Звезды и подсолнухи

С того самого дня, как ее жизнь перевернулась с ног на голову, прошло ровно две недели. Она больше не появлялась в больнице, не тренировала чары с Сириусом в папином кабине, не бегала молодой козой от больного к больному, чтобы обработать раны, полученные в очередной опасной вылазке. Ничего такого, что может навредить им. Ничего такого, что может оборвать тонко завязанную волшебную нить, возникшую из ниоткуда, без ее желания и разрешения, без какого-то смысла. Все эти две недели Мария Чехова прилежно сидела дома и ждала возвращения жениха и друга, зачеркивала даты в календаре крест-накрест. Одну линию — за Джорджа, другую — за Фреда. И все эти две недели ее окружали самые близкие: взволнованный до предела, растерянный из-за происходящего отец; непонятно отчего счастливая, светящаяся, как лампа накаливания, мать; такая же довольная, но с тем же и напуганная Агнесс; да Илья, все время пытающийся поговорить с Марией на отвлеченные темы, веселящий своими дурацкими песнями под гитару — лишь бы ей стало легче. Но легче не становилось. И никакие дурашливые напевы про то, как из груши выползал червячок, настроения не поднимали. Ситуация у Николая Чехова в министерстве стала совсем плачевной. После облавы в больнице он успел лишь раз выйти на смену — и тут же заметил косые, недружелюбные взгляды в спину, перешептывания, тычки пальцами. Что его собственный арест не за горами, стало ясно, как божий день. С того момента он даже не пытался вернуться в кабинет, поинтересоваться, чем он так взволновал общественность. Николай просто осел на дно, почти не выходил из дома, все свои силы бросая на дела Ордена и стратегическое планирование. Его вынужденный уход в подполье, пожалуй, давил на ведьму сильнее собственного изгнания из Мунго. Было стыдно и страшно. Стыдно из-за того, что ее неосмотрительность и самоуверенность лишили близкого работы, а семью денег. Страшно от осознания, что средств к существованию у них теперь почти совсем нет, и им придется как-то выживать этот неопределенный срок, а сколько он продлится — одним старым богам известно. И, как бы стыдно и страшно ей не было, это ничего не решало. Оставалось только ждать. Ожидать — всегда мучительно трудно. Но легче ожидать чего-то хорошего, приятного, знакомо-долгожданного, родного. Здорово ожидать Новый год в детстве — знаешь, что Дедушка Мороз принесет конфеты и игрушки, а родители разрешат не спать до часу ночи. Весело ожидать окончания учебы — когда воздух прогревается, и зубрить формулы уже совсем невмоготу, только это ожидание и поддерживает желание жить. А вот ожидать неизвестность, туманность, разрешения крупной проблемы — всегда тяжело. И чем ближе был день возвращения близнецов, тем сильнее становился ее страх, тем меньше ей казалось, что она так уж ждет их приезда. Но оттягивать момент встречи и разговора было еще хуже. Нужно было действовать резко, смело, высказать близнецам все, как пластырь оторвать. Будет больно — но лишь пару секунд, а за ними придет облегчение, решение найдется само собой. И она была готова сорвать этот пластырь, всем сердцем верила в положительный исход, но все равно боялась. Неустойчивое настроение металось, преодолевая расстояние от отметки «скорее бы» до отметки «не хочу, чтобы этот разговор вообще состоялся» за каких-то пару минут. В приступах отчаяния она даже пыталась гадать — раз за разом раскладывала на черном платке карты, пестрящие разномастными рубашками. Но когда они переворачивались картинками вверх, ее ждали сплошные разочарования. Карты предсказывали ей волнения, окончание долгого пути, да прояснения в каком-то личном вопросе. Все это она знала и без них, и каждый раз, вновь стараясь утешить себя предсказанием, она лишь еще больше злилась и переживала. — Жаль, не держим черных кур, — пожимала плечами мама, видя безуспешные попытки дочери проникнуть в скорое будущее. — А какого цвета ощипанные куры в деревенском магазине — черт его знает. От карт, как видишь, толку мало. Дождись будущего, не спеши подглядывать. И Чехова послушно сгребала карты с чайного столика, соглашалась с ней, оставляя при себе уверенные мысли о том, что назавтра попробует снова, и в следующий раз обязательно получится, будущее откроется перед ней, как на ладони. Последняя неделя до приезда близнецов, в противовес, пролетала совершенно незаметно. В освободившихся от работы в больнице днях теперь, по ощущениям Маши, было всего-то двенадцать часов, по восемь из которых она проводила в тревожном сне, а остальные делила между больными членами Ордена и жаждущими внимания друзьями. Время ускорилось, немилосердно сменяя дни ночами, и вновь возвращая солнце на место. Даже часы в их с Джорджем комнате, казалось, ускорили шаг. Раньше размеренно отсчитывали: тик-так, тик-так. А теперь будто взбесились, частили: тик-тик-тик. Время не только несло ее навстречу Уизли, но и отдаляло от возможности безболезненно избавиться от их проблемы. С каждым днем вариантов становилось все меньше. Зелья, которые брали на этой стадии, постепенно иссякали. Вскоре их должно было совсем не остаться. А часы будто смеялись над ней, злорадствовали, отчеканивая летящие секунды, отрезая ей возможности для отступления. Тик-тик-тик. Отвлечься помогали совместные прогулки с друзьями. Агнесс, вышагивая по берегу реки, делилась больничными сплетнями и все вздыхала об Эдриане, с которым теперь ей приходилось быть осторожными. Ведь, когда за всем отделением проклятий и черной магии пристально следили, свидания их стали редкими и печальными, в основном — в буфете больницы, за омерзительно холодным кофе. Пьюси так и не связался с Чеховой после облавы, только передавал через свою девушку короткие и колкие послания, наподобие: «Сиди и не высовывайся», «В больнице людно», «Льву прикусили хвостик», «Мы в порядке, бойся за себя». Хайд, узнав свежие новости от Подлунной, передала бывшей сотруднице свои искренние поздравления, восстанавливающее зелье и пару пузырьков «Мятного». Иных новостей от них не было — только подтверждения, что Пожиратели всерьез взялись за нее. Связываться при помощи писем или патронусов было слишком опасно. Илья, гуляя с подругами около дома Чеховой, каждый раз будто стремился вернуть их в скоротечно ушедшие подростковые годы — по-мальчишески плохо шутил, пугал пойманными лягушками, пускал по ровной поверхности реки десятки крупных «блинчиков». Ася то и дело сердилась на него за проказы, зло хлопала ладошками по широкой груди, гневно закатывала глаза от детских ребячеств, но в глубине души была благодарна, ведь видела, как расцветает в такие моменты Машино лицо. В такие моменты они словно переносились в Россию, в те времена, когда небо было голубым-голубым и высоким, проблемы обходили их стороной, а из насущных проблем у Агнесс — лишь выбор кассеты с фильмом, которую нужно будет выкрасть у Вила. Из ужасов — только Фредди Крюгер с его острой перчаткой и девочка Самара из колодца. Из волнений сердца — только голубоглазый мальчонка-простак, который все никак не обращал на Подлунную внимания. Никаких смертей, нападений, потасовок и разбитых надежд. Но, впитавшиеся с молоком матери правила приличного поведения в высшем обществе не давали выказать дурачествам рыжего друга открытую поддержку. Вот и приходилось, усиленно хмуря брови, подавлять желание расхохотаться. Илья — пусть они и не хотели признаваться в этом — был их спасителем. В его непосредственности, простоте и спокойствии каждая из девчонок находила поддержку. Его глупые, но такие милые сердцу проделки заставляли ежедневно менять печаль и уныние на, пусть тихий и сдавленный, но смех. Обреченность отступала перед его обаятельным озорством. И он, замечая, как влияет на близких ему людей, день за днем придумывал все новые и новые идеи, чтобы подарить им ощущение, будто жизнь и не думала заканчиваться — только начинается. А трудности, какими бы пугающими они не были — всего-то временное явление. А в день возвращения близнецов, несмотря на скептичное отношение подруг, он уговорил их пойти на рыбалку. Самую настоящую, как в детстве, с ведрами, выкопанными из земли червями, сачками. Даже прикормку для рыбы Илья припас — сходил в деревенский магазин и купил две буханки чорливудского хлеба. Правда, хлеб до рыб так и не добрался. Пока рыжий раскладывал вещи на берегу, катил к кромке воды массивные, вырезанные из ствола толстого дерева пни, чтобы разместиться на них, как на стульях, Мария и Агнесс слопали обе буханки, соблазнившиеся на доносящийся теплый запах свежевыпеченной хлебной корочки. Таков закон — на природе, а особенно у водоемов, все втройне вкуснее, и даже простой чорливудский хлеб, в обычной жизни напоминающий вату, становится изысканной закуской. Скоро расквитавшись с прикормкой, отдав весь запал мотивации первому часу их импровизированной рыбалки и не поймав ни одной жалкой рыбешки, девчонки в затее друга разочаровались. И теперь, сидя с двумя плохенькими удочками на берегу, вглядываясь в тихое покачивание поплавков, Маша и Агнесс ощущали, как головы их одолевают унылые мысли, сердца — нервные чувства, а носы — запах речной тины, прибрежной осоки и мерзкой, склизкой рыбы, которую Калинову уже удалось поймать. Обе они, не сговариваясь, мечтали о том времени, когда другу все же надоест, и он даст отмашку «Домой». А там — теплый ягодный чай, приготовленные Серебряной пирожки с картошкой, уют, спокойствие, да мирные беседы. И никакой влажной грязи, скользкой рыбьей чешуи и пробирающего насквозь холода. Илья же, кажется, сложившейся обстановкой был доволен. Его широкое лицо, испещренное шрамами и усыпанное веснушками, буквально светилось от того, как счастлив он был провести это субботнее утро именно так, в кругу родных людей, на природе. Губы его тянулись в гордой улыбке, а пальцы крепко обхватывали рукоятку удочки. — Видите, сколько добычи у нас уже! Вернемся — наварим ушицу. А еще идти не хотели, — посмеивался он над подругами, насаживая на крючок жирного, извивающегося всем телом червя. — Барыни-сударыни, тоже мне. Помню, как раньше мы все убегали на озеро по вечерам, и не уходили оттуда, пока не наловим как минимум ведро. За уши от удочек было не оттянуть. Наперегонки тягали карпов из озера. А теперь что? Стали слишком крутыми? Знатность в крови проснулась, теперь не по статусу занятие? — Теперь других интересных дел полно, — отвечала Агнесс, безразлично смотрящая на ту сторону реки. Голые ветви деревьев неприветливо покачивались вдалеке, напоминая ей страшные, костлявые руки покойников. По водной глади, тем временем, плыли отражения пушистых, как сахарная вата, туч, совсем не подходящих зловещему фону за рекой. Серое небо походило на большую пуховую перину, мягкую и удобную, в которую провалишься, да и проспишь до самого обеда. — Каких это у тебя дел полно? С Эдом гулять? Зелья варить? Тоже мне — нашла интерес. — А ты? Все время проводишь либо с близнецами, либо с мистером Бруствером. Думаешь, пересылать магам безделушки близнецов совами — интересное дело? Или, может, сидеть и выслушивать от сбежавшего главы Ордена о его странствиях — интересно? — Интереснее сплетен, которыми ты обмениваешься с нашими в русском доме за «Дураком». Я хотя бы пользу приношу нашему делу, благодаря которому мы в Англии. — А я… Я тоже пользу приношу. Информационную! И если ты не мыслишь ничего в тактике и стратегии — лучше даже не начинай спорить со мной, за умного сойдешь. Чеховой было все равно на их спор, завязавшийся из ниоткуда, она продолжала устало пялиться на стоящий на месте поплавок, в надежде, что скоро это унылое занятие надоест Илье и тот предложит им что-то более интересное. И никакие взвизги Подлунной, недовольное рычание Ильи не могли вновь привлечь ее внимание, выловить из ее собственных мыслей, текущих медленно и вяло, как воды реки. Со временем мерзкий запах тины будто бы обрел свой собственный привкус, и теперь осел у нее на языке, поднимая к горлу волну тошноты. От беспокойных размышлений сердце в грудной клетке зачастило, подражая взбесившимся часам в их комнате. Голову с тройной силой опутала тревога. Вот приедут близнецы — и что дальше? Как встретить их? Как в глаза посмотреть, после того, что она узнала? Как не упасть в обморок от страха, потому что — она точно знает — информация просто выбьет землю у них из-под ног? Да и вообще, какой реакции она ждет от них? Безмерной радости? «Гип-гип ура»? А сама она рада была? Проплакала несколько ночей напролет, не веря, что все это происходит именно с ней. Но если бы Джордж отнесся к этому с непониманием и негативом… Наверное, она прокляла бы его. Потому что так нельзя. Потому что они вместе уже не первый год, и рано или поздно это должно было случиться. По закону Мерфи, если какой-то дурной вариант возможен, рано или поздно он обязательно претворится в жизнь. И это «рано или поздно» настало именно сейчас. А вот разобраться — рано, поздно или в самый раз, — предстояло им двоим, ей и Джорджу. И никто не мог подсказать ей, как поступить так, чтобы было правильно, как рассказать обо всем Уизли, как объясниться, чтобы он принял ее решение. Все было туманно и странно. Да и решения у нее, признаться честно, толком не было. А как было бы хорошо, если бы это все происходило не с ней, а с кем-то другим! С Асей, например. Маша отчего-то была на сто процентов уверенна в том, что подруге эта роль пошла бы куда больше. Она уж точно не стала бы метаться в сомнениях и переживаниях, рассмеялась бы счастливо, выложила все Эду, как на духу. И Эдриан, как истинный джентльмен и славный парень, тут же сделал бы ей предложение. У него уже и квартирка есть, пусть и небольшая. Молодая семья жила бы счастливо. Агнесс точно бы справилась. Но не она, не Маша — у нее нет столько мягкости, хитрости, нежной чуткости, чтобы вывернуть все в свою пользу легко и изящно. Что делал бы Илья, попади он в такую ситуацию? Он бы дал новому человеку все, что только могло потребоваться — ласку, отеческие наставления, заботу, грубую мужскую любовь. Он бы точно пахал днями и ночами, чтобы обеспечить семью материально, но, приходя с работы, не заваливался бы на диван — он бы точно беседовал с ним, строил с ним замки из стульев и одеял, играл бы в рыцарей и каратистов. Может, выводил бы ребенка, вот так же, как и их сегодня, на реку, чтобы поймать рыбы на уху. У Ильи бы получилось. А она что? Что она может дать? Тревогу? Крики ночами из-за того, что за день насмотрелась расщепов от трансгрессии? Рецепты зелий? Все больше Маша начинала напоминать себе свою собственную мать, и это сравнение ей категорически не нравилось. Сухость в проявлении эмоций — потому что эмоциональность не поможет спасти жизнь. Холод в душе, почти могильный, леденящий, как ритуальное серебро, потому что за день происходит так много плохого, что тепла внутри почти не остается. Зло поджатые губы — потому что все снова идет не так, как хотелось и планировалось. Остро цепляющийся за лица других взгляд — потому что она ищет в них признаки проклятия, или, не приведите старые боги, признаки совсем другой личности — свеж еще в памяти был образ Антона Белова, подменившего свою личину внешностью ее любимого. И, хотя многие черты Николая Чехова она ежедневно замечала в себе с той же частотой, что и материнские — его теплая улыбка, тяга к приключениям и авантюрам, смелость для того, чтобы экспериментировать, — теперь она стала куда лучше понимать маму. И не осуждала теперь за то, что иногда та приходила из русской больницы такая нервная и злая, иногда срывалась на дочери. Не осуждала, но становиться такой для собственного продолжения не хотелось. А изменить что-то Мария была не в силах, потому что ужасная, уродливая в своем естестве война выжгла ее нутро холодным огнем животного страха. И на выжженной пустоши не давала появиться даже росткам чего-то иного. Всей их компании ее новая роль подошла бы куда больше, чем ей самой. И даже Мише Басманову, в прошлом — по-аристократически холодному сердцееду. В голове Чеховой тут же возник его образ, запечатленный на фотографиях, которые он присылал Илье и Агнесс по переписке. Темные волнистые волосы, все те же хитрые васильковые глаза, под которыми растянулись усталые тени, а на руках дочь — его полная копия, не взявшая себе даже миллиметра Иринкиного лица. То, с какой нежностью он смотрел на юную Анастасию Михайловну, с каким трепетом он прижимал ее к груди, как осторожно и ласково держал маленькую детскую голову, навевало лишь одну мысль — из Мишки вышел обалденный отец. Такой, который будет прощать своей принцессе все, который в письмах друзьям будет расписывать каждый ее шаг, каждую новую улыбку или слово. Такой, который не будет писать подруге детства только для того, чтобы мать Настеньки не волновалась и у нее не пропало молоко. А что могла предложить она тому, кто решил разделить с ней тело? Станет ли такой же безусловно любящей, трогательно-нежной матерью? Или, может, самоотверженность, тщеславие и фанатизм взыграют в ней, и она бросится грудью под проклятие, лишь для того, чтобы спасти друга, но малыша оставит сиротой? Мария еще долго могла бы сидеть и рассуждать о том, как несправедлива судьба, ведь кидает ее в самую гущу событий, к которым она не готова, но сверху, с пригорка около дома, послышался звонкий девичий голос: — Мэри, ma chère, nous sommes arrivés! Твои родители просили вас заканчивать прогулку и подниматься. Они уже накрыли на стол. Деловитым, но нежным тоном Флер напомнила Чеховой миссис Уизли в те годы, когда Маша только приехала в Англию. Было в этих двух женщинах нечто схожее, пусть ни одна из них не хотела признавать этой общности. Радостно переглянувшись, Мария и Агнесс живо засобирались домой. Илье, как самому сильному из них, предстояло вернуть пеньки на место, сложить все удочки и, ухватив улов, вскарабкаться на холм с кучей скарба в руках. Дома у Чеховых, по сравнению с промозглой улицей, было изумительно тепло. В очаге живо плясал огонь, облизывая толстобокие еловые поленца. Из кухни доносились аппетитные ароматы — мама целый день готовилась к приезду дорогих гостей, запекая курицу, кромсая салаты. Сегодня членов Ордена в доме почти не было, с визитом пожаловали только самые близкие. Флер и Билл, тихо пересмеивающиеся между собой, уже сидели за праздничным столом, потягивая из высоких фужеров красное вино. Завидев вернувшихся в дом волшебниц еще в коридоре, они встали, чтобы подарить приветственные объятия каждой. Сириус, уставший от тренировки с Николаем, уютно разместился в углу кухни под торшером, читал книгу об истории самых знаменитых амулетов магического мира. Время от времени он посмеивался, задумчиво хмыкал, кряхтел от боли в боку. А в конце зала Мэри и Агнесс встретили мистера и миссис Уизли, похудевших и постаревших за время разлуки, но не менее тепло улыбающихся и радостных. На отце семейства красовался новый желтый жилет, связанный заботливой Молли по последнему писку моды — по крайней мере, она читала, что это модный мужской фасон в журнале «Волшебная домохозяйка». На миссис Уизли было простое бордовое платье, укрытое теплым шерстяным пончо, связанным из нитей разных цветов и оттенков — кажется, она пустила на обновку себе всю пряжу, оставшуюся после создания рождественских семейных свитеров. Коротко расцеловав девушек в ледяные щеки, Молли снова переключилась на помощь Татьяне, умчалась к плите, а Артур, неловко приобняв Чехову, устремился за стол к Николаю, с которым те обсуждали дела Ордена. От появления родителей близнецов пульс у Маши повысился, а кровь прилила к лицу. Захотелось спрятаться, убежать, сквозь землю провалиться — что угодно, лишь бы не стоять перед ними вот так, неловко переминаясь с ноги на ногу, пусть они и не обратили на нее особого внимания. — Как думаешь, Ась, они знают? Родители ведь могли рассказать. — Вряд ли, — усмехнулась Агнесс, указывая на миссис Уизли. — Эта женщина, если бы знала обо всем, кинулась бы причитать, и квохтать. — В каком смысле? — Не знаю. Либо поздравляла бы тебя, либо посыпала бы голову пеплом, что вы, такие молодые, совсем еще дети сами… — Хватит, — закатив глаза, простонала Мария. — У меня уже тошнота на нервной почве, а ты еще нагоняешь. Ася, прикрыв рот рукой, заметалась по гостиной. — Серьезно тошнит? Или так себе? Может, перекусишь? Ты уже давно ничего не ела, тебя может мутить от этого. Где-то тут я видела тарелку с яблоками… Или устала? Ох, Илья с этой своей рыбалкой… Словно слыша, что речь идет о нем, Илья с грохотом вломился в дом, впуская за собой ледяной ветер и влажный запах свежей рыбы. — Дядя Коля, принимайте! Чехов, прервав оживленную беседу с другом, кинулся в прихожую, чтобы принять из его рук ведро с уловом. Проходя мимо дочери, он смерил ее сочувствующим мягким взглядом, без слов говоря: «Крепись, разговор предстоит нелегкий». Маша и сама это знала, поэтому физически не могла войти на кухню, каменным истуканом простаивая в гостиной минуту за минутой. Ярким пожаром горящие волосы Уизли, маячившие в дверном проеме, делали только хуже, будто яркие краски кричали «Не влезай, убьет». Не лезь, ты еще ничего не знаешь об этой жизни, чтобы нести в нее новую. Не пытайся рассказать — тебя никто не поймет. Не делай поспешных выводов — камень с древа Серебряных в любой момент может отвалиться. Не жди положительных эмоций от них — сама не знала, что чувствовать по этому поводу первую неделю. Да что там греха таить — и сейчас не знаешь, и действуешь, как слепой котенок, тыкаясь мордой во все возможные варианты наугад. И близнецов ждешь только затем, чтобы переложить ответственность за этот сложный выбор на них. Ответственность… А спасая жизни проклятых, вытаскивая Сириуса с того света, она не делала выборов, которые могли стоить жизни? Разве это так сложно — выбрать жизнь? Разве в ее правилах делать что-то, что может навредить, убить, задушить созданное природой? — Мэри, дорогая, ну что же вы стоите там? — судя по голосу, весело улыбаясь, крикнула Молли из кухни. — Греемся возле камина, миссис Уизли, — соврала Маша, до крови прикусывая нижнюю губу в нерешительности. Казалось бы, так просто — сделать шаг вперед, выйти к ним, сесть за стол, завести светскую беседу ни о чем. Но быть на виду не хотелось, а живот будто огнем жгло от чужих взглядов. Чехова была уверенна, что все и так знают, видят, догадываются по свободному крою кофты и неестественной серости лица. Особенно высока вероятность того, что обо всем догадается миссис Уизли — она переживала это так часто, что, должно быть, уже знает все признаки наизусть. — Ты к ним не хочешь идти? — чутко спросил Илья, мягко проводя рукой по опустившимся плечам. — Страшно? Мы с тобой. Пошли, расскажем все вместе. — Нет! — вскрикнула она, и, тут же поняв, что наделала слишком много шума, испуганно зашептала. — Пожалуйста, нет. Давайте дождемся Джорджа и Фреда. Это слишком для меня. — Успокойся, — Агнесс, утешая, взяла ее под руку. — Никто ничего говорить не собирается. Ты скажешь все сама, но сегодня. Зря, что ли, твои родители весь этот балаган с семейным ужином устраивали? — Это все не по-человечески, — зло прошипела себе под нос Мария. — Это все должно было не так произойти. Другие пары узнают об этом вдвоем, после этих… Ну, тестов. Я в кино такое видела. Делят эмоцию друг с другом. Не то, что я — узнала обо всем от волшебного дерева в полном одиночестве. — Но ты была не одна, вы с Асей вместе узнали об этом от твоей мамы, — прошептал ей в ответ Илья. — Пойдем, присядешь хотя бы. То, что мы стоим тут, как заговорщики, выглядит подозрительно. Он уже собирался сделать пару шагов до кухни, подталкивая нерешительную подругу, как в дверь дома тяжело постучали. — Они, — испуганно взвизгнула Агнесс, а Мария, не чувствуя собственного тела, понеслась в коридор. Щелк — замок отворился, и на нее тут же посыпался целый град поцелуев, заставляя крепко зажмуриться. — Бон диа! Бон диа, синьора! — Ола, ми амор! Те адоро. Это были они, несомненно. Сердце, щемящее от того, как сильно она тосковала, от звуков их голосов забилось еще сильнее, напоминая бьющуюся птицу в клетке. Руки затряслись, а под веками выступили нежданные слезы, такие жгучие, что глаза вмиг защипало. Рот искривился, не зная, тянуть ли ему счастливую улыбку, или разорваться горестным шрамом на побледневшем лице. Одно лишь было ясно, как божий день — ей было страшно, да так, что все тело дрожало, как осиновый лист на ветру. Как только поток их нежностей иссяк, Чехова открыла глаза, чтобы разглядеть своих любимых рыжих мальчиков, но тут же они вновь непроизвольно закрылись от блеска. Фред, стоящий правее от нее, был наряжен в отвратительно безвкусную блестящую шляпу, украшенную широкими разноцветными перьями, пускающую зайчиков по всем доступным поверхностям. Один из них, угодивший в глаз ведьме, тут же отскочил на белые волосы выглянувшей из дверей Агнесс. Подлунная, разглядев шляпу, смешливо фыркнула. — Приветик. Просто уморительно, правда? — спросил он, заметив пристальный взгляд девушки на своем головном уборе. — Прихватил из командировки. На память о карнавалах, которые гудят там каждый день и вечер. Выбрал самый скромный… — Неужели? — усмехнулся Джордж. — …чтобы не шокировать общественность. — А я знаю, что ты торчал у лавки с этими дурацкими шляпами битый час, выбирая, какой сведешь с ума всю семью. — Заткнись, Джорджи. Ты просто завидуешь, что не додумался прикупить такую же. — Вот еще. Для чего мне это уродство? А понадобится — твою возьму. — Мальчики мои! — прервала их Молли, расталкивая толпящихся в дверях русских, прыгая в объятия сыновей. — Приехали, живые… При такой обстановке в стране, когда каждый день мог закончиться гибелью, последнее ее замечание больше не казалось чем-то фанатично-материнским, когда курица-наседка, не выпуская птенцов из гнезда, трясется над каждым их шагом, предполагая, что за углом — смертельная опасность. Теперь это все было суровой правдой жизни, живы — и слава богу, а оттого эмоции от встречи с непутевыми детьми, улетевшими аж на другой материк, вывели чувства тревожной женщины на совершенно новый уровень. На испаханном морщинами лице полились целые реки слез — слез облегчения и радости. Маша, все это время стоявшая за их спинами на крыльце, едва заметно тронула живот под тканью теплой кофты. Что-то внутри нее отдалось колким, обидным чувством, будто все, что испытывает Молли Уизли — верх материнства и любви, а она, поганка, не чувствует к кому-то внутри нее даже половины из этого спектра. Стало стыдно. Захотелось почувствовать, загореться этой любовью, словно спичка, вспыхнуть от чувства тревоги за дитя, но внутри разливалась холодная, пугающая ее пустота. Она его не любит? Чего тогда она хочет от Джорджа, если сама не способна почувствовать хотя бы капли того, что выдает здесь миссис Уизли? Вскоре, когда висящая на их плечах мать надоела близнецам, они мягко отстранили ее, расцеловав в щеки, и пустились в путешествие по рукам — обняли отца, Билла и Флер, важно пожали ладони Николаю и Татьяне, весело стиснули в объятиях Илью и Агнесс, деловито отсалютовали подъехавшему на коляске Сириусу. Судя по довольным лицам, полным подарков сумкам и наличию всех увезенных в путешествие конечностей, все прошло более или менее гладко. Головной убор Фреда и вовсе внушал надежду, что «Бразильская миссия» прошла продуктивно, и шаманы прибудут на землю Британскую в ближайшие месяцы. Но без рассказа близнецов быть уверенными в положительном исходе было нельзя, и все заспешили за стол, гомоня и переговариваясь между собой. Под общий шум, Джордж и Фред вновь направились к Маше. Фред обхватил ее крепко, хотел сжать так, чтобы ребра затрещали, тем самым передавая всю свою любовь и тоску, глодавшую его все эти дни, но девушка, пискнув, выкрутилась, спряталась за спину Илье. Из-за плеча на друга уставились два перепуганных круглых глаза, блещущих влажной болотной зеленью. Джордж недоуменно нахмурился, а Фред, по всей видимости, обиженный ее реакцией, недоуменно и неловко почесал затылок. — Ты чего? Я же обнять хотел… — Не надо, ладно? — попыталась улыбнуться она как можно мягче, приветливее, хотя внутри нее бушевал страх. — Давай потом. — Что-то случилось? — осторожно, вкрадчиво начал Джордж, но из кухни их уже звали веселые голоса родственников. — Потом обо всем узнаете, ребят. Давайте ко столу, — кивнул Илья, загадочно поводя бровями и улыбаясь, но не сдвигаясь с места, ограждая подругу каменной стеной. То ли привычка, выработанная за годы работы вышибалой в клубах, давала о себе знать, то ли что-то природное, навроде чутья, подсказало ему, что нужно защитить своих, пусть — от своих же. Близнецы, ошарашенные таким приемом, переглянулись между собой, о чем-то тихо зашептались, искоса поглядывая на побледневшую Чехову. Она, ощущая, как ноги становятся абсолютно ватными, боязливо выглядывала из-за спины Ильи, отказываясь даже думать о том, чтобы выдать свою главную тайну вот так, невзначай, в коридоре, перед тем, как все сядут за праздничный ужин. Не сядут ведь. Выведут ее из теплого, безопасного дома, чтобы поговорить обо всем без лишних ушей. Или поведут наверх, в одну из их комнат, чтобы обсудить все. И тогда родителям и Биллу с Флер станет интересно — что же могло заинтересовать путешественников сильнее, чем рассказ родным о том, как все прошло. Придут к ним, начнут выспрашивать, может даже скандалить. Поднимется такой шум, что… Лучше и не думать. Поэтому Мария, твердо решившая стоять на своем, кивнула на проем, ведущий в зал, а затем — и в кухню. — Потом поговорим об этом. Идите, они все заждались вас. Хотят историй про бразильских шаманов и вашу поездку. Делать было нечего. Крайне смущенные ее холодным поведением, они потащились на кухню, продолжая переглядываться. Илья, убедившись, что с подругой все хорошо, поспешил за ними, радостно улыбаясь. Агнесс, все это время молча наблюдавшая за ситуацией, коснулась плеча ведьмы с опаской. — Что-то случилось? Сдавил больно? — Нет, но мог, — устало выдохнула Чехова, прикладывая ледяную руку к горячему лбу. — Не знаю, что именно со мной произошло, но когда я почувствовала, что он может сжать ненароком, стало очень… Очень страшно. Как будто опасность нес не ему, а мне. — Материнский инстинкт во всей красе, — хмыкнула Агнесс, сияя серо-голубыми глазами из-под светлых ресниц. — А ты говорила, что не чувствуешь… Ты все чувствуешь, Маш, просто сама себе признаться не можешь. И любишь его, уже любишь, просто еще не свыклась. Это трудно, но… Со временем все придет. — К твоему сведению, Ася, у людей не бывает инстинктов. Скорее, рефлексы… — Хватит умничать. Просто признай, что почувствовала тревогу за него. Значит, не все так плохо, как ты себе надумала. Не желая развивать этот разговор и дальше, Чехова медленно направилась к кухне. Как на расстрел — шаг за шагом, дрожа всем телом, выслушивая испуганное биение сердца где-то под ребрами. В голове, среди тысяч и тысяч темных, тревожных мыслей, билась одна единственная, счастливая: «Как хорошо, что они наконец-то дома. Живые, целые, невредимые». В комнате, собравшей в себе стольких гостей, было светло и тепло — почти жарко от работавшей весь день духовки. Все уже расселись, принялись раскладывать по тарелкам еду. Близнецы, живо жестикулируя, рассказывали свою историю, а окружающие внимательно выслушивали их, жадно ловя каждое слово. — И вот, мы встретились с главным жрецом Кандомбле, Паулу Сантосом. Кандомбле — это культ такой, типа содружества магов. Чем-то походят на африканские Вуду-культы. Паулу пригласил нас на обряд… — Обряд Кандомбле? И вы решились? — прервал их отец, завороженный рассказом сыновей. — Должно быть, ужасно интересно. Вы все запомнили, мальчики? — Конечно же мы все запомнили, еще бы! Такой шанс выпадает раз в жизни, — улыбнулся Фред, размахивая жаренным окорочком, зажатым между пальцев. Его экстравагантный головной убор покоился сзади, заботливо уложенный на одну из кухонных тумб. — Некоторые вещи даже записали. Они нас посвятили в тонкости своей магической работы. Очень мило с их стороны, правда? Может, будем использовать в магазине… — осекшись на слове «магазин», он насупился, будто бы ругая самого себя за поднятую неприятную тему. — Ну, точнее, когда все наладится, если удастся вернуть все на свои места… Чехова уселась между близнецами, тяжело втягивая носом воздух. На щеках цвел пунцовый румянец, а глаза метались от одного сидящего за столом человека к другому, вглядываясь в их лица, искали в них намек на то, что кто-то догадался о ее маленькой тайне. Страх сделал ее нервной и дерганной, отчего, когда Джордж нежно коснулся ее руки под столом, она подпрыгнула, как ужаленная, нечаянно проскребла ножками стула по полу с таким звуком, словно за окном зарычал зеленый горный дракон. Неловкая тишина, воцарившаяся в помещении, заставила всех приковать к ней взгляды: недоуменные, сочувствующие, раздраженные. — Все в порядке, Мэри? — удивленно спросила миссис Уизли, прерывая безмолвие. — Ты выглядишь болезненно. — Нет-нет, все хорошо, — притворно улыбнулась она, не зная, куда деть себя от нарастающего напряжения. — Извините… — прошептала тихо, извиняясь неизвестно за что. Джордж, когда она сконфуженно уселась на свое место, вновь протянул руку, едва коснулся ее пальцев своим, боясь новой реакции. Маша не подпрыгнула, не одернула кисть. Только по мелкой дрожи он понял, что что-то не так. — Да что с тобой, черт возьми, такое? — прошептал тихо, склонившись к ее уху, чтобы слышала только она. — Что-то случилось пока меня не было. Это был не вопрос — констатация. И собственная уверенность в том, что произошло что-то страшное, пугала его. Мысли о Бразилии испарились, уступая единой, крутящейся, словно на повторе: «Хоть бы ошибся, обознался… Пусть все будет в порядке». — Все нормально, — вновь соврала она, пытаясь бодриться. От его прикосновения по телу будто пропустили заряд тока, уж точно не меньше двухсот двадцати вольт — так ее затрясло. Ладони вспотели, при этом ледяными быть не перестали, и Джордж осмелился полностью обернуть ее руку своей, пытаясь согреть кожу своим теплом. Фред, тем временем, продолжал делиться впечатлениями от поездки, стараясь не обращать внимание на странное поведение подруги. — …А основной ритуал — биение в барабаны и танцы возле идола, представляете? Они на полном серьезе уверяли нас, что так мы сможем заставить исполниться любое наше желание. — Какого идола? — выспрашивал Билл, заинтересованно смотрящий на брата. — Когда я работал в Египте, часто приходилось сталкиваться с идолами их богов. В них кроется та же сила, какая кроется в обычных магических артефактах. — У них культ животных, они поклоняются им, — объяснял старший из близнецов, отхлебывая из бокала приличный глоток вина. — У той общины, с которой мы вели переговоры, священным животным является змея. Там был тотем змеи, деревянный, украшенный какими-то самоцветами, и они танцевали вокруг него… Черт, да как же они называли тот танец?! Джордж? — Самба де рода, — тут же отозвался младший. — Да, самба де рода! Это такой танец, в котором все движения повторяются и волшебник может впасть в транс. Так они связываются с духами, творят свои практики. Например, прямо при нас связали душу больной девочки с кувшином… — И провели исцеляющий обряд на нем, чтобы не вливать в бедное хрупкое создание литры зелий, — подхватил Джордж, еще крепче, почти до боли обхватывая Машину руку своей. — Они и нас этому танцу учить пытались, но мало что из этой затеи вышло. Если захотите — можем показать. Они еще несколько часов делились с близкими историями об их бразильском приключении: долго говорили про местную культуру, магию, еду, которую довелось попробовать впервые в жизни. Джордж, не обращая внимание на предупреждающе-злые взгляды близнеца, поделился уморительной историей про Фреда, который, не зная местных традиций, попытался ухлестывать за бразильянкой, а та потащила его знакомиться со всей своей многочисленной семьей, представляя своим женихом. И потом, когда его истинные намерения вскрылись, ему пришлось улепетывать от четырех ее братьев, собиравшихся начистить ему лицо. Все смеялись до боли в животах, кроме Молли и Маши — первая не оценила романтических похождений сына, строго качала головой, а русской было вовсе не до смеха в такой момент, хотя в иное время она хохотала бы вместе со всеми, представляя лицо незадачливого друга на этом семейном вечере. Чем больше времени она сидела за столом, тем хуже ей становилось, тем страшнее было завести разговор о своем положении. Казалось, что внутренности Чеховой дрожат вместе с ней, сплетаются в тугие узлы, выкручивая из нее силы для того, чтобы не свалится в обморок прямо перед гостями. Пальцы сжали ладонь Джорджа в ответ, оставляя на загоревшей коже бордовые полумесяцы от ногтей. Нервный тремор из рук передался в ноги, заставляя их подскакивать под столом. Наконец, Татьяна, наблюдавшая за состоянием дочери целый вечер, не вытерпела, решила взять ситуацию в свои руки. Прокашлявшись, встала, высоко подняла бокал с вином. — Все, что вы рассказали, конечно, безумно интересно, но… У нас тоже есть новости, господа. И очень важные. Возможно, даже важнее успешной операции мальчиков. Маша… Отпуская руку темного мужа, девушка встала, как по указке. Взгляд опустился вниз, к белоснежной скатерти, стыдливо искал хоть что-то, за что можно ухватиться. — Пожалуйста, мам… — Нет, они должны узнать об этом. Ты и сама это прекрасно знаешь. — Узнать о чем? — с улыбкой спросила Молли, поднимая уже свой бокал, повторяя за Серебряной. — Надеюсь, новости добрые. — О, еще какие добрые, — просияла Татьяна, поглядывая на дочь. — Ну, сама скажешь? Или мне продолжить? Маша почувствовала, как сердце пропустило удар. Ноги подогнулись и скинули ее вниз, обратно на стул, который вновь пропорол паркет с громким противным визгом. Пульсации в висках указали на опасно поднявшееся давление — будь она на смене, прописала бы себе антигипертензивное. Вот теперь, ощущая полную неотвратимость разговора, ей стало по-настоящему, до паники страшно. Отступать некуда, все смотрят лишь на нее, прожигая ожидающими взглядами. — Может, тогда, если она не хочет?.. — начал было Николай, но бывшая жена одернула его, укладывая руку на плечо, с силой сжимая. — Они имеют право знать, Коль. У нее просто иррациональная тревога, трепет перед будущим. Она сама себя загоняет в стресс, который вредит… — Да что здесь такое творится? Стоило нам отлучиться на пару недель, и у вас уже какие-то сверхважные новости, которые вгоняют моего близкого человека в стресс, — зло выплюнул Фред, поворачиваясь к подруге. — В чем дело? О чем они говорят? — Ладно, — громко и четко проговорила Мария, оглядывая всех собравшихся с вызовом. — Хорошо, раз уж маме так не терпится, я скажу. — Вперед! — шепнула Подлунная, перегибаясь через стол. — Давай, мы с тобой. Но выдавить из себя простое «Я беременна» оказалось труднее, чем ей казалось. Запала храбрости не хватило, и Маша, стыдясь собственной самонадеянности, проблеяла: — Меня отстранили от работы в больнице. Пожиратели догадались, что исчезновение Сириуса лежит на мне. Поэтому я вот уже третью неделю сижу дома и жду новостей от Хайд. Папе тоже досталось. В министерстве неспокойно, он принял решение исчезнуть для них. Со всех сторон послышались удивленные вздохи. Сириус, знакомый с ситуацией Чеховой, скорбно поджал губы. — Черт, мне так жаль! Это все с вами из-за меня произошло, я так виноват… — Мерлинова борода! — с придыханием выпалил Фред, вглядываясь в лицо ведьмы с сочувствием. — И как ты об этом узнала? Они к тебе в отделение заявились? Надеюсь, не пришлось вступать в драку?.. — Почему ты не думаешь, что она просто сбежала оттуда, утерев нос всем, кто пришел за ней? — спросил брата Джордж. — Потому что они послали бы за ней настоящих бойцов, а не тех дегенератов хреновых, которые приходили на допросы. Их не так просто провести. — Фредерик Уизли, язык! — возмутилась Молли, но ее слова остались незамеченными. — А этих отморозков, по-твоему, невозможно провести? Как тогда тысячи маглорожденных прячутся в лесах? Они все улизнули из своих домов, обвели Пожирателей вокруг пальца… — Это я передала Маше предупреждение, чтобы она не приходила в больницу на смену, — гордо и важно провозгласила Агнесс, пресекая дальнейшие споры. — Заставила ее остаться дома, вместо того, чтобы нестись туда, спасать остальных целителей отделения. «Спасать»… — она согнула пальцы, очертив слово кавычками для наглядности. — …потому что так она никого не спасла бы, только себе навредила. — Как тебе это удалось? — усмехнулся Джордж. — Эту сумасшедшую удержать от опасности может только «Остолбеней», — подхватил его мысль Фред, шутливо тыкая подругу в бок. От этого неосторожного действия Мария вновь вздрогнула, отстранилась, плотнее натягивая кофту на живот. — О да, — кивнула Агнесс, смеясь. — Когда я не дала ей улететь через камин, она побежала к периметру, чтобы трансгрессировать. Не умеет ведь с того раза, нету у нее сил, и все равно!.. Если бы не тетя Таня… Боюсь представить, что с ней случилось бы там, в Мунго. Все обернулись на Татьяну, которая, радостно улыбаясь, еще выше подняла свой бокал. — На самом деле я здесь совершенно не при чем — нас спас случай. Я, прибираясь в кабинете, заметила, что у ее ветви на древе Серебряных новый камень. Не гранат, которыми обсыпало ветвь, как только она родилась. Черный камень. Крупный такой, очень приметный. Даже невооруженным взглядом заметен. — Черный аметист, если быть точнее, — конкретизировал Николай. — Камень, связанный с потусторонними силами, магией. Некоторые специалисты относят его к «камням-утешителям», которые могут подарить носителю спокойствие, умиротворение в сложный период. В России его часто носили колдуны, причастные к бизнесу — говорят, он помогает в крупных сделках. — Заканчивай свою геммологическую справку, — усмехнулась Серебряная, пассом руки подзывая реликвию к себе. В дверной пролет, гонимое воздухом, словно пушинка, влетело увешенное драгоценными камнями родовое дерево, приземлилось у самых ног женщины. Татьяна, обойдя его вокруг, нашла Машину ветвь, указала на нужный камень ничего не понимающим Уизли. — Видите его? Вот он, среди красных гранатов. Красная ветвь — это Мария. А он… — Хватит, хватит! — вскрикнула Чехова, хватаясь за голову, будто боясь, что она взорвется от перенапряжения. — Они уже и так все поняли. Это слишком очевидно, чтобы ты объясняла так долго и усердно. Всем все ясно. Чтобы не видеть озадаченных лиц окружающих ее людей, она закрыла глаза. Потом, для надежности, крепко зажмурилась, уложила холодные пальцы на подрагивающие веки. Темнота, поглотившая все, стала спасительной, приятно пустой. В уголках глаз защипало — под закрытыми веками начинали накапливаться слезы. Вопреки ожиданиям, напряженной тишины в комнате не наступило: кто-то принялся переговариваться о чем-то вполголоса; кто-то привстал, чтобы разглядеть новый камень на ветви чуть ближе; кто-то — видимо, ее родители, — радостно провозгласили «Ура» и звонко чокнулись бокалами. На плечо девушки мягко легла теплая ладонь. За ней идентично, но менее смело, улеглась на второе плечо еще одна рука. — Что это значит? Почему этот камень появился? Ты чем-то больна? — Можно и так сказать, — истерично расхохотался Илья, постукивая пальцами по стеклу своего бокала. — Месяцев на девять, потом все само пройдет. Как у нас в России говорится: «А я беременна, но это временно». Николай, разделивший его нервное, но радостное настроение, улыбнулся близнецам по-отечески тепло: — Так и не поняли? Она беременна. Этот камень — признак новой жизни в ней. Зачаток новой ветви, продолжения наших родов. Вот теперь настала тишина, такая пугающая, что захотелось встать и выбежать из дома. Бежать долго, до тех пор, пока в легких не останется воздуха, а бок не заколет от перенапряжения. Бежать, куда угодно: к реке, в деревню, глубже в лес. Главное — бежать. Убежать от собственных чувств, от недоуменных взглядов, которые, наверняка, прожигают ее сейчас. Убежать от стыда, от которого пожаром горят щеки. Убежать от вопросов, которые нужно решить здесь и сейчас. Но убежать от всего этого было невозможно. Как справедливо заметил Илья, все, конечно, разрешится само собой, но то будет совсем не легкий, не простой вариант. Тот вариант, который пугает ее больше всего на свете. Тот вариант, который, возможно, не понравится Джорджу. Тишина, как ей казалось, накрывшая комнату железным куполом на добрые пять минут, наконец прервалась, когда справа от нее — там сидел Фред — раздался восторженный возглас: — Я стану дядей! Тут же мир снова ожил, зажужжал голосами и переговорами, чьим-то тяжелым дыханием, радостным писком. Теперь, сгорая уже от любопытства, Чехова выглянула из-за щита рук, опасливо осмотрелась. Мама и папа, сидящие рядом, вновь подняли бокалы, провозглашая тост: «За нового наследника двух великих родов, за нового представителя Серебряных-Дубровских, за нашего внука». Агнесс и Илья, расположившиеся рядом с ними, взвинчено тараторя, дополняли рассказ о нахождении аметиста недоумевающему Биллу. Он, почесывая подбородок, переводил взгляд с Маши на дерево и назад, словно пытался сопоставить картинки в своей голове. Флер, прижав руки к щекам, голосила что-то на французском с такой счастливой улыбкой, что Маша не сомневалась — она новостям рада. Сириус, весело хохоча, барабанил пальцами по поверхности стола. — Так вот в чем дело… И как я мог не догадаться? Мэри ходила вокруг меня все это время, а я и не додумался… Эх, дурья моя башка, старею! А ведь она тогда отказывалась от занятий с парнями Ордена. Никогда до этого не была прочь помахать палочкой, и тут… Мистер Уизли, сняв очки с носа и заправив их дужкой за воротник рубашки, прикрывал рукой глаза — то ли собирался разрыдаться от нахлынувших чувств, то ли так же, как и Чехова минуту назад, искал в темноте спокойствия и возможности поразмыслить над случившимся. В голубых глазах Молли дрожали водянистые пленки, но ее рот, беспокойно поджатый в тонкую линию, не предвещал ничего доброго. Хотя, казалось бы, кому, как не ей, быть счастливой от возможности оказаться в этой новой роли. Из великолепной матери должна была выйти великолепная бабушка. Дрожа душой, Мария обернулась, чтобы взглянуть на Джорджа. Он не отпускал ее плеча все это время, и теперь, сверкая зелеными глазами в свете кухонных ламп, глядел на нее неверяще, но, кажется, не расстроенно. Уголки его губ едва заметно приподнялись. — Это правда? Она молча кивнула, тяжело выдыхая. Вот — случилось. Он знает. Что теперь: холод отвержения или тепло счастья? Фред, видя подтверждение в ее жестах, прилип с поцелуями к девчачьей щеке, часто и весело повторяя: — Так вот, почему… Я стану дядей, я стану дядей!.. Джордж должен был что-то сказать. Все, кажется, ждали его слова, реакции, но, почему-то, сказать было нечего. Внутри него разрасталось что-то новое, абсолютно неизведанное доныне. Как новый загадочный вкус мороженного в старом кафе Фортескью — вроде, вкусно и здорово, но что-то мешает насладиться им полностью, пока не изведаешь все вдоль и поперек, не поймешь, какие добавки старик использовал. Джордж не мог выдавить из себя и звука. В голове стоял противный, высокий писк, на фоне которого вновь и вновь крутились собственные тревожные мысли вперемешку со счастливыми. Джордж хотел бы успокоить всех, показать, что счастлив, но не мог, потому что паника разгоралась в его сердце с той же силой, с коей разгоралась и радость. Уизли чудовищно боялся даже двинуться, пошевелить пальцами — нечего и говорить о том, чтобы сменить выражение лица. Боялся, что его косую, скупую улыбку не так поймут, а приподнявшиеся в изумлении брови сочтут дурным знаком. Боялся показать хоть какую-то эмоцию, потому что она может обидеть или быть неправильно истолкованной. Он, конечно, хотел детей. Но потом — в счастливом и радостном будущем, когда Гарри свергнет Волан-де-Морта и позволит им всем выдохнуть. В далеком-далеком будущем, когда магазин вновь будет в их с братом владении, они восстановят квартиру над ним и будут в состоянии заработать деньги хотя бы на достойную жизнь, без бедности и постоянных займов. Не обязательно сыпать деньгами, простой обеспеченности ему было бы достаточно. Он не хотел своему ребенку такого детства, какое было у него. Любил родителей, любил их прекрасную большую семью, но не хотел той же нищеты. И уж тем более не хотел, чтобы малыш, появившись на свет, видел не прекрасный волшебный мир, полный чудесных открытий и веселья, а это унылое подобие старой жизни, которое теперь называется не «антиутопия», а «реальность». Ему правда хотелось бы кричать от радости, кружить свою Марию по комнате, заставить ее утонуть в объятиях, показать, что он возьмет на себя всю ответственность за их жизни. Он знал, что так было бы правильно — так поступал его отец всякий раз, когда узнавал, что мама беременна. Но он не мог заставить себя подняться со стула, сделать всего пару шагов к ней. Лицо, будто сведенное судорогой, не могло выдавить улыбку шире. Его затрясло — было страшно. Страшно не столько за себя, сколько за малыша и его мать. Что он может им предложить? Как он защитит их, случись что плохое? Как он сможет помогать Ордену, если дома его будет ждать жена и его собственная маленькая копия? А если его отошлют, как в этот раз, далеко-далеко, и там на него нападут?.. Фред, замечая, что близнец потерялся в собственных мыслях, весело расхохотался, желая разрядить обстановку. — Если честно, я думал, что первым меня осчастливит Билл. По крайней мере, они с Флер уже женаты. Но вы, чертяки… От глаз Чеховой не ускользнуло вдруг пропавшее хорошее настроение бывшей Делакур. Она, сузив глаза, злобно посмотрела на деверя. Была в этом какая-то своя боль, глубокая и потаенная, которую Фреду удалось вытащить наружу. Но диалога между ними не случилось. Вместо этого, наконец подала голос Молли Уизли. — Мэри, милая… Я, конечно, понимаю, как такое могло произойти. Все мы, собравшиеся, уже давно не дети, и прекрасно знаем, что случается между двумя влюбленными друг в друга волшебниками. Не вини себя. Это мы виноваты — разрешать вам жить вместе было нашей большой ошибкой. — Эй, — взъерепенился Фред. — Вот уж у тебя забыли спросить, жить нам вместе или не жить. Это нам решать. Нам, вообще-то, скоро по двадцать лет. — Они не женаты, — попыталась привести доводы Молли. — И даже не обручены. — Обручены, — вздохнула Мария, выводя на свет руку с кольцом. — Еще с прошлого года. Мы не хотели говорить вам, чтобы не волновать и не доставлять проблем. А теперь, видимо, проблем и без того прибавится. Окружающие вновь взволнованно зашептались, радостный гомон полетел по комнате. Мать подскочила на стуле и опустилась на него вновь, прижимая пальцы к губам. Отец с претензией взглянул на Илью и Агнесс, которые могли лишь пожимать плечами — молодые умоляли их держать все в тайне. Флер, вновь повеселевшая, о чем-то зашептала мужу на ухо. Казалось, в этом общем взрыве веселья только Молли остается тихой и печальной. — Мэри, — миссис Уизли выдавила из себя самую добрую, самую приветливую свою улыбку, растянула лучи морщинок около глаз. — Моя золотая, я очень рада за тебя. Рада за вас с моим сыном, за то, что вы решили стать семьей. Но ты ведь сама понимаешь… Это совершенно не вовремя. Я сама была в такой ситуации, поверь мне, я знаю, каково это — рожать и воспитывать ребенка в войну. Близнецы появились у меня тогда, когда ситуация с Сама-Знаешь-Кем была наиболее напряженной, прямо как сейчас. И это было невероятно сложно. Как видишь, отразилось на мальчиках. Думаю, не будь я тогда на пике стресса из-за ежедневных нападений — они были бы поспокойнее. Это… Это все действительно не вовремя. Мэри, и я знаю одно зелье… — Не вовремя твои отвратительные высказывания, Молли, — встав с места, заступилась за дочь Серебряная. Быстро скользнув вокруг стола, она коршуном нависла над Машей, готовая защитить ее от любого, кто посмеет притронуться к ней. Рука опустилась ниже, перехватив дочь за грудную клетку. Чехова, испуганно оглянувшись на родительницу, прижалась щекой к ее предплечью, ища поддержки и помощи. Родной запах, окутавший ее с головы до ног, принес облегчение — колотить от волнения перестало. — Мам, не надо… — Джордж собирался остановить рассуждения матери, но она, не слушая его, снова обратилась к Марии. — Мэри, ты же знаешь — я всегда была на твоей стороне. Я вовсе не пытаюсь задеть тебя или обидеть, милая. Не пытаюсь сказать, что вы не подходите друг другу. Я счастлива, что вы вместе, но… Фредди высказался верно. Мы ждали первого внука от Билли, но никак не от среднего сына. Это странно. Вы ведь сами совсем еще дети. — Определись уже наконец, что конкретно смущает тебя. То, что моя дочь собирается родить его в это страшное время, или то, что этот ребенок от одного из близнецов. — Я всего-то хочу помочь. Бедняжка будет вынуждена столкнуться с такой ответственностью… — Кто тебе сказал, что она бедняжка? — зло прорычала Татьяна. — Она — сильная ведьма, достойная наследница двух величайших русских родов. В ее крови течет кровь Дубровских — искуснейших мастеров зелий за всю историю волшебной России. Кровь моего отца, мудрейшего темного мага — то, что делает эту девушку совершенно особенной. Она продолжает главную ветвь Серебряных после меня, несмотря на то, что является женщиной. Она бежала от преследования Распутиных и их приспешников, она выжила в смертельной схватке с одним из Пожирателей, она каждый день рисковала своей жизнью, спасая другие в той злополучной больнице. Думаешь, моя дочь слаба для того, чтобы вырастить нашего внука, Молли? Она сильнее всех нас вместе взятых. И после темного венчания старые боги даровали ей совсем другую силу, нежели силы всех наших предков. Это — знак исключительной магии, которая отметила ее. И ты собираешься чему-то учить ее? Думаешь, она нуждается в твоих советах и помощи? Пусть ее слова звучали надменно и холодно, в глубине чувствовался свирепеющий огонь, готовый захлестнуть, спалить любого несогласного дотла. Фред, прибившийся к компании тех, кто был рад этой беременности, уверенно кивнул головой, подтверждая каждое слово Серебряной, хлестко вылетающее из ее рта. Джордж, ощутив в праведном гневе Татьяны большую мощь, чем в собственных жалких попытках остановить разглагольствования матери, стушевался, умолк, лишь наблюдая за разрастающейся ссорой, гоняя в голове череду беспокойных мыслей. Маша, все еще мечущаяся между «дать жизнь» и «избавиться», почувствовала в своей груди огонь уверенности, зародившийся материнским словом. Поддержка, которую выразила ей мама, придала сил, и она, гордо подняв подбородок, улыбнулась собравшимся. — Да, думаю, что я справлюсь. Родители поддерживают меня, и, теперь, наверное… Наверное, я хочу оставить его. Я хочу этого. — А ты что скажешь, Джордж? — спросил вдруг Николай, переводя внимание всех собравшихся на сжавшегося парня. — Теперь, после того, как Маша сделала свой выбор, мы собираемся оставить ребенка, сынок, каким бы ни было твое решение. Мы вырастим его, справимся. Будешь ли ты готов взять на себя эту ответственность? Быть отцом наследника — не просто, скажу тебе сразу. Придется многому научить этого маленького человека. Но если ты готов… — Готов, — не своим голосом прохрипел Джордж, наконец выныривая из омута собственного подсознания. — Готов и полностью понимаю, что может из этого вылиться. Мы… Нам нужно пожениться. Как можно быстрее, допустим, в апреле, сразу после нашего дня рождения. Хочу, чтобы он родился в семье, где мама и папа будут друг другу законными мужем и женой. — Мы договоримся с церковью, — заверил его Билл, придвигаясь вперед, будто замышляя что-то противозаконное. — Местный священник — мой давний знакомый. Он зарегистрирует вас, а потом посидим по-семейному. Можем прямо здесь, возле этого дома. Вынесем столы, заставим левитировать отрезы ткани на манер шатра… — Отличная идея, — подал голос Фред, в нетерпении ерзающий на стуле. — Позовем только ближний круг. Еду приготовим сами. — Merveilleux, чудесно! Обожаю предсвадебные хлопоты, — восторженно улыбнулась Флер, потирая руками друг о друга. К ее бурной радости присоединилась Агнесс. — Подберем ей лучшее платье! Живот еще не будет виден, и сможем выбрать по фигуре. — Я сошью его, — вызвалась Серебряная. — Никто не шьет на мою дочь лучше меня, уж поверьте. В этот день она будет блистать. За взволнованным радостным гомоном женщин все позабыли о самих виновниках грядущего торжества. Маша, пораженно смотрящая на своего жениха, тихо прошептала ему на ухо: — Ты правда готов? Мы действительно поженимся? Ты не шутишь? Он не ответил, будто снова ушел внутрь самого себя, занялся обдумыванием каких-то своих мыслей. Фред, слышавший эти вопросы, весело подмигнул ей. — Не парься. Конечно же он серьезно. Когда ты вообще видела, чтобы мы шутили? — Постоянно, в этом-то и проблема, — просипела она. — На этот раз нет. Я знаю своего близнеца. У него к тебе — только серьезные намерения и чувства. Тем более теперь. Артур, встав, зашагал вокруг стола. Первым делом — протянул руку другу, крепко и радостно встряхнул ее несколько раз. Затем, добравшись до Татьяны, по-родственному расцеловал ее в щеки ровно три раза — так, он видел, выражают свое расположение у них на родине, в России. После, пригнувшись низко, быстро коснулся сухими губами щеки Чеховой, прошептал сдавленно, силясь сдержать рвущиеся эмоции, пронзительно вглядываясь в ее глаза. — Я счастлив, Мэри. Мы тебя поддержим. Я рад, очень рад!.. Но жена его восторженных чувств не разделила. Гневно раздувая нос, она встала со своего места, сложила руки на груди, бросая недовольный взгляд на Татьяну, затем на Николая. — Опомнитесь! Потакая их прихотям, вы совершаете огромную ошибку и лишаете девочку будущего. И мой сын… Джордж, ребенок полностью изменит вашу жизнь, и, поверь мне, добавит трудностей и невзгод. Вы оба не представляете, что именно ждет вас. Я знаю, и поэтому говорю сейчас из самых лучших побуждений, честно и открыто — давайте решим эту проблему, пока она не стала неразрешима. Давайте спасем бедное дитя от ужаса войны. Вы ведь обрекаете его на скитания, голод, ужас и смерть. Будьте милосердны и к нему, и к самим себе, дети мои. Вам же еще жить и жить. Вам всего-то двадцать лет! — Нам было столько же, Молли, когда у нас появился Уильям, — напомнил ей мистер Уизли. — И что мы говорили нашим родителям? «Не лезьте, без вас разберемся. Воспитаем его вам назло». — И получился лучший из ваших детей, — усмехнулся Билл, подмигивая Мэри. — Я тоже, как и папа, считаю, что они справятся. Это их дело, мам. Им решать, оставлять ребенка или нет. — Будет ли это так же их делом, если с малышом что-нибудь случиться, и они прибегут к нам за помощью? — К вам они точно не прибегут, — фыркнула Татьяна, запуская пальцы во взъерошенные Машины волосы. — Они прибегут ко мне, и я помогу им всем, чем смогу. — В таком случае, мне добавить больше нечего, — развела руками миссис Уизли, спешно покидая дом Чеховых. Артур, наспех извинившись перед всеми, кто сидел за столом, побежал за женщиной следом. Из-за стен кухни доносился его теплый, мягкий голос, было слышно, что он уговаривает жену вернуться. — Ну и историю вы заварили, ребята, — усмехнулся Сириус, потягиваясь в своем кресле. — Эх и погуляю же я на вашей свадьбе! Вино будет литься рекой!.. — Я вам запрещаю, — строго ответила ему Мария, грозя пальцем, как непослушному ребенку. — Как лечащий врач запрещаю, мистер Блэк. Вы пьете зелья, которые несовместимы с алкоголем. — Ладно уж, поддержу тебя в трезвости, — уступчиво улыбнулся он, делая вид, что ему придется воздерживаться совсем не из-за последствий проклятия. А так, за компанию. Джордж, тем временем, успел передумать столько мыслей, что голова у него начала пухнуть, наливаться болезненной тяжестью в районе темени. Вопросов была целая куча, ответов на них — куда меньше. И материнское отношение к сложившейся ситуации спокойствия не добавляло. Конечно, она перебесится за пару дней, смирится. Потом еще сама прибежит просить прощения у них за свои слова. Но… Что, если мама права? Что, если ребенок в такое время — непосильная ноша для них, молодых и глупых? И они, решая оставить его, поступают в высшей мере эгоистично, думая лишь о собственной радости, а не о том, как будет житься ему в этом новом, страшном и опасном мире. Вдруг он будет несчастлив здесь, и они насильно приведут его в эту жизнь? А может, они и сами сплошают — наделают кучу ошибок, за которые потом придется вымаливать прошения. Так ли они умны и способны, чтобы взять на себя эту ответственность? Справятся ли со всем, что предстоит пережить? Не загубят ли жизнь ни в чем не повинного ребенка? Волна паники накатила на него, накрывая с головой, заставляя задыхаться и захлебываться собственными эмоциями. Мир вокруг поплыл, и он отчетливо ощутил, как становятся ватными его ноги, под ребрами неприятно ноет, а перед глазами начинают маячить белые точки, будто после обморочных орешков. Обливаясь холодным потом, хватаясь за быстро бьющееся в груди сердце, Джордж встал со стула. Молча осмотрел волшебников, затравлено поводя глазами то туда, то сюда. Сумев прохрипеть только: «Я уйду ненадолго», стремительно вышел из кухни. — Джордж! — крикнул Фред, подрываясь следом за ним. — Джордж, не делай глупостей, о которых потом будешь жалеть. Слышишь? Не смей! Вернись! Ощущая себя в ужасном, просто отвратительном положении, Мария кинулась следом. Вылетела в зал, за ним — в коридор, чтобы увидеть Фреда, одиноко стоящего на крыльце, смущенно пожимающего плечами. Джордж быстро, почти бегом спускался по склону вниз, надеясь добраться до периметра раньше, чем кто-то решит остановить его. — Что он… Что он делает, Фред? Куда?.. Фред и сам не знал, чем вызвана такая странная реакция брата на чудесную новость. Не знал, но ощущал небывалую причастность и ответственность за это его решение. И стремясь хоть чем-то помочь подруге, он притянул ее к себе, обнял теперь осторожно, но настойчиво, легко касаясь губами кудрявой темной макушки, делясь теплом своего тела в этот промозглый день. — Он уходит? Он соврал, да? Он не хочет этого ребенка, он меня бросает!.. — Тише, — успокаивающе прошептал старший близнец, покрепче обхватывая ее, пряча ее лицо в складках своего теплого свитера, так, чтобы она не смотрела, как стремительно Джордж оставляет их. — Все это выглядит не очень, согласен, но он не передумал, я уверен. Не переживай, он вернется. Я точно знаю, что он рад, но… Это все не так просто, понимаешь? Ему нужно подумать обо всем. — Да куда уж проще, — недовольно пробурчал Илья, как оказалось, стоявший за их спинами. — Сделал дело — отвечай. Сказал — женись. — Que fait-il? Il est sérieux?! — взбешенно проревела вылезшая из-за Ильи Флер, наскоро запрыгивая в чьи-то уличные галоши. — Что Джордж удумал? Что за глупости? Что происходит? — Он уходит, вот что происходит, — всхлипнула Чехова, ощущая, как обидные слезы душат ее, охватывая горло железным обручем, а внутри все падает вниз, разбиваясь со звоном. — Он меня бросает. И совсем это не глупости. Слышали, что сказала его мать? Не вовремя! Не справимся! Рано!.. — Маш… — попыталась утешить ее Агнесс, но Мария, вывернувшись из хватки друга, отмахнувшись ото всех, кто протянул к ней руки, стремительно кинулась обратно, в дом, затопала по лестнице. Флер же, не теряя ни минуты, пустилась в погоню за Джорджем, стрелой проносясь по косогору между темнеющих стволов хвойных деревьев. Ноги, обутые в смешные резиновые ботинки, взметали вверх комья сырой земли. Светлые волосы, летящие за ней, напоминали издали гриву мчащейся полевым галопом лошади. Билл, тоже вышедший на крыльцо, усмехнулся: — Я и не знал, что она умеет так носиться. Открываете мне мою жену с новой стороны. Все высыпавшие на веранду волшебники — Николай, Татьяна, Илья и Агнесс, Билл, и сам Фред, — ждали исхода этой погони, тайно надеясь, что ей удастся остановить молодого отца. И вот, все движется к развязке — они у самого периметра. — Джордж!.. — раздался в отдалении злой, уставший голос француженки. Он ничего не ответил. Вспышка трансгрессии — и его тело вмиг испарилось, уносясь невесть куда. Благо, Флер, словно гарпия метнувшись вперед, в прыжке успела ухватиться за его руку, и теперь на поляне близь Норы не было ни младшего из близнецов Уизли, ни полувейлы. Лишь смятая сухая сорная трава, не успевшая перегнить за зиму, напоминала о том, что на этом месте всего несколько секунд назад стояли люди. Все выдохнули. Теперь, когда за Джорджем есть, кому присмотреть, на душе у каждого стало чуть менее тревожно. — А ты почему за ним не побежал? — с некоторым укором, спросил старшего близнеца Билл. Фред хотел было кинуть что-то колкое в ответ, отшутиться, но промолчал, поджимая тонкие губы. Брат был прав, и этим уязвлял его еще больше. Фред не знал, почему не пустился следом. Конечно же, теперь жалел об этом своем решении. Сейчас они поговорили бы один на один, может, посидели бы где-то в тихом месте, собрали бы мысли в кучу. Но он не догадался, стушевался. Решил вместо этого остаться с Марией, сделать все, чтобы она не переживала. Кто мог знать, что все закончится именно так? Вспомнив о слезах Чеховой, Фред взволнованно сунулся в двери. Преодолев коридор, подлетел к лестнице. — А ты куда? — окликнула его Подлунная, на что он, мотнув головой, ответил: — К конфете. А вы не ходите. Хочу поговорить с ней с глазу на глаз. Она нашлась довольно быстро — из ее комнаты слышались рыдания. Дверь была плотно закрыта. Он задумался: следует ли стучаться? Но, после минутного размышления, смело толкнул ручку пальцами, не переживая, что может нарушить ее спокойствие. Спокойствием внутри и не пахло, было лишь горе, которое — как Фреду думалось, — было и на его совести тоже. Как Фред и думал, Маша плакала, уткнувшись в подушку лицом. Острые плечи содрогались, да так, что ему показалось — ее снова захлестнула истерика, как на шестом курсе, когда Джордж предпочел ей Мишель Чейз. В такой момент от нее можно было ожидать чего угодно, и он был готов снова стать для нее персональным ангелом-хранителем. — Ну, конфетка моя, ты чего? Эй, я с тобой… Торопливо преодолев расстояние между ними, Фред сел рядом, попытался развернуть ее лицом к себе. Со второго раза она поддалась, показала ему красные, влажные глаза. Слезы текли по ее щекам, а теперь, из-за смены положения, принялись скатываться по вискам, заливаясь в ушные раковины. Они долго сидели молча — она пыталась успокоиться, выдавить из себя хоть что-то, отдаленно напоминающее членораздельную речь, объяснить свое состояние, а Фред крепко держал ее за руку, в голове перебирая варианты того, чем он может помочь, как может утешить. На ум ему не приходило ничего по-настоящему действенного, оставалось лишь надеяться на то, что со временем ей станет легче лишь от того, что он сидит вместе с ней, готовый выслушать и проникнуться ее болью. Спустя некоторое количество времени она действительно сумела совладать с собой. Лежа на спине, смотря в потолок своей комнаты, ощутила, что рыдания больше не душат так, что и вздохнуть не возможно. Пытаясь унять тремор в подбородке, Мария прошептала: — Он… Он… — Он дурак, да, — утешающе улыбнулся Уизли, пальцами стирая влагу с щек подруги. Ее голос, пусть пока что тихий и хриплый, внезапно прорезавшийся в полной тишине, невероятно обрадовал его. То, что она пошла на диалог с ним — уже большой шаг. — Фред… — А ты сомневалась, что собираешься выйти за дурака? Еще были какие-то надежды, что у него есть зачатки мозга? — видя, что его слова спокойствия ей не добавляют, он резко замолчал, тут же становясь предельно серьезным. — Убежать — не самая лучшая тактика в его ситуации. Глупая тактика, я бы сказал. Он должен был поддержать тебя. — Да? А по мне, так он ничего никому не должен. И сделал все правильно, раз не хочет быть его отцом. Лучше сейчас, чем потом. Знаешь, я и сама сегодня хотела убежать куда подальше от этого всего, но я, в отличии от Джорджа, просто сбежать не могу. Он во мне, мы связаны. — «Его отцом»? «Он во мне»? Думаешь, там мальчик? — удивленно взметая брови, попытался перевести тему Фред. — Нет, ничего я не думаю. Может, и девочка. «Он» — в смысле, ребенок. — Хорошо бы, чтобы была девочка. Девчонки куда лучше пацанов. Неловко, словно впервые в жизни касаясь ее тела, он развел руки девушки в стороны. Пальцами подцепил края кофты и свободной майки, закатал чуть выше пупка, открывая себе живот, пока совсем еще плоский. На белоснежной коже группами звезд рассыпались коричневые родинки, и он, касаясь еле-еле, провел подушечкой пальца от одной к другой, связывая их в созвездия. Нагнувшись, коснулся губами над пупком и, пристроившись рядом на кровати, лбом упираясь в ее бок, осторожно и трепетно повел пальцами, выводя на теплой коже под ребрами замысловатые узоры, невидимые глазу. — Хочешь, мы скажем всем, что он мой? — Чего? — истерично расхохоталась Чехова сквозь непрекращающиеся слезы. — Папа когда-то выписывал магловские медицинские журналы. Ну, исключительно из интереса. В одном из них писали, что близнецы генетически — один и тот же человек. Если проверить ребенка одного из близнецов особым магловским тестом, то он покажет, что они оба являются его родителями. Если кто-то решит проверить твоего малыша на этом тесте — он ничего не поймет. Мы оба можем сойти за его отца. — Но это же будет значить… — Ну, побудем немного негодяями, согрешившими за спиной жениха и брата, ничего страшного. Зато он… — Фред мягко тронул место, где, по его предположениям, должен был находиться ребенок. — …будет жить в полной семье, где есть мама и папа, если вы расстанетесь. И будет похож на папу, что немаловажно! — Фред, ты же шутишь? — Конечно, — весело усмехнулся парень, хитро щуря глаза. — Как и всегда. А ты что подумала? Что я хочу занять место братца? Обещание выйти замуж ты уже отдала ему. Вряд ли он уступит мне место, как бы мы с тобой этого ни хотели. — Прекрати, это вообще не смешно! — закрывая лицо ладонями, простонала Чехова. — Почему? Я стараюсь хоть немного разрядить обстановку, настроить тебя на позитивный лад. — Не получается! Ты только хуже делаешь. Лицо Фреда в мгновение стало серьезным, тяжелый вздох качнул грудную клетку. — Ладно, хочешь правду? Скорее всего, Джорджи просто нужно время. Чтобы все обдумать, взвесить, решить для самого себя — ты ведь знаешь, какой он, мантикора его раздери, правильный и разумный. Наверное, просто хочет разложить мысли в голове по полочкам, подумать о том, как вам быть дальше. А еще к нему присоединилась Флер, которая вставит ему остатки мозга на место. И тогда… — Флер?.. — Ага, она самая. Зацепилась за него в самый последний момент, когда он трансгрессировал. Она найдет нужные слова, чтобы объяснить ему… Чтобы объяснить, что ничего страшного не произошло. — Думаешь, что ничего страшного не произошло? Ты серьезно, Фред? Я беременна! — Ты будешь шокирована, но я уже наслышан об этой радостной новости, — улыбнулся он ласково. — И ужасно счастлив, что это случилось. Поверь мне, дорогая моя невестка — все к лучшему. Этот малыш — подарок судьбы. Отстреляетесь самыми первыми, пока старики типа Билла, Флер и Чарли глазами хлопают, — Чехова печально хмыкнула, но больше не возражала против его умозаключений. Приняв это за добрый знак, Фред продолжил. — Не разрешай плохим мыслям исказить свое восприятие действительности. Он не оставил тебя, просто взял тайм-аут на часик. Решил проветрить голову, чтобы не наделать ерунды. Скоро он вернется к тебе с букетом роз, вы поговорите, и все вернется на круги своя. Скоро поженитесь, и я наконец-то буду шафером. А потом ты родишь прекрасную девчонку, и вы будете замечательными родителями, достойно воспитаете этого ребенка. Она будет рыжая, как морковка, смешная кнопка, а от тебя возьмет ум и аккуратный носик. — Ты так считаешь? — посмотрев в глаза друга, наконец улыбнулась Мария. — Я на это надеюсь. Мерлин, не дай этой юной леди нос отца. У нее будет куча комплексов на этот счет. Они рассмеялись тепло и заливисто, ощущая, как напряжение, копившееся весь этот день, начинает спадать. Мэри прижала голову Фреда к себе, пальцами перебирая его волосы. Он, разморенный лаской, прикрыл глаза, продолжил тихо, вкрадчиво, понижая голос до низкого мурлыканья: — Мы сможем ее воспитать. Втроем — точно сможем. А однажды мы победим Сама-Знаешь-Кого, и мир станет прежним. Она поедет в Хогвартс, и там шляпа распределит ее на Гриффиндор. Мы с Джорджем научим ее всему, что знаем сами: расскажем про все потайные коридоры, ходы из замка, секретные комнаты. Подложим в ее чемодан целый запас вредилок, чтобы она сводила старину Филча с ума, как ее дядя и отец. Может, даже получится научить ее играть в квиддич. Джинни же научили… — Это звучит, словно мечта, Фред, но что нам делать сейчас?.. — А что конкретно ты хочешь услышать? План действий? Наверняка, его составлением сейчас и занимается мой любимый брат-близнец. Все вопросы к нему. Это у него аналитический склад ума, а я так, действую по ситуации. — Нет, я не… Просто не понимаю, как нам растить его. Я осталась без работы, папа по моей вине тоже остался без работы. Мама, как бы ни хотела помочь, не приносит нам денег. Ситуация кажется… Просто безнадежной, патовой! — Мы с Джорджи позаботимся о деньгах, поставим защитные товары на больший поток. Попросим Кингсли, чтобы он разрекламировал их другим беженцам. Как придет лето — станем, как и раньше, выходить в поля, чтобы запастись ингредиентами. Засадим огород овощами. Когда мы были совсем маленькими, нас кормил только огород — папа тогда был на низкой должности в министерстве, денег совсем не хватало. Может, теперь снова придется… А, неважно. Придумаем что-нибудь. Твоя задача — сидеть дома, растить в себе малыша. Не переживать по пустякам. Если захочешь — можешь помогать нам с пересылками. Так будет даже лучше, мы с Джорджем полностью встанем на производство… Договорить ему помешал громкий, дробный стук в дверь. — Да? — утирая вымокшее лицо рукавами кофты, оживленно крикнула Маша. Разговор, завязавшийся между ними с Фредом, чуть приободрил ее, заставил веселее смотреть на будущее и видеть в нем проблески надежды. Дверь приоткрылась, в проем заглянула довольная, счастливо улыбающаяся Флер. Ее волосы были растрепаны, а щеки и нос чуть разрозовелись от холода. — Мэри, désolée, прости пожалуйста что так долго. Я ухватилась за него в последнюю секунду, и он вынес нас на самую окраину Лондона… — И какого черта произошло с моим братом? — ядовито спросил Фред, дергано садясь на кровати, приподнимая вверх остро изогнутую рыжую бровь. — Какая муха укусила этого болвана? О чем вы там разговаривали? — Тс-с, — строго зашипела француженка. — Не ругайся при ней, теперь нельзя. Она же носит в себе чудо! Проследив за мягким, почти сахарным взглядом Флер, Маша неловко натянула на оголенное тело майку и кофту, руша установленный Фредом порядок. Восприняв этот ее жест, как приглашение, полувейла подскочила на месте, влетела в комнату, припала к кровати. Уложила руку на ее живот, прикрыв глаза, будто вслушиваясь в свои ощущения. — Вряд ли ты что-то почувствуешь, плод ведь еще совсем небольшого размера… — Не важно, — фыркнула Флер, сдувая с носа мешающиеся светлые волоски. — Я просто ощущаю магию, которая исходит от него. Нам, потомкам вейл, такое под силу, — к удивлению Чеховой, по щеке девушки скатилась слезинка, расчертив нежную светлую кожу влажной полосой. Выражение лица, напротив, приобрело блаженный вид. — Как это прекрасно! Я никогда не ощущала ничего столь же… Столь же удивительного, как магия еще не рожденного волшебника. Какая бы история не скрывалась за закрытыми дверями коттеджа «Ракушка», Маша видела — Флер воспринимает ее беременность слишком остро, взволнованно, будто ее охватывает одновременное счастье и горе. Тем не менее, счастье берет верх, — иначе не объяснить нежных поглаживаний, ярких, словно летнее солнце, улыбок. Да даже то, что она пустилась в погоню за удирающим отцом ребенка, многое поведало о ней и ее отношении. Но Мария не хотела лезть с непрошенными вопросами, боялась задеть ту часть ее души, которая, очевидно, болела. Поэтому просто позволила и дальше касаться себя, чувствовать магию через слои собственной кожи и одежды. И Флер была благодарна за такую возможность. Вскоре в дверь постучали вновь. Не слишком уверенно, скорее виновато. Тук-тук-тук — тихо и деликатно, как будто пришедший стремился скрыться от пристального внимания обитателей дома, шепотом просил впустить его лишь одного человека. Уизли и Чехова заинтересованно подняли взгляды. Мария приняла полностью сидячее положение, опираясь о спинку кровати. Флер, убравшая руку с ее живота, ободряюще улыбнулась русской. — Счастливый отец пожаловал? — издевательски спросил Фред, повышая голос. Дверь приоткрылась. Первым делом в нее пробралась рука, держащая бумажный пакет с нарисованным румяным кренделем сбоку. — Не розы, но хоть так… — заключил Фред, скептично осматривая подношение. — Это из Гринвичской пекарни, Мария. Если выбрал не булки с изюмом — вполне можно считать за достойное извинение. — Там ананасные слоеные булочки. Это Флер посоветовала, — раздался голос Джорджа из-за двери, приглушенный не только пластом дерева, но и смущением. — Сказала, в таком… В таком положении всегда хочется кислого. Во Франции всем беременным покупают что-то с ананасом. Кивком подтверждая его слова, Флер встала с колен, направилась к двери. Пакет, вывешенный младшим Уизли, как белый флаг капитуляции, тут же оказался на рабочем столе, возле кипящих котелков, полных зелий. — Мэри, ma chère, я уже провела с ним воспитательную беседу. Он точно-точно не хотел расстраивать тебя или, не дай бог, оставлять одну. Ему просто стало ужасно страшно из-за того, что он может не справиться, может быть не готов взять ответственность… — А я?! — со злостью выплюнула Мария, вновь чувствуя ком в горле и влажность в уголках глаз. — Он думает, что я готова быть ответственной за малыша, Флер? Ошибается тогда, крупно ошибается. С того самого момента, как я узнала про него, я места себе не находила, днями и ночами думала о том, как все будет. Представляла себя в роли матери, рассчитывала все риски, и ничего умного на ум мне не пришло. Сотни вариантов того, как преподнести эту новость близнецам перебрала. И мечтала: вот, приедут мои мальчики, я обо всем им расскажу, и все станет ясно, как три копейки. — Что такое «копейки»? — спросил Фред. — Не важно! Важно то, что вы приехали, и ничего ясно не стало. А Джордж только сильнее меня запутал. Когда родители узнали, они сказали: «Ты родишь ребенка, и мы поможем». Это — ясность! Миссис Уизли, когда услышала про беременность, сказала: «Не ломайте себе жизнь, избавьтесь от него», и это тоже, мать его, ясность. Даже Фред принял сторону сразу, не дал и минуты сомневаться в том, что нужно, по его мнению, делать. А ты, Джордж, испугался, что можешь быть не готов, и поэтому свалил все на меня — каков герой! Сбежал, бросил! Считаешь, если убежать — проблема разрешится сама собой? — Я ничего не сваливал на тебя, — голос за дверью стал раздраженным. — Я просто взял немного времени для размышлений. Ты же думала о том, как нам жить дальше, все эти недели, а мне нельзя уже и часа провести со своими мыслями наедине, чтобы меня не обвинили в том, что я, подлец, бросил беременную девушку? При этом, я сразу сказал тебе: «Да, готов, женюсь». Чего тебе еще было нужно? — Например, поддержки… Например, хоть немного радости от тебя, чтобы я точно знала, что ты не против малыша и не хочешь уйти от нас, — вновь захлебываясь слезами, прохрипела она. Дверь стремительно, рывком распахнулась. Джордж, красный, как перезревший помидор, ворвался внутрь, и, усаживаясь на самый край кровати, обхватил ее щеки прохладными руками, принялся покрывать поцелуями все лицо, от сомкнутых век до дрожащего подбородка. Поцелуи перемежались с пылкими словами, с горячим дыханием, срывающимся с его губ. — Как ты могла подумать, что я буду против? Я ни за что бы не оставил тебя. Слышишь? Ни за что бы не оставил! Я так сильно люблю тебя, уже люблю его. И пусть будет много трудностей — я все равно люблю и жду. Как ты могла подумать такое обо мне? Почему ты решила, что я буду против? — Мне показалось, что ты не хочешь… — Вот именно — показалось. Я счастлив, что это произошло, пусть слишком рано, пусть ребенок и не входил в наши планы. Думаешь, я бы отказался от того, что делает меня таким счастливым? — Флер, мое почтение, воспитательная беседа проведена на высшем уровне. Признавайся — наложила «Империус», — изображая поклон, ухмыльнулся Фред, стараясь скрыть собственное внутреннее ликование. Флер Уизли одним взглядом пообещала придушить его за еще одну подобную шутку, если она нарушит волнительный момент объяснения между влюбленными. — Я подумала, что ты ушел, тем самым обозначив свой выбор, — касаясь лица Джорджа в ответ, прошептала Мария. — Так сильно испугалась, что просто не знала, куда себя деть… — А я просто запутался. Это моя дурацкая привычка — закрываться в себе, когда сложно. Нужно было отставить свои переживания и подумать о тебе. Это, наверное, выглядело просто ужасно, будто я сбегаю от тебя. На самом деле я бежал от себя, от мыслей, что у меня ничего не выйдет. — У меня ведь тоже может не выйти, — наконец, утыкаясь носом в его шею, наслаждаясь объятиями, выдохнула она. — Может быть, минус на минус даст плюс? К никудышному молодому отцу приложить никудышную молодую мать, и выйдет вполне обычная, сносная семья. — Вместе придумаем что-нибудь, чтобы все получилось, — отвечая взаимностью, Джордж мягко уложил руки на ее спину, огладил острые лопатки. С губ сорвался судорожный выдох облегчения. — Придумаем, — согласилась она, ощущая, как теперь высшая степень горя, поразившая ее, словно заразная болезнь, отступила, давая место абсолютной, светлой и искренней радости. Теперь сомнений, сжимающих в тиски душу, не было. Они попробуют. Малыш, за эти несколько недель успевший обрести статус нежеланного, в одночасье получил все то, чего был лишен — двух родителей, однозначно и искренне любящих его и ждущих, уверенность в будущем. А большего ему пока было и не нужно. Фред, растроганный представшей перед ним картиной, готовый расхохотаться от счастья, наполнившего его до края, боролся с эмоциями. Покрасневшие веки прикрылись, чтобы скрыть налившиеся слезливой пеленой глаза, а губы помимо воли растянулись в улыбке. — Я же говорил, Мария. Говорил, а ты не верила. Ему всего-то нужно было время… Он кинулся на брата и подругу, широко расставляя руки, обхватывая их тела, наугад целуя в порыве чувств, попадая в щеки, плечи, растрепанные макушки… Флер, ощущая себя четвертой лишней в развернувшейся сцене, отвела от них смущенный взгляд. Выждала еще несколько минут, давая ребятам прийти в себя и насладиться захлестнувшими их эмоциями. Затем прокашлялась, указывая на пакет из пекарни. — Мэри, так что насчет ананасных булочек? Наконец вспоминая о присутствии француженки, Мария вздрогнула, повернулась к ней несколько виновато. — Мне безумно приятно, что ты подумала обо мне, советуя их Джорджу, но… Пока не хочу. — А чего ты хочешь? — спросил Джордж. — Пирожков с картошкой! Ну, тех, которые на столе были. Меня так трясло все последние дни, что кусок в горло не лез. Не пробовала их, а теперь так захотелось. — Я пойду, посмотрю, остались ли они на столе, — улыбнулась ей Флер, поспешно сбегая из комнаты, давая им троим время, чтобы объясниться друг с другом. — Желание будущей мамы — закон. Мария могла поклясться, что за распахнувшейся на мгновение дверью она заметила две головы — рыжие пакли Ильи и платиновые, приглаженные волосы Аси. Голоса, отдаленно зазвучавшие в коридоре, после того, как Флер отошла от их комнаты, лишь подтвердили ее догадку — они подслушивали, и теперь выспрашивали у миссис Уизли все подробности этого камерного разговора. В комнате тем временем воцарилось молчание. Мария, не чувствуя себя от счастья, вновь повисла на плечах Джорджа, вдыхая его теплый аромат, про себя повторяя, что все плохое теперь закончилось. Джордж, ощущая странное опьянение и эмоциональный подъем, словно выпил несколько стаканов огневиски, легко покачивался, стремясь утешить свою будущую жену, успокоить, показать, что он действительно рядом, не обманет и не испарится, стоит ей выпустить его из рук. Фред, утирая пальцами все же пролившиеся слезы, довольно рассмеялся: — Мерлин, что же вы наделали… И когда вы успели? А главное — как? Я же прекрасно видел, что все под контролем. Джордж даже ходил в деревенскую аптеку, чтобы… — Я грешу на Рождество, — пробурчала Маша, поворачивая к другу лицо. — Мы тогда позволили себе выпить лишнего на свадьбе Энджи и Ли, и… Мало что помню из того вечера. Возможно… — Вполне вероятно, что презервативы не покинули тумбочку тем вечером, — кивнул Джордж, ощущая, как его щеки отчего-то начинают пунцоветь. Еще никогда ему не было стыдно обсуждать секс с братом. Но в этот раз все было иначе, возможно, из-за последствий, к которым он привел их двоих. Стыдно было признаться в собственном попустительстве, необязательности, лишь единожды случившемся помутнении, которое, тем не менее, так скоро принесло свои плоды. — Ладно Джорджи, он у нас сначала делает, а потом думает. Но ты… — не успокаивался Фред, заинтересованно рассматривая стыдливо опущенные лица брата и подруги. — Ни за что не поверю, что моя конфета так беспечно отнеслась ко всему этому. Я же рассказывал вам, что одного раза бывает достаточно, чтобы… — Не знаю чем я думала в тот вечер, — еще больше краснея, ответила она. — Кажется, мы пошли в душ после всего, что случилось. Тогда я была уверенна, что этого достаточно, но теперь… — И вообще, перестань отчитывать нас, будто нам по семнадцать. Так или иначе, сейчас поздно что-то обсуждать, — прервал Джордж. — Она уже беременна. Нам троим придется приложить все усилия, чтобы он вырос счастливым и ни в чем не нуждался. Нужно будет очень многое узнать о воспитании детей… — Да. Жаль, не можем спросить у Гермионы, какую книгу на эту тему она могла бы посоветовать. Может, она когда-то читала что-то такое, про детскую психологию и педагогику?.. — А ты сомневаешься, что она знает все и обо всем? Это же Гермиона Грейнджер — специалист в любой области и теме. Наверняка, когда-то ей было скучно, и она забрела в «Секцию для учителей» в Хогвартсе. Мария и Джордж тихо рассмеялись, все еще продолжая прижиматься друг к другу. Это объятие давало им сил, чтобы отважно смотреть вперед, словно через касания им друг от друга передавалась смелость и настоящая чистая магия любви. Фред тем временем не унимался, вновь и вновь в разговоре возвращаясь к своему новому статусу. — Поверить не могу, что стану дядей… Ответственно ли это? Ужасно ответственно! Наверное, поответственнее ваших дурацких ролей, мамочка и папочка. К кому прибежит малышка, когда решит учинить свою первую проказу? Уж точно не к вам, даю руку на отсечение. Вы будете бухтеть и ворчать, учить ее жизни, а я… — Думаешь, это будет девочка? — весело спросил его близнец. — Уверен. — Почему? Мне кажется, что это будет мальчик. — А ты с чего решил? — Так чувствую. Не знаю, просто что-то внутри подсказывает. — А мне что-то внутри подсказывает, что внутри конфеты на данный момент сидит моя племянница. Ставлю десять галлеонов, что так и будет! — Ставлю столько же на иной исход, — протянул руку, чтобы скрепить их пари, Джордж. Фред с готовностью пожал ее, а Мария, звонко расхохотавшись, разбила их ладони своей, фиксируя спор. — Ставка сделана, ставок больше нет. — Готовь денежки, папочка Джорджи! Мы с племянницей оставим тебя без заначки. Прерывая их веселый разговор, в комнату, толкнув дверь, вплыла Татьяна, держа перед собой полную тарелку горячих, дымящихся пирожков, согретых заклинанием. На ее красивом лице играла радостная улыбка, делавшая ее моложе на десятки лет — слишком давно Серебряная не была такой счастливой, не улыбалась так открыто и искренне, демонстрируя миру ровную линию жемчужных зубов, мягкие изгибы пухлых губ. Николай, семенивший за ней, выглядел таким же счастливым, если не сказать удовлетворенно-довольным. Пальцами одной руки он держал несколько фужеров за ножки, и те, покачиваясь и сталкиваясь друг с другом, высоко звякали стеклом. Под мышкой у него виднелась закупоренная бутылка красного вина. Протиснувшись к кровати, он подал руку Джорджу, крепко встряхивая, провозглашая: — Рад, что ты принял такой выбор. Ни секунды не сомневался, но, признаюсь, вместе со всеми успел понервничать, когда ты трансгрессировал. Ну, главное, теперь все на лад пойдет. Илья и Агнесс, выстроившись возле платяного шкафа, одними жестами и улыбками показывали Маше, как счастливы они такому исходу, как переживали за нее весь этот день. В руках Ильи была открытая бутылка вишневого пива, которую он когда-то прихватил в деревенской пивоварне. Флер, громко ругаясь по-французски где-то в глубинах коридора, помогала Сириусу преодолеть на коляске последний лестничный пролет, чтобы тот мог еще раз в спокойной обстановке поздравить молодых родителей. И пусть на несколько недель жизнь в доме Чеховых фактически остановилась, давя неуютной тишиной на барабанные перепонки, теперь она кипела с новой силой, бурлила, наполняя комнаты и коридоры веселым смехом, радостными восклицаниями, праздничным звоном фужеров. В этот дом снова пришло счастье.