Ожидаемое

      Сегодня есть повод — и я надену своё лучшее платье. Правда, оно такое же, как и все остальные.       Восстановиться оказалось сложнее, чем я ожидала. Уверенности у Джорджа поубавилось, и это плохо для меня. Если он решит, что теряет контроль, я могу лишиться даже маленького преимущества. Он ни разу не звал меня с того вечера. За покупками меня тоже не выпускают, марфы не дают ни к чему притронуться, и я сошла бы с ума от безделья, если бы мне не нужно было приходить в себя. Бутылка с виски так и лежит под кроватью — и иногда мне хочется выпить, но ничего не останавливает так хорошо, как мысль о самодовольном лице Джорджа. Уверена, марфы эту бутылку проверяют во время уборки.       Как могу, занимаюсь спортом: отжимаюсь от спинки кровати, приседаю, растягиваю застоявшиеся мышцы. Конечно, я не планирую побег — это глупость. Но если я хочу вновь встретиться с Хел, стоит стараться быть лучшей версией себя. Одному Богу известно, какие способности мне понадобятся.       Осень уже провела рукой по деревьям, покрыла ржавчиной. На улице прохладно, мне понадобится плащ.       Гротескная ракушка все еще цепляет взгляд. Все еще не могу от нее избавиться. Последние дни только и делаю, что размышляю о встрече со своей напарницей. Не хочется называть её этим предметным именем, которое здесь присваивают всем служанкам. Пожалуй, я начну со знакомства. Потом попрошу прощения. Потом поблагодарю. Это, конечно, при удачном стечении обстоятельств — если нам удастся остаться наедине.       А еще я очень хочу её обнять. Я так скучаю по человеческим прикосновениям. В этом мире остались только бесчеловечные. Даже я касалась её неправильно, и мне хочется это исправить.       Не было ничего приятнее в моей жизни, чем держать на руках Хел или касаться тыльной стороны ладони любимого человека. Когда я влюблялась, я могла часами смотреть на запястья и ладони того, кого любила, тянуться к ним всем своим естеством, и мучиться от сладкого предвкушения момента, когда наконец мои пальцы ощутят его тепло. Я могла успеть выучить каждую складку кожи, каждый волосок, каждую проступающую венку. Все мое внимание было так сфокусировано на руке другого, что, уверена, это было физически ощутимо для него. Касаться чувствами и общаться руками — нет близости выше этой.       Сегодня у меня очень большой день.              Чувствую себя, как в двадцать лет перед собеседованием — какое-то неясное, опосредованное волнение. Волнение в мыслях, но не в теле. Я будто проснулась мёртвой и планирую не дожить до вечера. Но сейчас жизни достаточно для созидания — и я не упущу этот момент.       Я спускаюсь по лестнице, и спина у меня прямая.       Они еще не готовы. Я жду их в гостиной, гадая, какое платье выберет Ревекка. У нее одежда разнообразнее моей. Я бы хотела что-то из её гардероба. Бирюзовый мне идет больше, чем красный.       Первым появляется Джордж. Входит, уткнувшись в газету, бросает на меня быстрый взгляд, удостаивает коротким кивком и сворачивает бумагу в узкую полоску — нечего мне подглядывать. Но у меня другой предмет интереса. Первое время здесь я его так боялась. Никак не могла его узнать. Конечно, он изменился. Но не настолько, чтобы быть неизвестной переменной. Чем больше власти он демонстрировал, тем больше разрушался его образ грозного и опасного повелителя мира. Он не перерос себя. Не стал лучше, глубже, сильнее. Обложка изменилась, но содержание прежнее. Какое бестолковое переиздание.       А вот и она. Опять со своими невидимками. Платье красивое, приталенное, с прямоугольным вырезом, слегка вольным силуэтом — юбка облегает бёдра и расширяется книзу от коленей. Вот кто настоящая неизвестная переменная. Какой была её жизнь раньше? Как они познакомились? Что она успела сделать в старом мире, о чем вспоминает по ночам, оставшись наедине с собой?       Настроение у неё плохое — это видно сразу. Сжатые губы, напряженные брови. Ревекка раздраженно глядит на мужа и газету в его руках.       Они почти не общаются между собой — сохраняют тишину и в этот раз. Он откладывает чтиво — она провожает внимательным взглядом.       — Идём, — Джордж обращается ко мне и смотрит на меня, но руку подставляет ей. Такое, признаемся, и в старом мире бывало нередко — стоять рядом с женой, а думать о другой.       Идти, к счастью, совсем недалеко. В этой тишине нет места ничему, кроме эха шагов. А эхо, как известно, бывает лишь в пустоте. Этот дом больше того, где живу я. Никогда особенно к нему не приглядывалась — а зря. Он удивительно выделяется из ряда вычурно копирующих викторианский стиль особняков. Здесь никакого напускного благочестия. От дома веет морем и солнцем — югом. Мы с Аланом однажды были вместе в Греции — там всё компактнее, но эти широкие лоджии с коваными балюстрадами, деревянные ставни, контрастно окрашенные двери… Кто же жил здесь раньше? И кто эти люди, выбравшие себе такой дом в новом мире?       Мне следует быть осторожной. Очень осторожной.       Еще в прихожей становится ясно — тут и впрямь Зазеркалье. В домах, где я жила и бывала, все перегружено тяжелой, громоздкой мебелью — шкафами и столами из массива, безвкусными креслами из дорогой кожи, пыльными коврами. Здесь открыты шторы, и мягкий свет от французских окон, которыми изобилует первый этаж, падает на паркет, лишь изредка преломляясь о немногочисленные предметы интерьера. Плетеное кресло с мягкой подушкой стоит прямо у окна, рядом — журнальный столик. Не хватает только книги, застывшей на развороте потому, что под рукой не было закладки. Лампа в коридоре и вовсе напоминает о том, что мы в двадцать первом, а не в девятнадцатом, веке — кованая, извивающаяся, будто змея, подставка, бумажный короб для рассеивания света. Если у них такая прихожая, то что же будет дальше?       Все еще пораженная, пропускаю момент, когда нас выходят встречать хозяева. Неясное бормотание обретает форму, Джордж смеется и стягивает с меня чепец. Пока мне положено молчать, но слушать всё-таки стоит. — Парикмахер бы из тебя не вышел, — голос хозяина этого странного дома неожиданно высокий, и при том уверенный, веселый, располагающий.       — Это жена стригла, — я кидаю беглый взгляд на Ревекку. Как ей, должно быть, тяжело жить здесь: по её лицу почти всегда ясно, что она чувствует. Ей следует научиться лучше контролировать себя.       — Нет, я так не думаю. Не целиком, по крайней мере. Ты бы не упустил возможности наказать её собственноручно, — а этот мужчина не собирается давать Джорджу передышку. Сдержать улыбку непросто. Наконец кусочек белой ткани возвращается в руки, а сразу следом — на голову.       — Здравствуй, маленькая драчунья. В прошлой жизни занималась смешанными единоборствами?       Я поднимаю глаза, и новый знакомый оказывается удивительно близко. Сеть морщинок у весёлых глаз, ярко-голубых, как небо в солнечный день, смуглая кожа, вытянутое лицо и тонкие губы. Он по-своему красив, подтянут, хотя невысокого роста и уже начинает лысеть. Он обаятелен. И однозначно опасен.       — Благословен плод, — произношу я так ровно, как способна. Его речь, слишком нормальная, слишком светская, чуть не сбила меня с толку.       — Да разверзнет Господь, — отзывается угрюмый женский голос. Теперь я смотрю на неё. Хозяйка дома стоит в тени, нахмурившись, но будто бы не от недовольства или раздражения, а от ощущения совсем иного, неясного мне свойства. Руки её висят вдоль тела, спиной она опирается на стену, словно ей трудно стоять. А еще она похожа на их служанку — ну, или, наверно, всё-таки наоборот. Оливковая кожа, круглое лицо, тёмные глаза и чёрные волосы, нос с аккуратно приподнятым кончиком, почти незаметные следы времени. Я бы смело назвала её красавицей, если бы взгляд её не был таким тяжелым и пустым, как чёрные дыры, стремящиеся поглотить всё вокруг, а под глазами не пролегали бы глубокие темные впадины.       — Ладно, пойдемте в столовую. Таня нашла фету — поедим настоящий греческий салат! — меня пугает, насколько весело звучит его голос. Я пытаюсь вспомнить, как его зовут, но у меня совершенно не выходит.       Интерьер столовой продолжает идею прихожей — очень просторно, много воздуха, всё светлое и аккуратное. Под столом простой тканый коврик, почти деревенский. Стулья деревянные, с пышными, обтянутыми светлой кожей, спинкой и сидушкой. А вот и книжные полки — на корешках при желании можно разглядеть названия. Никаких занавесок, матовых стекол. Здесь буквы не прячут. Неужели он настолько влиятелен? Потому что он точно не глуп.       Сервировка на семерых. Ждут кого-то еще? Его жена сразу садится за стол. Из кухни выплывает пухлая марфа с улыбкой на лице. На столе оказывается обещанный салат, и женщина прямо-таки пышет гордостью за свое творение.       — Таня, сегодня ты превзошла сама себя, — он и хвалить прислугу не стесняется. Воздух сдавливает горло, перед глазами начинает плыть. Я вдыхаю. Один, два, три, четыре. Задерживаю дыхание. Один, два, три, четыре, пять, шесть… Выдыхаю. Один, два…       Следом выходит моя знакомая. В руках она несет большую кастрюлю, которая вскоре оказывается посередине стола. Пахнет говядиной. Господь послал нам что-то, кроме курицы! Даже если эта еда не для меня, я счастлива, что в этой стране осталось еще какое-то мясо. Паника ненадолго отступает, и я прикрываю веки, чтобы вдоволь насытиться этим сладким, плотным паром. — Ну же, садитесь. Сначала суп? Приятного вам аппетита. Но почему они не начинают есть? Я не слышу стука ложек о тарелки…       — Эй, драчунья. Ты почему стоишь?       Я резко открываю глаза. Что? Мне предлагают сесть? Я оглядываюсь: все, кроме меня, сидят за столом. Дома я тоже часто обедаю с Джорджем и Ревеккой, но всегда за отдельным столом. Это вроде как новые правила хорошего тона — не сидеть рядом с людьми второго сорта.       Но этому, кажется, наплевать.       А мне нужно играть в свою игру. Поджимаю губы и перевожу взгляд на Джорджа. Так тяжело перебороть это внутреннее сопротивление и спрашивать разрешения у этого человека. Он смотрит на хозяина.       — У вас тут так принято? — недовольно спрашивает он. Ревекка рядом совсем сжалась от напряжения. Они расценили это как неуважение?       — Да, мы всегда обедаем и ужинаем вместе. Так и должно быть в хорошем доме, в хорошей семье, ты не находишь? — тон его все такой же веселый.       — Прислуга должна знать своё место, — бурчит Джордж.       — Не рискну принижать человека, который имеет доступ к моей еде. И тем более ту, что призвана принести ребенка в нашу семью, — голос его вдруг становится серьезным, плотным, давящим, — Это ведь святая миссия, не так ли?       — Благословен плод, — вот и всё, что может сказать проигравший в этой короткой пикировке.       — Да разверзнет господь! — весело и громко произносит хозяин, поднимая кружку с чаем так, как это обыкновенно делают для тоста, — Садись, не заставляй нас ждать.       И всё-таки, как бы ни хотелось тут же рвануться к столу, налить полную тарелку чего-то между супом и рагу с вожделенной говядиной, которая наверняка распадется на нежные волокна, едва попав в рот, я жду решения Джорджа.       — Садись. Ваш дом — ваши правила, — он пытается звучать весело, но выходит, прямо скажем, скверно.       Скрывать удовольствие мне всё труднее. Пусть лучше думает, что это только из-за говядины.       Еда оказывается невероятной. Я подолгу жую каждый кусочек, наслаждаясь упругостью волокон томленого мяса, мягкостью овощей и пористой воздушностью хлеба. Пока мужчины беседуют о будничных делах, я перехожу ко второму, и оно полнится хрустом свежих овощей, распадающейся на маленькие кусочки фетой, сочностью маслин. Меня будто бы нет здесь. Все отступает, я впервые за эти годы чувствую себя легко и свободно. Вокруг меня смех, семья, вкусная еда, тёплый мягкий свет…Я встряхиваю головой, пытаясь избавиться от наваждения. Это ловушка. Это все не может быть просто так. Забудешь, где ты — умрёшь. Умрёшь — не увидишь дочь. Не получишь шанса научить её читать и писать. Не объяснишь, что девочки тоже могут летать в космос, да и в целом делать, что захотят. Не покажешь другие страны, где дома вроде этого люди строят для себя и своей семьи сами, а не захватывают, наслаждаясь чужим наследием.       В детстве мама почти не могла заставить меня есть. Мне ничего не нравилось — даже сладкое. Уговорами, угрозами, шантажом, подкупом — как только она не пыталась меня накормить. И все же до подросткового возраста я была тощей, но крепкой, как сахарный тростник. А затем проблема решилась сама собой — гормоны, наверное. Мне не разделить с Хел этих моментов. Она такая маленькая — когда нас разлучили, она только-только начала говорить предложениями. Её глазами было так чудесно смотреть на мир. Она разглядывала кухонного паука с таким искренним интересом, что я и сама пересчитала все его лапки с нескрываемым удовольствием, хотя и прекрасно знала, что их всего восемь. Она спрашивала меня обо всем на свете, и мне приходилось становится умнее, чтобы удовлетворить её любопытство.       Труднее всего стало, когда женщинам запретили работать и ограничили доступ к счетам. У меня нет родственников-мужчин. Мой отец был полицейским и погиб на службе. Звучит куда более значительно, если не вдаваться в подробности. Во время совершенно непримечательной смены его машину затянуло под фуру, водитель которой задремал от монотонности дороги. Напарник, находившийся за рулем, выжил, а мой отец — нет. Именно от него я унаследовала цвет волос. Мама его очень любила и, хотя ей и требовалась помощь со мной, она игнорировала мужчин, проявлявших к ней интерес. А может, она слишком беспокоилась обо мне. В конце концов она всё же стала жить с мужчиной, хоть они и не поженились — я тогда была на втором или третьем курсе колледжа и уже жила отдельно. Я жалею, что не проводила с мамой достаточно времени. Я не думала, что оно может внезапно закончится. Она была самым мягким и спокойным человеком из всех, кого я когда-либо знала, но при этом в ней был несгибаемый внутренний стержень. Она была настоящей опорой всю мою жизнь. Она могла найти общий язык с кем угодно. Она красиво старела, сохраняя достоинство и плавность движений. Она любила танцы.       Я знаю, мама умерла.       — Спасибо за ужин, Таня. Вы тогда тут приберитесь, ладно? — он встаёт из-за стола и протягивает руку жене. Она медленно тянется к локтю мужа и, сильно оттянув рукав, встает, громко выдохнув, — Сандра, ты не устала? — он говорит это тише и мягче, смотря в лицо жене, и она едва заметно качает головой из стороны в сторону, — Ладно. Покажи тогда, пожалуйста, Ревекке дом или хотя бы музыкальную комнату. Если устанешь, позови Таню, — он поворачивает голову к единственному оставшемуся без указаний гостю, — А мы с Джорджем пойдем в кабинет. Покажу тебе, над чем сейчас работаю. Ты ведь изучал историю? Слышал, даже планировал защищать докторскую…       Пока более привилегированные расходятся по дому, мы прибираем тарелки. Я совсем забыла, что от меня ожидается, но, кажется, об этом забыли и все остальные. Сейчас у меня будет возможность поговорить с напарницей, но прежде…       Стоп. Почему она у меня будет?       Это настолько нормально, что совершенно не стыкуется со всем, что я знаю об этом государстве. Всё это не может быть просто так.       Но об этом я, наверное, подумаю потом. Сейчас гораздо важнее не то, почему у меня эта возможность есть, а то, как я ей воспользуюсь.       Когда все тарелки убраны в раковину, марфа спрашивает, хотим ли мы чай.       — Спасибо, Таня, я сделаю всё сама. Проверь, не нужна ли Сандре помощь, — моя напарница называет свою хозяйку по имени свободно. Многие служанки не видят угрозы в марфах, но в этом доме, кажется, вообще никто ничего не боится. Но ни за что не поверю, что это потому, что бояться нечего.       Марфа уходит, и я наконец могу рассмотреть свою напарницу. Мы не виделись с тех самых пор — меня не отправляли за покупками. Она ставит на огонь полнотелый чайник, уверенными движениями открывает шкафы, выуживая из одного заварник, из другого — мешочек с травами. Явно делает это нередко. Совершенно бытовая сцена. Вся кожа, что видна в такой одежде, чистая — ни синяков, ни ссадин. Выходит, не так уж и сильно ей досталось.       Впускаю воздух через ноздри, концентрируюсь на том, как расширяется диафрагма, раздвигая рёбра, и как затем, на выдохе, всё сходится обратно, ослабляя давление пояса. Пора.       — Благословен плод, — мне стыдно за такое начало, но все продуманные мной фразы испарились. Столько раз я вела этот разговор в своей голове, что, похоже, теперь мне нечего сказать.       — Тебе следует попросить прощения, — она совершенно не пытается скрыть своё недовольство.       — Ты права. Прости меня, — лицо начинает жечь, я жмурюсь и с силой провожу пальцами по лицу, пытаясь разогнать жар. Когда вновь открываю глаза, передо мной оказывается её лицо.       — Похоже, тебе и правда стыдно. Так и должно быть. Я тебя прощаю — но не за драку, а за допрос. В остальном я виновата сама. Ты тоже прости меня, пожалуйста. Мне не следовало говорить о твой дочери. Но, поверь, я не понаслышке знаю, к чему приводит алкоголь, — она смотрит в сторону, избегая моего взгляда, речь у неё тихая и вялая. У нас может быть мало времени, и мне стоит говорить прямо.       — Мы не были вместе в Красном центре. Откуда ты знаешь про меня и мою дочь?       То ли она не знает, как ответить, то ли никак не решит, стоит ли. Молчание затягивается, к горлу подступает ком. Я не имею права позволить ей промолчать.       — Ты обещала рассказать. Я не пью больше. Мне нужно знать.        Ответь мне, пожалуйста. Ты, сама того не зная, подарила мне надежду. Вернула силы, помогла вспомнить, что на самом деле важно. Поэтому мне так легко дались последующие дни. Но если ты сейчас промолчишь, если не скажешь, то совсем скоро я окажусь дома, ничего так и не добившись, не сдвинувшись с места, впустую пожертвовав собой и тобой, впустую потратив время и запас терпения моего властолюбивого бывшего, потому что сделала неверную ставку…       Хотя, может, я заговорю с тобой в другой раз. Может, я стану твоим самым тяжким бременем, при всякой встрече донимая вопросами.       — Я не могу, — в конце концов отвечает она, и это ощущается острее удара под дых, — Если скажу, тебе из этого уже не выпутаться.       Мне всё равно.       — Мне всё равно.       — Ты не понимаешь, — шипит она, — Это тебе никак не поможет, а проблем прибавится. Я так сказала только для того, чтобы ты перестала пить. Это было уже совсем заметно. Я за тобой уже долго наблюдаю. Ты не хочешь в это влезать, ты не справишься. Зря я с тобой заговорила. Я знаю имя твоей дочери, но больше я о ней ничего не знаю. Поэтому прекрати задавать эти вопросы. Порадуйся этому вечеру и забудь обо всем. Ты раньше как-то справлялась — вот и справляйся. Только не пей.       Я могу оставить это так. Могу согласиться, вернуться домой, вернуть Джорджу ощущение власти, надеяться на беременность от него или дождаться конца срока в его семье и поехать дальше. Но я вспоминаю Хел. Её маленькая ладошка, обхватившая мой указательный палец. Это стоит всего.       — Я хочу знать.       — Тебе это не поможет, — строго отвечает она, — Давай на этом закончим.       Она достаёт чашки. Я подхожу, беру заварник и, начав разливать чай, говорю:       — Нет. Ты скажешь мне.       Не знаю, откуда во мне вдруг взялась эта решимость. Может, я наконец проснулась. Она разглядывает меня почти в упор. Я вдруг вспоминаю, что так сильно хотела у неё спросить.       — Как тебя зовут?       Её взгляд меняется. Она выдыхает:       — Люси.       — Приятно познакомиться, — я улыбаюсь и протягиваю ей руку. Она слегка сжимает мою ладонь и тут же отстраняется, — Я могу тебя обнять, Люси?       Кажется, этого она не ожидала. Она тянется к рукаву, поправляет манжету и коротко кивает. Я накрываю её собой, опускаю руки, чтобы коснуться спины. Она ниже меня, волосы у неё пахнут мылом. Она очень тонкая, но совсем не ощущается хрупкой, как та же Ревекка. Она очень тёплая. Я чувствую её ладони на своей спине, она касается пальцами моей кожи на шее, случайно задевает острым краешком ногтя.       Какое-то шуршание нарушает спокойствие. Я чувствую укол в спину и отстраняюсь. Мое платье неплотно прилегает к спине, и я тяну руку, чтобы поправить его.       — Стой!       Такой я её еще не видела. Глаза широко распахнуты, рот приоткрыт, руки с раскрытыми пальцами вытянуты вперёд. Эта реакция была бы уместной, если бы я хотела потрогать бомбу, но никак не своё платье.       — Не здесь. Туалет на втором этаже. Тебе нужно выйти в эту дверь, — она берет меня за локоть и тянет так, чтобы я повернулась в нужную сторону, — И подняться по лестнице. Туалет сразу слева. Если твой Командор или его жена захотят в уборную, их отведут в другую. Иди быстрее.       Мне ничего не остаётся кроме как последовать её указаниям. Я без труда нахожу нужную дверь и прячусь внутри. Ладони вспотели, не слушаются, но я быстро нащупываю…бумагу? Достаю сложенный вчетверо лист, слегка оцарапав спину. Тут что-то написано.       Вот о чём она говорила. Уже не выпутаться, да?       Я разворачиваю записку.       Буквы складываются в слова, а слова в предложения. Как давно я не видела этот причудливый узор. А ведь кто-то когда-то решил, что именно так будет выглядеть наш язык, именно эти слова будут обозначать эти предметы, а сочетания слов будут вызывать чувства.       «Джордж выбрал тебя не просто так. Вы когда-то были парой. Расскажи мне о нём, а я расскажу тебе о Хелен».       Ничего не понимаю. Она не могла попросить об этом вслух? Не сейчас, не в доме, так потом, у реки или у залива? Зачем такой риск — передавать записку? Где она взяла бумагу и карандаш? Кто она вообще такая?       Дверь резко открывается. Я сжимаю бумагу в руках, но он, кажется, всё видел.       — Как интересно, драчунья.       Пячусь назад. Здесь так душно. Стены такие тесные. Свет ослепляет. Выхода нет. Стена холодная, твёрдая. Бежать некуда, защищаться тоже нечем.       Мне конец.