы уже послали наводку в министерство, на место происшествия вышлют специалистов. — Но он гнил! — не собираясь уступать, прошипела Мария, сбрасывая руку парня с себя, резко вскакивая. Перед глазами тут же заплясали мушки, и странный привкус, стоявший во рту, усилился. Ей едва хватило времени, чтобы вбежать в смежный с ординаторской туалет, перед тем, как ее вывернуло. — Мэри. Я не буду входить, хорошо? Я и отсюда слышу, что тебе не очень. Ей казалось, что это никогда не закончится. Запах никогда не покинет ее, и ее будет вечно рвать, потому что привыкнуть к этому невозможно. — Мэри, если нужно позвать кого-то из… Собрав остатки воли в кулак, она выдохнула: — Не надо. Уже лучше. Зайти в уборную бывший слизеринец не осмелился, словно боялся, что дурнота тут же передастся ему, как заразная болезнь. В дверной проем несмело вползла верхушка темноволосой головы, в свете лампы блеснули испуганные глаза. Окинув напарницу взглядом, он кивнул. — Хорошо, тогда продолжим разговор? Я правда не хочу говорить ничего плохого, но ты полная дура, раз не признаешь, что это было проклятие крови. Мы уже полностью очистили пациента от него простыми настоями. Это то самое, «Pressio sanguinis», просто помноженное в десятки тысяч раз умелым заклинателем… Хорошо, признаюсь, и я дурак, раз не сумел распознать его самостоятельно при первом осмотре. Не думал, что кому-то в голову придет убивать человека таким образом. Куда проще использовать «Кислотное», на мой взгляд. Она не смогла ответить. Рвотные позывы, заставляющие все тело содрогаться, вновь скрутили желудок железным узлом. На глазах проступили слезы, и ведьма опять согнулась над унитазом. Пьюси, сочувственно причитая, скрылся за дверью, оставляя Чехову в полном одиночестве. Почему это происходит именно с ней? Почему другие колдомедики не ощутили того же запаха, что она? Может, она надышалась испарений нового зелья близнецов? Или кто-то из них решил подшутить, и… — Слушай, может, мне принести тебе «Мятное» зелье? Никогда не видел, чтобы тебя так… Штормило. Кое-как найдя в себе силы, она поднялась с пола, наспех умылась ледяной водой из-под крана. Открыв дверь, напоролась на полный сочувствия и непонимания взгляд. — Может, ты что-то от пациентов подхватила? Как чувствуешь себя? — Паршиво. Точно не от пациентов, это началось только после этого… «Кровяного», по твоим словам… — От него не могла, — уверенно подтвердил Пьюси. — А вдруг что-то не то съела? Или расстроилась из-за диагноза? У Агнесс такое случается, если волнуется слишком сильно, потом… Она потрясла головой, однозначно отрицая схожесть с подругой. — Ты меня знаешь, это точно не волнение. Поспешно сделанные осмотры дали стопроцентный результат — никаких следов проклятий или черной магии. Она была полностью здорова, за исключением слабости и болезненно-серого внешнего вида. Тем не менее, Эдриан упросил обеспокоенную Хайд дать русской пару дней отгула. Уже подходя к сети каминов, сунув руку в карман зимней мантии, Чехова почувствовала пальцами холод стекла — кто-то заботливо подложил ей еще несколько пузырьков обезболивающего зелья.

***

Начало февраля всегда было мрачным временем года для Британии. Холодные дожди, поливавшие промерзшие пашни, превращали землю в вязкую, влажно чвакающую грязь. Свинцово-серые облака, крадучись плывущие по небосклону, редко позволяли солнцу выглянуть хоть на часок. Но в этом году сама природа скорбела по всем погибшим волшебникам, по тем, кто ежедневно подвергал себя опасности, скитаясь по лесам. Ливни захватили южное побережье Англии, не давая и минуты отдыха. Тяжелые капли все колотили по крышам, разбивались об окна с таким звуком, будто надеялись пробить их и ворваться в дома. Ледяной ветер, с каждым днем все усиливающийся, гнал по простирающимся до горизонта полям свой унылый вой. Редкая птица в такую погоду вылетала из укрытия деревьев. Редкий зверь вылезал из норы, ища пропитание. Татьяна, сидевшая за вышиванием на крыльце, не боялась ни ветра, ни дождя, ни холода. К холоду она привыкла с детства, а от всего остального ее ограждала защитная магия дома. Чуть покрасневшие тонкие пальцы гоняли туда-сюда через ткань иглу. На новом образце защитного плаща близнецов Уизли расцветала кроваво-красным огнем руна Альгиз, напоминавшая ей самой воронью лапу. За ее спиной, в самом углу, у лавки, стояла корзина с уже расшитыми мантиями — Татьяна сидела над ними несколько часов, без перерыва, без помощи магии вшивая в мантии бойцам сопротивления защиту. Было в этом что-то такое, что будоражило ее сердце. Что-то сокровенное, теплое, по-матерински нежное, словно она лично ограждала всех мальчишек, участвовавших в рейдах, от шального проклятия или заговора, лично спасала их жизни, ежедневно возвращала их семьям. Ей думалось, что так она может принести Ордену пользу, искупить все то, что натворил ее бывший. Да и она сама много чего натворила, чего уж скрывать. Промозглый ветер, пробиравший до самых костей, коловший тысячами ледяных игл руки, был даже приятен, словно так она могла наказать себя за прошлое. Настоящая иголка, выполненная из ритуального серебра, периодически срывалась, впиваясь острием в нежную кожу подушечек. Небольшие темные капли крови тут же впитывались в мантии, но Татьяне казалось, что так даже лучше, будто так она защитит их еще и магией крови. Николай, периодически смотревший на нее через окно прихожей, наконец осмелился выйти на улицу. Влажный холодный ветер, полный мелкой мороси, тут же охладил его горящие щеки. Татьяна, бросив из-под черных ресниц строгий взгляд, моментально охладила его сердце, горящее никому не нужной, невзаимной, давней любовью. — Шьешь? — спросил он, не зная, как завести разговор. — Угу, — кивнула она, вновь возвращая взгляд к покоящемуся в руках плащу-мантии. — Руны вышиваю по просьбе мальчиков. Вроде бы, получается неплохо. Близнецы говорят, что действуют. Чехов залюбовался тонкой бледной кожей ее шеи, оголенной из-за высокой прически. Темные, почти черные кольца кудрей ползли вниз, напоминая вьюнки, окутавшие заднюю сторону их дома. «Нашего дома» — и сердце Чехова вновь забилось легче, скинув оковы равнодушного льда зеленых глаз. Как бы ни старалась Татьяна затоптать, загасить все то общее, дорогое сердцу, что у них было, ей никак не удавалось. Их дом, их дочь — все цвело буйным цветом, горело, согревая в холодные времена. — О чем задумался? — будто чувствуя ход его мысли, с усмешкой спросила Серебряная. — Да так… — Нет уж, расскажи, будь добр, — фыркнула женщина, но Николай, столько лет любивший ее, знал — она улыбается хитро. Нисколько не злится, а даже рада его компании. — Точно хочешь знать, о чем я думаю? Даже если поссоримся после этого? — Не поссоримся. У меня нет сегодня настроения ссориться, — заверила его Серебряная, делая последние стежки. — Рассказывай. Николай молчал. Вел мысленно линию тонких, осторожных касаний губ по ее шее, за ухом, по укрытым шалью плечам. Мысленно вдыхал аромат ее волос, мыльно-свежий, любимый. — Ну так? — Думал о том, что чувствую к тебе. А ты не чувствуешь того же в ответ. Татьяна повернулась к бывшему мужу вполоборота, устало приложила холодную ладонь ко лбу. — Пожалуйста, не начинай… — Ты сама спросила, о чем я думаю… — невесело усмехнулся Николай, проходя мимо женщины боком, усаживаясь на лавку позади нее. — Ты спросила, а я ответил. Думаю о том, как бы все было чудесно, не соверши ты тех глупых ошибок. Серебряная тяжело и горько вздохнула, откидываясь на спинку плетенного кресла. В доме что-то громыхнуло, и она могла только догадываться, буянили ли молодые бойцы сопротивления с Сириусом на втором этаже или близнецы вновь разгромили половину гостевой комнаты во время очередного эксперимента. — А ведь тогда мы были счастливы. Что, хочешь сказать, не были? — Я здесь не счастлива, Коль. И я устала повторять это тебе, как заведенная механическая птичка. Я здесь — словно в клетке. Была в клетке с тех пор, как переехала в Англию, в этот чертов дом. И остаюсь в клетке теперь, привязанная к тебе узами. Приспустив очки на носу, Чехов растер пальцами переносицу. Голова начинала болеть, у висков зарождалось мерзкое тянущее чувство. — Ты до сих пор его любишь? — М? — спросила Татьяна, делая вид, что увлечена вышивкой на новой мантии. — Ты до сих пор любишь Дмитрия? Напомню, он чуть не убил нашу дочь. — Я не люблю Дмитрия. Но это не значит, что я люблю тебя. Иголка, ловко нырявшая через слой плотной ткани, вновь впилась в подушечку пальца, на этот раз глубже и сильнее, женщина тихо вскрикнула. Капля темной, почти черной крови сорвалась на мантию, вмиг впитываясь в ее поверхность алым пятном. Николай, без слов протянув руку к руке бывшей жены, загладил прокол пальцем, сказал пару слов на русском — рана стянулась на глазах, не оставляя после себя и небольшой отметины. — Не любишь Дмитрия, не любишь меня. Кого тогда любишь, Тань? Себя? Жизнь свою бывшую, когда Ягвинские давали денег на кутеж в Москве? — Перестань, — просипела она, неловко вырываясь из его руки. — Я люблю Машу. Я люблю тебя, но не как мужчину, а как друга и товарища. Те месяцы в Москве я бы с радостью обменяла на месяцы здесь, но с тем условием, чтобы с нашей маленькой ведьмой ничего не случилось. Ты знаешь, как я раскаиваюсь… — Не знаю, — выплюнул он, устремляя взгляд в поля, поливаемые ливнем. — Я знаю только то, что ты с радостью сбежала, оставив нас здесь. Трусливо и подло. — Не всем быть пушечным мясом в первых рядах. Но за свою дочь я готова порвать, — усмехнулась Серебряная, и на пухлых губах проскользнул вполне волчий оскал. — Я не знаю, что нашло на меня тогда, когда я закрывала глаза на все странности в Ягвинском. Помутнение. — Не оправдывайся. Все ты знаешь, что на тебя нашло. Любовь, великая любовь. Слепая, как Сурчевы после темного венчания. Злая, как все Распутины вместе взятые. Убийственная, как клинки Подлунных. — Я нашла в нем родственную душу, — выдохнула Татьяна, откладывая мантию к готовым. По лицу ее скатились несколько слезинок, оставляя на щеках тонкие, жемчужные дорожки. — Мы были обещаны друг другу. Я вспомнила молодость, как жила до тебя и до этого брака. Как была желанной всеми, видной невестой, урвать брак с которой хотели все знатные. Вспомнила золотые времена нашей семьи, пока папа был жив, защищал нас, учил меня… Я идиотка, я знаю это, но соблазн вернуть все это назад меня околдовал. Я не думала о том, что все это уже не вернуть. Я думала только о том, что отчаянно хочу вернуться домой, туда, где меня понимают и принимают, где я могу быть полезной, иметь вес. А он… Дмитрий подарил мне прошлое ощущение, что я — не жена, а любовница. Это ценно, поверь. — Не спорю. Подарил, еще как подарил — как окрыленная летала. А потом он чуть не подарил вечный лимб Маше. — Я была слепа и глупа, — всхлипнула Татьяна, поглаживая шаль на своих плечах, словно та обнимала ее, утешая. — Я была слишком наивна, я не думала, что мое увлечение принесет в вашу жизнь такое… Мне казалось, что Дмитрий — хороший человек. Что он любит меня так, как любил прежде, и готов принять нашего ребенка в новую семью. Щеки Чехова вновь разгорелись алым, не взирая на окружающую его холодную взвесь капель. Пальцы до боли сжали кожу ног сквозь штаны. — Мне горько от этого. Я всегда любил тебя, и был готов сделать все… — Но не остаться в России, — прошептала Серебряная, поворачивая к нему заплаканное лицо. — Признай, что тоже был околдован этой своей новой работой, новыми друзьями, новой страной… Полез в самое пекло войны, к которой мы, кстати, не имели никакого отношения, пока ты не притащил нас сюда, бросив все там. И в России, кстати говоря, нас преследовали из-за тебя. Это ты участвовал в заговоре с Подлунным и Калиновыми. Не будь в тебе этого эгоцентризма, авантюризма, взбалмошности… Может, жили бы так, как и жили, на берегу Волги, занимались бы… Да чем угодно, но в родной стране, среди прошлых друзей. Не дергали бы ребенка из привычной среды. Не тащили бы в эту проклятую страну, не подставляли бы под огонь. — Она сама приняла решение. Сама полюбила это место, как и я. Нашла себе друзей, темного мужа, призвание. И в войну ее никто не тянул. Она решила все сама, — попытался оправдать себя Чехов. — Насколько может решить все сам шестнадцатилетний ребенок, — криво усмехнулась Татьяна, пожимая плечами. — Если бы ты был готов на все, как ты говоришь — ты бы послушал меня и не лез не в свое дело. Остались бы дома, и не было бы всего того, что с нами здесь случилось. Так что не думай, что только я преследую свои эгоистичные цели. Считаться с собственными чувствами, добиваться того, чего хочу именно я, мне пришлось после того, как ты заменил меня своей Англией. Не отрицаю, я сделала много дурацких поступков, за которые мне теперь не расквитаться. Но все они были сделаны из-за отчаяния. Мне хотелось счастья не только для вас, но и для себя. Не скидывай эту ответственность со своих плеч, мол, ты такой белый и пушистый, а я — злая и коварная, крутила, как оказалось, с Пожирателем, который мечтал подобраться к нашей семье обманом. Да, я идиотка, а обмануться в человеке может каждый. А ты — эгоист, который пожертвовал безопасностью и спокойствием собственной семьи ради карьеры и каких-то своих политических взглядов. Нас преследовали в России из-за тебя, нас хотели убить, а ты все считал, что правда на нашей стороне, что все колдуны поднимутся за старое правительство, что нас спасут… Ты глупец, Коля, не меньше, чем я — дура. И оба мы сделали кучу ошибок, за которые теперь отвечаем. Так что не смей говорить, что сделал бы все для меня. Ты не сделал самого главного — не обеспечил покой и безопасность, не остановился тогда, когда все еще можно было решить малой кровью. — Но… — А еще ты перестал замечать меня как женщину, как супругу. Для тебя здесь супругой стало министерство магии, которое, кстати, теперь ловит и убивает твоих друзей. Ну как, сделал все? Наша семья трещала по швам, бежала из родной страны от смертельной опасности, а ты вдруг решил устраниться от решения всех этих проблем, игрался в великого мага, министерского рабочего, война. Был кем угодно, но не мужем и отцом. Николай замолчал, ощущая, что правда, звучащая в ее словах, больно жжет сердце. Он слишком заигрался в эту чужеземную волшебную войну, совершенно забыв о войне, происходившей в его семье. И проиграл, уступил Дмитрию, прикрывавшему коварство любовью. — Мне ужасно стыдно. — Я не виню тебя, — ласково улыбнулась Татьяна, поглаживая бывшего мужа по плечу. — Я понимаю, как много для тебя означает возможность действовать и не сидеть на месте. А еще я знаю, что это такое — быть околдованным счастьем. Ты просто нашел свое место. Нашел друзей, нашел дело, которым горишь. Наша дочь поддержала тебя в этом увлечении. Жаль, что мне в этом мире места не нашлось. Но я… Наверное, то, что я попыталась быть счастливой без вас — самая моя большая ошибка. Беззвучные рыдания сотрясли хрупкое женское тело. Николай, вскочив с лавки, присел рядом с ней на корточки, укладывая ладони на колени, скрытые шерстяным платьем. В жесте этом не было проявления его страстного чувства — лишь желание успокоить, поддержать. — Таня… Ну же, Тань, посмотри на меня, посмотри. Да, мы наделали дел — расхлебывать три года. Но… Послушай меня, Тань. Это все не испортит наших отношений теперь. И моя эта глупая любовь не испортит. Мы — стая. Ясно? Мы, пусть не вместе как муж и жена, вместе, как родители нашего прекрасного ребенка. Мы вместе как друзья, как соратники в борьбе с теми, кто угрожает нашей жизни теперь. Мы больше не будем бежать, сделаем все, чтобы выжить, поддержать друг друга. И больше не будем делать глупости, верно? Не допустим прошлых ошибок. — Я ненавижу Дмитрия за все, что он сделал! — заходясь в истерике, выкрикнула Серебряная. — Ненавижу его, чтоб он проклят был! И Волан… Николай заткнул рот женщины рукой, опасливо косясь на нее, охваченную разгорающейся истерикой. — Они будут прокляты, Таня. Навечно. Столько людей погибли по их вине, столько остались без семьи… Но нас им не сломить, поняла? Мы — семья, во что бы то ни стало. Мы выживем в эту бурю потому, что будем вместе. Сосредоточимся вокруг нашего дома, вокруг сопротивления, вокруг… Вокруг нас. Вокруг тебя и меня — лучших напарников, каких только видел белый свет. И лучших друзей, которые знают друг друга, кажется, с начала веков. Старые боги не так стары, как наша с тобой дружба, правда ведь? Женщина, расхохотавшись сквозь слезы, склонилась, крепко обняла Чехова обеими руками, уткнула мокрое от слез лицо в сгиб его шеи. Он пах по-прежнему: смолой, древесиной и кремом для бритья, и она могла бы назвать этот запах родным. Несмотря на ссоры, что горели между ними в последнее время, она скучала по нему. Тело помнило тепло прикосновений и комфорт, который Николай дарил ей, погружая в свои объятия. Тело не отзывалось трепетом крыльев бабочек в животе, тянущим возбуждением или колким чувством любовной радости. Тело ощущало, словно оно вновь оказалась в надежном, крепом доме, обогретом жарким камином, защищающем от жгуче-ледяного ветра, норовившего сбить с ног все это время. Он — друг. Он — соратник. Он — отец ее ребенка. Стало так стыдно за все сказанные в его сторону дурные слова, что на щеках разгорелся пожаром румянец. — Извини меня, ладно, Коль? И за это предательство, и за дом, и за нашу девочку. И за все-все то, что я наговорила тебе прежде и сегодня. Я, правда, не заслуживаю тебя. Ни твоей любви, ни дружбы. Но я надеюсь, что мы сумеем… — Не тебе решать, чего ты не заслуживаешь, Серебряная, — усмехнулся Николай, не разрывая согревающих объятий. — Просто… Давай будем и дальше идти рука об руку. По крайней мере, пока не станет безопасно. А там… Я постараюсь отпустить тебя, чтобы ты нашла свое счастье. Но не оставляй нашу семью, нашу стаю. Как Маша без мамы? — Я не оставлю, — выдохнула Татьяна, вновь намокая глазами. — Я не оставлю ни тебя, ни ее. — Мы победим эту заразу, а потом построим новый мир, в котором не придется выбирать и разрываться. Мы сделаем так, чтобы каждый был счастлив там, где ему хорошо, но при этом будем одним целом. — Сможем ли? — недоверчиво спросила Серебряная, адресуя этот вопрос не Николаю, а, скорее, безразличному серому небу, нависающему над домом. — Обязательно сможем, вот увидишь, — ответил ей Николай, ощущая, как боль, обида, терзающее чувство собственничества, страсть к этой женщине отступают, давая место уважению и благодарности.

***

Февраль подходил к своему экватору, теперь уже больше напоминая погодой весну, чем зиму. По полям, словно по испещрённому дырами пуховому одеялу, чернели влажной землей проталины. Кое-где снег совсем сошел, выпуская наружу блеклую, ссохлую прошлогоднюю траву, не успевшую истлеть под белой пеленой. Бледное, словно запыленное, солнце нехотя выглядывало из-за серых туч, чтобы тут же смущенно скрыться обратно, возвращая Британию в непроглядный мрак. Поливаемые нескончаемыми дождями, реки вскрывались ото льда, вновь наполняя русла темными, неприветливыми водами. Одиннадцатого февраля дождь ненадолго перестал, а на Оттери-Сент-Кэчпоул опустился молочно-белый туман, вязкий и плотный, как безвкусный овсяный кисель. На улице было прохладно и влажно, а оттого дышалось полной грудью, легко и приятно. Мэри, выглянувшая на улицу с полчаса назад, отсиживалась на крыльце, спрятавшись от шума и суеты их дома, наслаждалась полной тишиной, прерываемой изредка лишь криком птицы. Она пыталась вглядеться в обступившие их дом деревья, чертящие далекие поля вертикальной линией темных стволов. Их почти не было видно — туман закрыл собой все, не давая и шанса насладиться видом. Но так было даже лучше, ведь ничто не мешало забраться в собственную голову, перебирать там мысли одну за одной, наводя порядок. Порой ей было просто необходимо вот так провести немного времени с самой собой, обдумать все, что терзало душу, разобраться в собственных чувствах. Чеховой было совестно. Все сопротивление рассчитывало на нее, вверяло свои жизни, а она так устала от этой вечной гонки со смертью, что допускала совершенно идиотские ошибки. Ей приносили раненных — совсем еще мальчишек — корчащихся от боли и муки, а она путалась в словах, дрожала пальцами, только и могла, что шептать наговоры и прикладывать смоченные слабыми, разбавленными зельями бинты — других в штабе не водилось, почти все запасы зелий закончились. Сварить новые не представлялось возможным — в лесах еще не набрало листву ни одно из лекарственных растений. Ситуация с ингредиентами была безвыходно-отвратительной. Эти мальчишки плакали, кричали, просили помощи, но она не могла помочь — слишком серьезные масштабы принимали их ранения, чтобы она могла просто пошептать над ранкой, и она стянулась бы в мгновение ока без всяких медикаментов. В ход у Пожирателей на этом этапе противостояния пошли незаконные приемы — темнейшие проклятия, яды на концах клинков, неизвестные заклинания, о которых даже Люпину не доводилось слышать. Что могла она, простая девчонка-колдомедик, против величайшего темного волшебника в истории Англии, который лично обучал своих цепных псов? Мария ощущала, что борется с ветряными мельницами, но каждый раз, как приносили раненного, первой сбегала по лестнице и неслась к дивану, чтобы осмотреть нового пациента. Несмотря на пекущие из-за сонливости глаза, усталость, брезгливую тошноту, она проводила полноценные осмотры, вытаскивала осколки и занозы, сшивала раны простым магловским способом. Делала все, чтобы быть хоть сколько-нибудь полезной, помогать в тех условиях, в которые поставила ее жизнь. А на днях, буквально в понедельник, раненных притащили к ним в дом ночью. Это были совсем юные колдуны, только-только вступившие в Орден. Они должны были шпионить за одной из резиденций Лестрейнджей, но, кажется, нарвались на охрану. Когда Мэри спустилась, обработала руки для осмотра, один из мальчиков уже умер. Она успела увидеть лишь то, как безвольно закатились у него глаза, ослабло тело, а рот приоткрылся в последнем вздохе. «Не успела, не успела, не успела», — крутила в голове она, засыпая дурным, поверхностным сном на груди у Джорджа. Перед глазами все еще стояли последние секунды этого несчастного, его уязвимый, болезненно-хрупкий вид. От мысли, что она могла что-то сделать, но смерть обошла ее на пару секунд, становилось невыносимо мерзко и больно. Хотелось отдать свою жизнь, лишь бы не видеть осуждающий взгляд других бойцов, не сообщать родным о гибели их мальчика, любимого сына и брата, не корить себя, обзывая последними словами за непрофессионализм. Она бы обменяла себя не задумываясь, но старуха смерть была неумолима, твердо указывала пальцем на тех, кого хотела утащить, и обмен не принимала. Не складывалось со спасением жизней и в больнице. Все смены, проведенные в палатах больных, непременно заканчивались предобморочным состоянием, спазмом мышц, резью в глазах и чувством, что кто-то проклял ее на черную немочь. Зарываться в бумаги с головой, игнорируя всё поступающих больных, было совестно, хоть Хайд и назначила ей помощника для прямых осмотров, чтобы не тревожить лишний раз. И она носилась от ординаторской к палатам, как курица без головы, старалась успеть всюду, но не успевала ничего. Увидел бы ее дедушка — точно бы не одобрил такого расположения духа и мыслей, но Чеховой казалось, что силы покинули ее, а способности к врачеванию полностью себя исчерпали. Она была как опустошенный сосуд, из которого пытались вытрясти еще хоть капельку воды — стучали по дну, ворочали из стороны в сторону, тормошили, но результата не было. «Зачем я нужна им, если не буду лечить? И Ордену, и больнице…» — уязвленно думала она, подставляя лицо прохладному ветру и взвеси капель в воздухе. Ответа на ум не приходило. Казалось, что они выкинут ее за ненадобностью, как испорченную вещь, на которую уже не действует «Репаро». Было страшно. Но, тем не менее, она продолжала барахтаться, как лягушка в крынке с молоком. По поверью, молоко однажды должно будет стать маслом, если она будет достаточно упорной и целеустремленной. Это вселяло надежду, но не спасало от ужаса, который наводили на нее собственное бессилие и бездействие. Скрипнувшая входная дверь прервала нестройную вереницу мыслей. На веранду вышли двое — Николай и Джордж, оживленно обсуждающие командировку близнецов, в которую те должны были отправиться вечером. Вид у Чехова был помятым и измученным — сказывалась бессонная ночь, проведенная на дежурстве около особняка Малфоев. Он, по-отечески уложив на плечо Уизли руку, перебирал пальцами крупную вязь семейного свитера, словно думал о чем-то своем, тревожном и волнительном. Джордж выглядел вполне спокойным, только неестественная бледность кожи и яркость веснушек выдавали истинные переживания, таящиеся внутри. — Умоляю, не траснгрессируйте на большие расстояния, Джордж. Окорачивай своего брата, его постоянно несет не туда. Вы слишком долго сидели дома в опале. Вас разорвет даже от двух дюжин километров с непривычки. А до Бразилии вам нужно будет преодолеть с десяток тысяч. — Мы справимся, — заверил его Джордж, кивая. — Не будем трансгрессировать больше десяти раз за сутки. В остальное время — метлы. — Это правильно, — удовлетворенно выдохнул Николай, наконец, замечая дочь, неподвижно смотрящую слепым взглядом сквозь пелену тумана. Джордж, стоявший к ней спиной, невесту не заметил, продолжил перечислять указания Кингсли, которым им с близнецом необходимо было следовать: — Не брать еду в барах и кафе — могут отравить. Не попадаться на глаза другим слишком часто — могут узнать и сдать местной полиции. Не отходить от цели визита, заводить беседы только о противостоянии Сами-Знаете-Кому. Не веселиться — самое сложное для нас — иначе потом проблем не оберешься. В чужой стране жить по чужим правилам. — Молодец, — согласился Чехов, все же переводя внимание на одиноко сидящую Марию. — Маша, все в порядке? Снова перегрелась около кипящих котлов? Охлаждаешься? Девушка кивнула, отводя лицо от обеспокоенных отцовских глаз. Джордж, удивленный присутствием ведьмы, встрепенулся, подошел к ней медленно, будто боясь спугнуть. — Все хорошо? Она слабо улыбнулась, отодвигаясь на скамье, давая парню место. — Да, нормально. Просто немного нехорошо от жары в комнате. Горелки работают без перерыва, на окнах уже испарина. Хотела посидеть одна, подумать… — Одна? Опять думаешь про?.. — остатки слов потонули в гуле, разросшемся внутри ее головы. Белесая пелена затуманила взгляд, заставила полностью сомкнуть веки, в надежде, что все пройдет, стоит лишь вновь распахнуть их. Мир, по внутренним ощущениям, раскачивался вокруг нее, все разгоняясь, как крутящийся на веревочке шар. Грудь сдавливало, не хватало воздуха, как бы Чехова не старалась вдохнуть побольше кислорода. Она чувствовала, что Джордж легко трясет ее за плечи, похлопывает по щекам, но грезы утягивали все дальше от него, пока в определенный момент все эти ощущения не исчезли совсем. Подсознание перенесло ее в место, в котором она не раз бывала с близнецами — на холм около дома Лавгудов. Они обычно ходили туда, чтобы собирать сливы-цеппелины, разросшиеся от их сада на многие сотни ярдов. Образ мрачного, запущенного сада на холме, обступившего дом Лавгудов, тут же стал четким и ярким, как вещий сон, который обычно снится под утро. Казалось, она и правда прогуливается по полям Оттери-Сент-Кэчпоула, вглядывается в знакомые очертания здания сквозь чуть рассеявшуюся пелену тумана, ощущает поселившийся в волосах холодный ветер. Сам дом, напоминающий покосившийся черный цилиндр, с зачарованной искусственной луной прямо над ним, гордо стоял на самой высокой точке возвышенности, обдуваемый всеми ветрами, скрытый от маглов из деревни лишь крючковатыми садовыми деревьями и магическими заклинаниями, «отводящими глаз». В доме происходило что-то странное, и, очевидно, опасное — дрожали стены, грохот стоял такой, будто здание было готово вот-вот разрушиться. В окнах мелькали сизые тени, словно за стеклами летела во все стороны серая пыль. Слышались смутно знакомые ей голоса, но Чехова никак не могла разобрать, кому они принадлежат и почему люди внутри так голосят: то ли боятся, то ли торжествуют, то ли пылко ссорятся. Попытки прислушаться прерывались противным писком в ушах, все нараставшим, стоило ей хоть немного напрячься, отойти от туманности наваждения и расслабленности. В один момент от бессилия она принялась зло кусать нижнюю губу, с садистским удовольствием отмечая железный вкус крови на языке. Но легче не становилось, голоса продолжали мучить ее, заставляя корить саму себя за бесполезность. Маша уже почти собралась с духом, чтобы пробраться внутрь дома Ксенофилиуса, затаиться где-то и все выведать, но рядом промелькнули три расплывчатые фигуры, напоминающие крепких мужчин, прижавшихся к метлам. Тогда сознание начало выталкивать ее из видения. Казалось, тело всплывало на поверхность спокойного озера, задержаться в холодных водах больше не представлялось возможным. Сил сопротивляться почти не было, и, выныривая из наваждения, она успела различить лишь пару слов, брошенных мужчинами, прибывшими к Лавгудам: «сумасшедший старик», «дочь», «вызвал» и «Гарри Поттер». Придя в сознание с громким, глубоким вдохом, ведьма с удивлением обнаружила себя в объятиях Джорджа. Первый глоток воздуха после недолгого обморока оказался волнующе свежим, морозно обжигающим горло, с запахом карамели, пороха и зубной пасты — так пах ее темный муж. Николай, увидев, что дочь открыла глаза, мягко отстранил ее от Джорджа, приложил ко лбу платок, стирая капельки холодного пота. — Что ты видела? — Это было видение? — из-за того, что голова Марии была прижата к груди Уизли, голос его звучал низко и хрипло, словно мурлыканье кота. За полотном колючего свитера обеспокоенно вздымалась грудь и часто, сильно колотилось сердце. — Ты все видел сам, сынок. Не думаю, что моя дочь так перегрелась из-за жара котлов, что свалилась без чувств, как барышня кисейная. Видимо, прежние приступы возобновляются. Как тогда, когда она предрекла нападение Белова. Маша, испуганно скосилась в непроницаемый туман, заворочала сухими, непослушными губами: — Мистер Лавгуд… Вызвал Пожирателей. — Кто? — опустившись ниже, Чехов прислушался к слабому голосу дочери. — Кто вызвал Пожирателей, ребенок? — Мистер Лавгуд. Видимо, послал сову быстрому министерскому реагированию. Я видела все из отдаления, из-за забора. Несколько человек прилетели на метлах к его дому, а там… Там была какая-то потасовка, за окном клубами что-то летало, слышались голоса. Эти Пожиратели что-то сказали про Гарри и про мистера Лавгуда, сказали, что их вызвали. — Про Гарри? — брови Джорджа удивленно подскочили вверх. — Значит, Гарри был там, в их доме, и Лавгуд вызвал Пожирателей, чтобы его поймать? Николай, не дожидаясь ответа, приложил холодные руки к ее щекам, надеясь привести в чувства. — Скажи, когда это было? Что было на улице? Как скоро нам ждать этого? Маша, пожалуйста, попробуй вспомнить. Это очень важно. Призадумавшись, Мария четко описала природу на холме — редкие проталины, продувающий насквозь северный ветер, почти непроглядный туман. — Черт, видимо, это будет сегодня. Если уже не случилось. Останься с ней, сынок, — коротко кинул Чехов Джорджу, срываясь с места, ныряя в белую клубящуюся пелену, словно в омут. — Папа, пожалуйста, не ходи один… Было поздно. Мужчина словно испарился, бесшумно, но быстро передвигаясь между обступивших дом хвойных деревьев. Джордж, взволнованно вздохнув, осторожно прижал к себе девичью голову, запустил пальцы в непослушные темные кудри. У ведьмы по щекам хлынули обжигающе горячие слезы, но объяснить их она не могла. Не было предчувствия, что Гарри в той заварушке убьют — наоборот, было неоспоримое, верное чувство грядущей победы, правильного стечения обстоятельств. Рыдать хотелось будто бы просто так, от сильного перенапряжения, от которого страдали все обитатели поместья уже долгие месяцы. — Почему ты не сказала мне, что видения вернулись к тебе? Чехова всхлипнула, сильнее утыкаясь в колючий бордовый свитер, вдыхая запах родного ей человека. — Это первое видение за этот год. Я не знала. Я правда не знала, что они все еще со мной. Думала, все кончилось, после того, как я побывала в лимбе. — Тише, тише. Ну, все, девочка… — он зашептал что-то милое и глупое, от чего улыбка появилась на ее лице сама собой. — Все будет хорошо, я обещаю тебе. Лимба больше не будет, ты в безопасности. Мы спасем Гарри от Пожирателей, от Лавгуда… Ото всех спасем, не переживай. Твой отец скоро вернется. Просто проверит, что наш избранный мальчик пока не угодил в ловушку, и прибежит назад. Орден выставит наблюдение за домом, мы поможем ему. Ну, не надо, не плачь, иначе я тоже буду плакать. — Нет… — девушка затрясла головой, отрываясь от теплой груди, утирая стыдные слезы. — Извини, просто… Нахлынуло что-то. Это было слишком уж реально. Давно я не видела ничего такого. Договорить им не дал хлопок трансгрессии где-то неподалеку и беспокойные мужские голоса, слишком тихие для того, чтобы расслышать, о чем они говорят. Джордж, вскочив с лавки, тут же выхватил палочку из кармана брюк, встал в оборонительную позицию, про себя вспоминая все защитные заклинания, которые только удалось ему выучить в школе. Маша, оставившая свою рябиновую палочку в комнате, принялась судорожно растирать холодные руки — давно она не колдовала без нее, доверяясь лишь собственной концентрации и силе слова. Но вступать в бой не пришлось. Вскоре из-за тумана появились двое — Николай, очки которого небрежно съехали с носа, да Люпин, бледнолицый, устало осунувшийся. Чехов, разглядев напряжение в молодых людях, примирительно вскинул руки, громко обозначил себя: — Это мы с Римусом, не бойтесь. Я проверил его — это точно он. У нас новости. В доме было душно и людно. В гостиной толпились — лежали на диване и креслах раненные, крутились возле кухни молодые члены Ордена, перекрикивая друг друга в радостном гомоне. Татьяна, уставшая от шума, пряталась возле книжных полок, отрешенно проводила пальцами по корешкам книг, вчитываясь в русские буквы. Люпин и Чехов утянули молодых людей в гостевую, где жил Николай. Расселись на кровати, взволнованно кусая губы, горбясь, будто провинившиеся подростки. Маша и Джордж пытались заглянуть им в глаза, угадать, какого рода новости их ждут, но взгляды мужчин метались по комнате, не давая разглядеть в них правды. Первым, наконец, начал Люпин: — Я шел к вам, чтобы рассказать о скитаниях Кингсли, о том, как он встретил двух старых членов Ордена в одной из вылазок, но теперь, видимо, это не важно. Николай перехватил меня у периметра барьера, и… Мэри, ты оказалась права. Твое видение воплотилось в жизнь в те минуты, когда мы добрались до дома Лавгудов. Там действительно был Гарри. Чехова, охнув, прижала руки ко рту. — Гарри поймали? — хриплый голос Уизли напомнил Маше рычание загнанного в угол животного. — Его убили? Что они сделали с ним? — Успокойся, все хорошо, — нервно усмехнулся Николай. — Слава старым богам, они не сумели его поймать. Когда мы с Римусом трансгрессировали туда, Пожиратели уже подвергли беднягу Ксено Круциатусу за то, что тот не смог его задержать. А после они забрали его — мы не успели даже предпринять что-нибудь, чтобы защитить его. — «Беднягу Ксено»? — вспылила Мария, принимаясь расхаживать по комнате. — Но ведь он и вызвал их, разве нет? В видении я четко услышала от Пожирателей слово «вызвал». Он хотел отдать им Гарри, который по какой-то неведомой нам причине оказался в его доме! И после этого ты думаешь, что этот полоумный старикан «бедняга»? Он сам навлек на себя беду, нечего жалеть его. — Причина появления в его доме Гарри может быть предельно проста, — ввинтил в ее гневный монолог свое объяснение Люпин. — И что же привело его сюда? Что ценного может находиться в доме у Лавгудов? Новые статьи «Придиры»? Сливы-цеппелины перезревшие? Что?.. — Дружба, — вздохнул Люпин тяжело, приглаживая дрожащей рукой поседевшие волосы. — Мы держали эту информацию в секрете. Не объявляли во время собраний, потому что это могло взволновать Орден, но Полумна Лавгуд не вернулась домой из Хогвартса на рождественские каникулы. Чехова остановилась, резко развернувшись к Римусу лицом. — Чего? Полумна не вернулась? И вы молчали? Да кто вам позволил?.. — Потому что это могло привести к недовольствам в рядах сопротивления, — тихо произнес ее отец, протягивая руку, чтобы удержать дочь на месте, успокоить. — Подумай сама. Многие ведь знали ее, любили. Она пропала — по нашим сведениям, сейчас находится в доме Малфоев. Все захотели бы вызволить ее, подняли бучу, мол, глава Ордена Феникса бездействует. — Конечно! — взбешенно выплюнул Джордж. — И были бы правы. Она ведь, черт возьми, наша подруга, а вы молчите о ее пропаже вот уже… Мерлин, вот уже два месяца! — А теперь посмотрите, как легко эта новость вывела вас из себя, — беззлобно усмехнулся Люпин, указывая на покрасневших от ярости молодых людей. — Как же просто наделать глупостей, находясь в таком состоянии. Не продумав план, юные члены Ордена вроде вас могли бы полезть в самую гущу событий, только навредив делу и самим себе. Или могли проболтаться не тому человеку — в наше время сделать это довольно просто. Тогда слух о том, что готовится операция по ее освобождению, пронесся бы по всей волшебной Британии. — А операция готовится? — недоверчиво спросил Джордж. — Разумеется. Именно поэтому Николай вот уже вторую неделю дежурит рядом с особняком Малфоев — разведывает кое-что для нас. Не столь важно, это — не ваша забота. Как вы сами понимаете, слух о бедной Полумне, о нашей операции обязательно дошел бы до Гарри, если бы мы не держали все в строжайшей тайне. И тогда Гарри бросил бы свое секретное дело, которое обязано привести нас к победе. Гарри натворил бы глупостей, — поверьте, я знаю этого парня слишком хорошо. Он обязательно попытался бы помочь нам, а то и выступил бы раньше нас. Конечно, нарушив ход операции, подвергнув риску себя, нас, наплевав на победу в этой войне. — И вы думаете?.. — догадалась Чехова. — Именно, — подтвердил ее мысли отец. — Мы думаем, что Гарри все же узнал о том, что девочка пропала. Но узкий круг, знавший о наших планах, не дал вести об операции распространиться достаточно широко. И он решил навестить Ксено, спросить, помочь, поддержать… — Но зачем старик решил сдать его Пожирателям? — спросил Джордж, недоуменно почесывая рыжую голову. На лице его читалось искреннее волнение: за Полумну, за Гарри, за их общее дело. — Видимо, решил выслужиться. Подумал, что, если сдаст Гарри, получит свою дочурку обратно, — фыркнул Римус, постукивая пальцами по острой коленке, выпирающей из-под старенького, поштопанного брючного костюма. — Это все не важно. Мы с Николаем сумели подслушать немного, пока были там, под окнами их дома. Гарри удалось улизнуть. С ним была Гермиона Грейнджер. Это значит, что они продолжают бороться. Значит, они живы, здоровы, готовы отдать часть сил на помощь давней подруге. И это, поверьте мне, ребята, куда лучше всех остальных добрых новостей. Только с помощью Лавгуд теперь придется повременить. — Из-за ее отца? — борясь с вновь накатывающей волнами злостью, рявкнула Чехова. — Луна не должна страдать из-за того, что ее отец оказался придурком. Вы не можете так поступить с ней! Джордж, стремясь поддержать в этом нелегком споре, утянул девушку в свои объятия, прижимаясь к ее телу, отдавая свое тепло. — Мы этого не допустим. Я все расскажу Фреду, мы организуем свою операцию, и проведем ее блестяще. Не важно, хотите вы этого или нет. — И нарушите приказ главы Ордена, договоренности о путешествии в Бразилию, доводы здравого смысла, — прервал его воодушевленную речь Чехов. — Сынок, не порите горячку. Мы обязательно поможем девочке, но чуть позже — сейчас это будет опасно. Как для нее, так и для нас. Сопротивление слабо. Мы не можем позволить себе кидать отряды для спасения лишь одного так опрометчиво, не прощупав почву. А Полумна… Не знаю, оставят ли бедную девочку в живых, если только заподозрят нас в том, что мы пытаемся вытащить ее. Она — важное оружие в их руках. — И что же делать? — возмущенно развела руками Мария. — Ждать. Как ни прискорбно, но ждать, — выдохнул Люпин, вставая с кровати, подходя к молодым волшебникам ближе. — Раздумывать, принимать решения на холодную голову. И не делать глупостей. Услышьте меня, прошу вас. Нет, даже приказываю, как глава Ордена в отсутствии Кингсли. И, если у Фреда и Джорджа все удачно сложится в Бразилии, мы обязательно вернемся к этому вопросу. Подумаем, как вы сможете помочь нам с этой операцией. Обещаю, включим вас в руководящий состав. — Но до этого ждать целых три недели! — Деваться некуда, — неуверенно улыбнулся парню Чехов, поправляя на носу очки. — Сфокусируйтесь на вещах, которые действительно важны на данный момент, требуют неотложного вмешательства. По данным лично моей разведки, Полумна жива, здорова, и ей ничего не угрожает. Но может угрожать, если мы сунемся по незнанию. Вот тогда спасать уже будет некого. — Думайте о Бразилии и о том, как бы уговорить их шаманов присоединиться к нам. Это — ваша задача. Будем двигаться к победе маленькими шажками. После Бразилии, обещаю, возьмем штурмом Малфой Мэнор, — подмигнул Люпин. Джордж и Мария переглянулись между собой, одними лишь обеспокоенными взглядами передавая друг другу шальную мысль: «Как рассказать обо всем случившемся Фреду, при этом заставив его не рваться в бой? Как заставить его уехать в Бразилию, когда на родине творятся такие вещи?»

***

Неделя без близнецов тянулась мучительно медленно, словно время насмехалось над Чеховой, злобно хихикало, проползая положенный отрезок неестественно вяло, как больная грибком улитка. Она уже устала считать дни и ночи, проведенные в безрадостных хлопотах над котлами и больными в Мунго и дома. Впереди маячили еще две недели, полные тяжелой работы и одиночества, навевая тоску, стоило лишь вспомнить о тягостном течении времени. Одиноко холодная половина, на которой обычно спал Джордж, мозолила взгляд. Подушка, не смятая во сне беспокойной рыжей макушкой, выглядела по-уродливому опрятной. Его мантии, которые он не взял с собой, печально и ровно развешенные на вешалках, выглядывали из приоткрытого шкафа, все время напоминая о том, что хозяин далеко. На столе все еще лежала книга про вампиров, раскрытая им на главе «Венгерские упыри» со словами: «Вернусь — дочитаю». В одно утро Маша не выдержала: смяла ткань наволочки на подушке Джорджа, разогрела неприветливо-холодную простыню на его половине заклинанием, плотно захлопнула дверцу шкафа, скрывая мантии с глаз долой. Иллюстрации ревущего упыря в книге она показала грубый жест, громко схлопывая книгу, закидывая ее в ящик стола. Но от этого лучше не стало. Она все так же скучала, а на сердце непрестанно скребли кошки. Проходя мимо гостевой, в которой теперь жил Фред, сердце каждый раз тянуло — она все надеялась услышать из нее его ворчание или громкий смех, хоть что-то. Но в комнате была тишина, иногда прерываемая уханьем сов, мяуканьем Кошки, облюбовавшей этот этаж, чтобы спрятаться от незваных гостей. Маше хотелось ворваться, раскидать и так оставленные в беспорядке вещи друга, нарушить эту прилизанную, скромную тишину. Передвинуть лапку на украденном у папы патефоне, поставить любимых близнецами «Странных сестер». Но она не осмеливалась, каждый раз ломала свой порыв, лишь проводя пальцами по крепко захлопнутой двери. В этот день в доме Чеховых было удивительно малолюдно, и, не отвлекаемая шумом гостей, она особенно скучала по парням. Тоска ощущалась буквально физически — возле двери в комнату Фреда ей так поплохело, что в глазах заплясали мушки. Она списала это на бессонную ночь, и, ненадолго прислонившись лбом к холодной древесине двери, ощутила ноющее чувство в груди. Из комнаты пахло ими — жженым сахаром, порохом, сухими травами, одними духами на двоих. За дверью щелкали стрелками часы, напоминая о неумолимости времени. Оно тянулось, тащилось, ползло, но все же продвигалось. Уже миновала неделя. А, значит, оставалось еще две. Одна треть уже была позади, нужно было лишь немного совладать с собой, набраться терпения. Хриплый лязг механической кукушки в часах, которые Джордж намеревался починить, напомнили Чеховой, что пора. Стоять перед дверью так долго она не могла себе позволить, долг колдомедика звал в больницу Святого Мунго. Спешно преодолев несколько лестничных пролетов, она уж собиралась зачерпнуть полную пригоршню летучего пороха, как на нее, кашляя и отплевываясь, выпала из камина Агнесс, окруженная языками холодного зеленого пламени. Ее белые волосы, сегодня забранные в две высокие косички, посерели из-за долгого путешествия по каминной сети. Глаза, прикрытые светлыми ресницами, слезились не переставая. По щекам размазался пепел. — Апчхи! — звонко взвизгнула она, утыкаясь носом в плечо Чеховой. — Будь здорова, — вяло отозвалась та. — Ты откуда тут? Должны же были в больнице встретиться. Ася, наскоро растерев глаза рукавами желтого больничного халата, уставилась на подругу испуганно. — Машка, беда! — Боги, что на этот раз? Что-то с русскими? С Пьюси? — С тобой, — выпалила Подлунная, цепляясь пальцами за Машины предплечья. — У русских все отлично, им мой брат сейчас рассказывает про типичную английскую магию. И с Эдом все замечательно. Это он послал меня сюда. Я пришла в больницу с утра вместе с ним, потом я весь день занималась зельями от простуды, потом нашим зельем, сама понимаешь каким. К обеду я снова встретилась с Эдом, он очень волновался, сказал, что должен тебя предупредить, но не может отлучиться… — Да быстрее же ты! — потеряла терпение Маша, перехватывая подругу за плечи, легко встряхивая. — Что случилось? Кратко, емко, по делу. — В больницу нагрянули из министерства. И у них есть информация, что это ты помогла Блэку сбежать. Сейчас во всем твоем отделении обыск, Пожиратели рыщут по палатам, проверяют всех, даже «купольных» и «тяжелых». Пожиратели приставлены ко всем целителям, отлучаться можно лишь ненадолго. Они следят издалека. — Черт… — Вот именно! — бросила Агнесс, высвобождаясь из девичьей хватки, подходя к окну, выглядывая наружу, в сад, ища в нем хотя бы мнимого успокоения. В саду, согнувшись, копошился в сырой, холодной февральской земле Николай Чехов. — Пока эти придурки ходили туда-сюда, расспрашивали всех о тебе, ваша начальница выведала у них, что смогла. На тебя написали донос какие-то больные. — На всю голову? Или пациенты? — Пациенты. Не знаю, кто именно, Эдриан не сказал, но тебя видели возле палаты Блэка. Написали, что ты там все время крутилась, даже после отбоя, даже тогда, когда медсестры могли всю работу сделать за тебя. А потом кто-то видел, как ты воруешь зелье для Сириуса. Не много, только одно. Хайд пришлось признать пропажу одного пузырька обезболивающего. — Вот дьявол! Почему они не пришли за мной раньше? Чего ждали? — Тебя прикрывал Снейп. Это он наложил на тебя протекцию. Кто этот Снейп? Темные брови у русской полезли наверх так стремительно и удивленно, что стали изломом похожи на раскинутые крылья чайки. — Он мой профессор по зельям из английской школы. Почему он прикрывал меня? Он ведь Пожиратель. Он убил Дамблдора, а сейчас изводит весь Хогвартс. В чем его интерес? Зачем ему я? — Это ты у меня спрашиваешь? — смешливо спросила Агнесс, возвращаясь назад от окна. — А у кого еще? Ты же у нас тут приносишь «радостную весть», как сорока. Может, Хайд услышала, почему именно он решил меня прикрывать. — Нет, такого мне не передавали. — А почему теперь меня решили прищучить? Что я им сделала? Я последний месяц не вылезала из ординаторской, к пациентам почти не подходила, зелья брала осмотрительно, не загребала лишнего… — мысли суетились в голове, перескакивая через друг друга. — Что вдруг случилось, что они забегали? — Может, прокололась на чем-то, с чем этот Снейп не смог помочь? — Ни с чем я не прокалывалась! — взвилась Мария, смело делая шаг к летучему пороху. — Я проберусь туда и поговорю с Хайд и Пьюси. Помогу им, может, смогу как-то их оттуда вытащить. — Что? Нет! — А вот и да. Они из-за меня там терпят обыск, может, даже пытки выносят, а я тут буду отсиживаться? Пока за меня страдают другие? Полетели со мной, если хочешь. — Эй! — Агнесс кошкой прыгнула от дивана к камину, перекрывая проем высокого очага своей грудью. — Никуда ты не полетишь. Мы никуда не полетим. Никто их не пытает, все хорошо. Они больше волнуются о тебе, чем о себе. — А напрасно! — Им бояться нечего. — Они меня покрывали… — Так, послушай меня, — громко, звонко и хлестко вскрикнула Подлунная. Ее голос задрожал в необычной тишине гостиной тонким ядовитым серебряным клинком, проникая в самое сердце. — У Эда и вашей начальницы все под контролем. Если им будет грозить опасность — они сбегут. Эти двое — взрослые волшебники, умные и сильные. Уж явно сильнее и опытнее тебя, хитрее. Думаешь, они бы стали подставлять себя? Нет, им ничего не грозит, они не просят о помощи. Просто они волнуются за тебя, поэтому и послали меня, чтобы предупредить. Не для того, чтобы я намутила воду и вынудила тебя отправиться в самое пекло. Наоборот, чтобы успокоить и уговорить остаться дома. Они что-нибудь придумают и свяжутся с тобой в ближайшее время. — Нет, — скрутив руки на груди, Маша попыталась обойти подругу. — Подвинься, Ась. Я так не умею. Как я могу сидеть дома, пока они там?.. — Спокойно, — зло рыкнула Подлунная, ужом извиваясь то влево, то вправо, перекрывая проход собой. — Сядь на задницу ровно и послушай умных людей, ромашка. Перестань вести себя так, будто только ты знаешь, как правильно. Перестань вести себя так, будто ты бессмертная! Тяжело, по-бычьи выдохнув через нос, Чехова рванула из гостиной в коридор. Подруга кинулась за ней, поскальзываясь на начищенном до скрипа паркете. — Остановись. Куда ты, Маш? — К периметру. Хочу трансгрессировать. Тут нельзя из-за папиных защитных заклинаний. — Ты сама говорила, что слишком слаба после того проклятия, поэтому больше не трансгрессируешь. Ты растеряла навык. Тебя разорвет на части, как Эда тогда. — Я хотя бы попытаюсь переместиться туда. А что ты мне предлагаешь? Сидеть и ждать, пока моего друга и наставницу заберут в Азкабан? Смеешься, Агнесс? Дверь дома выпустила девушек на крыльцо, а с крыльца они быстро, почти беззвучно соскользнули на полянку, покрытую голой, влажной землей. Лесная птица, свившая гнездо над домом Чеховых, защебетала быстро и тревожно. — Перестань вести себя как ребенок, Маша. Ты поступаешь… Просто глупо! — Хватит останавливать меня и играть в мою мамочку. Мне уже давно не пятнадцать, я сама могу решать, что мне стоит делать, а что нет. — Кому это тут не пятнадцать? — шутливо крикнул им Чехов, выглянувший из-за угла. — Дядя Коля, она трансгрессировать собралась! — взвизгнула Агнесс, и Николай, ни слова не говоря, помчался к ним. Преодолев расстояние между ними в несколько широких скачков, схватил дочь за руку. — Пусти меня, пап! Мои друзья, коллеги, они… Меня вычислили, министерские пришли за мной, а они там за меня отдуваются. Пожиратели могут догадаться… — Так-так, — крепче перехватив ее, Чехов устало пожал плечами. — Значит, точно тебе туда не надо. — Я то же самое говорю ей уже минут десять! — Ну как же вы не понимаете?! — Это ты не понимаешь, — тихо, мягко шепнул ей на ухо отец, разговаривая с ней, как с маленькой непослушной девочкой. — Где ты будешь полезнее своим друзьям: здесь, выстроив план их защиты, или в тюрьме, под надзором цепных псов Сама-Знаешь-Кого и дементоров? Или, может, в земле, после «Убивающего»? Мария, ослабев в руках родного человека, перестала бороться. Пусть самые разные тревожные мысли все еще одолевали голову, намерение рваться в бой улетучилось под весом разумных аргументов. В ход вступила «Серебряная» сторона ее личности, заставляя утихнуть, залечь на дно хотя бы для того, чтобы разработать хитрый план. Чехов и дальше бы продолжал уверять дочь в правильности «стратегического отступления», если бы в дверях дома не появилась всклокоченная, растерянно хлопающая глазами Татьяна. На плечах ее съехала небрежно накинутая шерстяная шаль, делая ее похожей на привокзальную цыганку-гадалку. — Маша? Что ты там делаешь? Ты куда? Ведьма смущенно, почти виновато пожала плечами, оглядываясь на отца. В уголке ее глаза, на периферийном зрении, между рыжих стволов елей скользнуло что-то черное, мохнатое, неуловимое, заставившее душу взволнованно затрепетать. Никто кроме нее, кажется, этого шевеления не заметил. — Она собиралась на работу, Тань, но там, кажется, все узнали про Машину роль в нашем сопротивлении. — Она туда не пойдет! — взволнованно воскликнула Серебряная, совсем по-юношески резво соскакивая с крыльца, чуть не теряя галоши в ловушке влажно чвакнувшей грязи. — Тем более теперь. Только через мой труп. Особенно после… — что-то заставило ее остановиться, испуганно прикусив губу. — После чего? Татьяна, подойдя ближе, замешкалась. Сделала вид, что увлечена шелестом деревьев, далеким журчанием речонки, заунывным криком лесной птицы. Вблизи стали заметны припухлости вокруг ее зеленых глаз, красноватый оттенок кожи на носу. Она плакала до того, как пришла к ним. — Ну? — требовательно спросил ее бывший муж. — В чем дело? — Она теперь не пойдет на работу ни в коем случае, потому что на то есть важная причина. — Какая? — начинала терять всякое терпение Маша. — Что-то кроме, блин, того, что я теперь вне закона и меня, как и близнецов, будут искать? — За мной, — выдохнула Серебряная, удаляясь назад, на крыльцо, а оттуда уходя вглубь дома. Она, ни слова не говоря, медленно поднималась по лестнице. Остальные, не нарушая правил этой странной, тихой процессии, плелись следом, удивленно, испуганно поглядывая друг на друга. Остановились только тогда, когда Татьяна, толкнув дверь рукой, пригласила всех в свой кабинет, указала на золотое дерево в углу, увешанное разномастными сверкающими драгоценными камнями. — Вот и причина, — слабо, дрожащим голосом выдохнула она, укладывая руку на плечо дочери. На древе рода Серебряных, прямо на ветви Марии Чеховой — главной наследницы по прервавшейся мужской линии, среди кровавых гроздей крупных гранатов, переливался загадочными смоляными бликами маленький черный аметист.