Ожидаемое

      С тех пор, как Джордж нашел во мне, как ему, вероятно, кажется, благодарного слушателя, я все думаю, за что он так меня ненавидит. Он ведь не может не понимать, как я, лишенная всего, чувствую себя, слушая его выступления в полумраке кабинета? Чёрт, не может же он быть таким идиотом.       Он ведь понимает, что читать мне нельзя. Читает сам, вслух, переворачивает все бумажки. Что-то читает наизусть. Следит, чтобы каждый загнутый краешек был абсолютно пустым.       Мне есть за что его ненавидеть.       И это мешает. Я стала менее осторожна в словах — особенно после пары-тройки глотков виски.       — Странно получается, — произношу я, опуская на стол опустевший стакан, — Ты ждешь от меня здорового ребенка, но наливаешь почти каждый вечер.       — Это твое решение, я не пью, как видишь, — он пожимает плечами, — Кто я такой, чтобы лишать тебя последних радостей? К тому же, так ты хотя бы улыбаешься.       Он прав. Его стихи смешат меня только с выпивкой. Уже месяц я бесконечно, по кругу, слушаю скабрезные рифмы о еде, женщинах и ушедших в прошлое профессиях. Конечно, я бы и так смеялась. От необходимости или от неуместности этих слов в этих стенах.       — Знаешь, что еще странно? — он кивает, разрешая мне продолжать, — Когда мы были вместе, ты никогда не хотел от меня детей. Не хотел жениться на мне. Даже с родителями знакомить не собирался. Я совсем молодая была, думала…       Замолкаю. Чёрт. Этот взгляд. Он убирает свои листочки в ящик. Обходит стол, и в следующее мгновение я резко слетаю со стула.       — Надо же, тебя уже даже стул не держит.       Я с трудом отталкиваюсь от пола. Запястье ноет. Ясно, как Божий день — я сказала лишнего. А может, и выпила. Мир вокруг вращается, тянет книзу. Ненавижу виски. А то, что наливает мне Джордж — совсем мерзость. Не мудрено, что он её не пьёт.       Меня резко дёргает вверх, мир летит куда-то вправо и вниз, горловина кофты упирается в кадык. Ах. Это он поднял меня. Надо потереть шею, ткань больно впилась…       — Ревекка знакома с моими родителями. Они были на свадьбе, — голос звучит откуда-то из-за спины.       За что же он так меня ненавидит?       — Она будет воспитывать твоего ребенка.       Оттолкнувшись от спинки стула, иду вперед. Там, в конце ряда книжных полок, дверь.       — Она достойна большего, чем ты когда-либо была.       Я иду дальше. Прочь от этих слов, от этого человека, от его бестолкового презрения. Пусть думает, что хочет, мне наплевать. Свет здесь слишком яркий. Меня здесь быть не должно.       Он меня отпускает.       Стена холодная и шершавая. Главное — твёрдая. Нужно держаться. Ступеньки даются тяжело, давят на ступни сквозь плотные чулки, от них сводит икры и немеют кончики пальцев. Еще одна дверь. Плотно, пусть и без замка, но услышу поворот ручки. Если не засну слишком крепко. Так хочется заснуть, не видеть снов, не просыпаться.       Кровать жесткая и скрипит. Раньше не замечала, а сейчас режет слух, вызывает мигрень. Мир вращается, я вращаюсь вместе с ним, и огромная кроваво-красная луна меняет свой цвет на лавандовый, как и облака, мягко обнимающие её с двух сторон…

***

      Потолок в моей комнате потрескался. Вместе со мной разрушается и пространство. Ну и пусть. Пусть этот гребаный дом рухнет, сгорит, и его поглотит забвение, пусть даже и вместе со мной.       Медленно, опираясь на руки, поднимаюсь в сидячее положение. Глаза тяжелые, в висках стучит. Я бы решила, что заболела, но причину своего состояния я прекрасно знаю. Впрочем, как и лекарство.       Нащупав под кроватью холодное стекло, открываю бутылку зубами. Пробка падает на одеяло, а во рту разливается резкий, неприятный, горький запах. Да, запах. Вкусом это назвать трудно.       Уже спустя пару минут можно открыть глаза. Свет уже не кажется таким ярким. Чёрт, я никогда не пила так много, даже в годы своего студенчества. Мой прежний тезис о здоровой галаадской жизни необходимо серьезно пересмотреть.       Но, если честно если бы огненная вода не закончилась, я бы выпила еще.       Бутылку сегодня унесет марфа. Джордж сказал об этом не беспокоиться. Первые дни я переживала, но сейчас мне уже наплевать. Он правда главный здесь. А мне лучше вовсе не бывать трезвой. Забыть обо всем, обо всем на свете, кроме того, что прямо передо мной. О Хел я теперь вспоминаю в основном по утрам. Значительно реже. Я её забываю, мне не за что ухватиться, мне нечего и думать о том, где она сейчас. Это ненужная, бессмысленная любовь. Это сплошное разочарование. Я не могу бороться. Он прав — моих детей воспитают другие женщины. Может, и правда более достойные, чем я.       Сегодня у меня есть дела. Я с трудом завязываю ленты на поясе — руки трясутся. Я себя не узнаю, и слава Богу. Я больше не хочу себя узнавать. Какое благо — отсутствие зеркал! Наверное, теперь я совсем чудовище. Хорошо, что Хел далеко.       На лестнице я останавливаюсь, чтобы дать ей пройти. Её я узнаю по частому стуку каблуков. Она так мелко шагает. Будь её шаги нотами, это были бы шестнадцатые, а не восьмые.       Вот, теперь можно и мне. Обойду через кухню, раз она в гостиной.       У порога, так никого и не встретив, беру сетчатую сумку и перехваченные бечевкой талончики. Наши безмолвные домашние призраки постарались. Наши? Его.       Господи, почему здесь нет талончика на вино?       Вот и моя подружка. На нее теперь тоже наплевать. Она уже даже не здоровается со мной. Я уже даже почти не помню, чем она меня так напугала.       Покупки. Поскорее бы вечер. Под кроватью будет новая бутылка. Может, я даже послушаю стихи перед сном хотя вчера нагрубила. Плевать. Уже было, и стул тоже из-под меня выдергивали, и толкали, и рвали платье, и хватали за волосы. Ему и раньше не хватало духу нормально меня ударить. Только замахивался, пыхтел, кричал, молчал. Теперь власти у него побольше, я совсем беспомощна, но все равно не слишком больно — только унизительно. Но я уже не чувствую ничего. Ни унижения, ни страха. Во мне так пусто — также пусто, как в матке.       Мы идем вдоль берега. В этом городе есть кусочек моря — милый залив с чайками. Раньше неподалеку был спуск, можно было искупаться. Я останавливаюсь, чтобы посмотреть вниз.       Вода серая, темная, мутная. Волны вяло бьются о бетонную стену набережной. Я наклоняюсь, чтобы взглянуть ближе, перекидываю обе руки через забор. Апельсины продавливают сетку. Они так близко к тому, чтобы вырваться, сбежать, закончить путь в этом ужасном месте, погрузиться в холодную воду, всплыть уже совсем другими. Сумка тянет меня вперед и вниз, и я поддаюсь силе тяжести, потому что у меня больше нет никаких сил. Ноги отрываются от земли, тазовые кости упираются в металл ограждения, в живот впиваются декоративные кованые пики. Сейчас все апельсины окажутся в воде… Нет!       — Ты совсем охренела? — она возмущенно бурчит рядом с моим лицом, не убирая рук с моей талии.       В следующую секунду мое лицо загорается, а затылок разрывается от отраженной боли. А вот ей хватило духу. Так долго ждать, и теперь получить от этой тощей азиатки…       — Приди в себя! Приди в себя, нахрен! — она злится, и это здорово. Ей есть, за что меня ненавидеть.       — Что бы сказала твоя дочь? Или ты и материнство свое пропила, идиотка? Я смотрю ей в глаза. Тёмные, обрамленные короткими густыми ресницами. Темные глаза очень хорошо отражают мир. Я разглядываю свое отражение.       — Ты ей нужна. Ты нужна Хелен. Что?       — Что? — наконец говорю я. Мир понемногу обретает чёткость линий, воздух — запах и вес.       — Неужели! Бухать меньше надо.       — Что ты сказала? Про Хелен? Что ты сказала? Что ты про неё знаешь? Откуда?       Я хватаю её за ворот платья и притягиваю к себе. Совсем потеряла силы, и потому она легко вырывается.       — Тсс! Чёрт! Не кричи! За нами наблюдают.       Я поднимаю голову вверх. Двое в чёрном и с автоматами смотрят на море, но не на нас. Значит, не слышали и не видели. Или им тоже наплевать. Я вновь хватаю её за платье. Я так ее ненавижу. Она что-то узнала, она врет мне, она меня спасла. Она не имеет права.       — Отвечай, сука. Откуда ты знаешь про Хел? — я выплевываю ей это в лицо, лишь после подумав о том, что ей не следует знать, как я называю дочь.       — Оттуда же, откуда про тебя. Но я тебе ничего не скажу, пока ты в таком состоянии.       Я бью её по щеке, и пусть мой удар слабее, чем её, мной движет ненависть. Я засовываю руку под чепец и хватаю её за удивительно короткие волосы. Она не кричит, но сопротивляется, и тогда я бью её ногой по колену, а затем прикладываю лицом о столб забора — к счастью для нее, мимо декоративных пик, ведь она уже упала. Я пинаю её в живот, когда меня оттаскивают назад, и прежде, чем потерять сознание от удара дубинкой, я кричу:       — Ты не имеешь права!

***

      Вся семья в сборе. Надо же.       Как ему это удалось?       А она на меня не смотрит. Она смотрит сквозь меня.       — Тебе повезло, — я смотрю на неё, молчаливую, собранную, с этими предательски выбивающимися из пучка прядями, пока он говорит.       Запястья еще покалывает. Ничего, пережила Красный центр один раз, пережила второй, переживу и еще раз.       — У нас на удивление добродушные соседи. Никаких претензий, хотя ты и слегка подпортила его имущество. Поэтому мне, — Джордж спотыкается, явно подбирая подобающий его статусу синоним к слову «разрешили», — придется, — какой интересный выбор! — решать этот вопрос самостоятельно.       Хмыкаю и по-настоящему разрешаю себе ухмылку. Рассеченная губа неприятно саднит, и я кривлюсь. Джордж не способен оценить, была это дерзость или реакция на боль, и потому он лишь внимательно разглядывает меня. Как же он научился говорить! «Добродушные», «имущество», «придется» … Хоть кто-то в это верит?       Я снова смотрю на неё. В ней ничего не переменилось: дыхание ровное, взгляд стеклянный, холодная сдержанность. И всё же она такая хрупкая — этого не скрыть идеальной осанкой или подогнанным по фигуре платьем.       — Я уже договорился. На следующих выходных пойдем к ним на ужин. Ты тоже пойдешь. Принесешь свои извинения хозяину. Если хочешь, и перед служанкой извинишься. Мне совершенно неинтересно, что вы там не поделили, она остается твоей парой.       Конечно, ему ничуть не интересно. Ему все, что смогли вытащить за три дня «бесед», уже рассказали. Она тоже не дура, и не трусиха. Вряд ли ей пришлось легче, но молчала. Хотя ей, наверное, опаснее говорить, чем мне — она и правда знает что-то, чего не должна. Удивительный способ проникнуться взаимным уважением.       — Дорогая, — он встаёт, — помоги, пожалуйста.       Я слышу, как его шаги удаляются за моей спиной. Одна из марф кладёт объемную подушку напротив моего стула и возвращается к своей коллеге (какое странное теперь слово), стоящей подле дивана. Их взгляд опущен, руки сложены. Интересно, кто из них игнорировал алкоголь в моей комнате? Или, быть может, обе?       Взгляд Ревекки обретает ясность, когда она мягко поднимается с дивана. В её руках вытянутое зеркало в старомодной раме. Она опускается на подушку и поднимает его. Теперь там, где должно быть её лицо, я вижу своё. Не так плохо, как я думала.       Оказывается, полтора месяца ежедневного употребления алкоголя мне не хватило, чтобы сильно измениться внешне. Или не хватило дозы. Я выгляжу болезненной, но не пропитой. Три дня в Красном центре оставили куда более видимый отпечаток. Интересно, останется ли шрам от этого рассечения на лбу?       Теперь я могу видеть, как Джордж возвращается. Должно быть, ножницы он взял с кухни. Идея явно не спонтанная: все идеально срежиссировано, все знают свои роли. И только я обречена импровизировать.       — Смотри.       Он аккуратно снимает чепец с моей головы. Неловко возится с лентой и, не справившись, разрезает её. Мои волосы не блестят. Они тонкие и бледные. Но отрасли почти до талии.       Я понимаю, к чему все идет, и не волнуюсь, когда первая прядь падает на пол. Раньше я носила очень длинные волосы и со слезами выходила даже после минимальной стрижки. Видимо, он не знал, что после рождения Хел я подстриглась сама, так как часть волос и так осыпались во время беременности, да сил на уход за длинной не осталось.       Стрижет он как попало. Где-то почти у корней, где-то пряди касаются плеч. Мы так в детстве стригли кукол. В отличии от них, мои волосы отрастут.       Видимо, ощутив, что что-то не так, Джордж хмурится. Он смотрит на меня через зеркало, и я вижу, какое недоумение вызывает в нём моё спокойствие. Кажется, у него даже не получается злиться.       — Впредь не позорь меня. Всё может закончится по-другому. Ты поняла?       Конечно, я поняла. Мне невероятно повезло. Немногие мои части представляют ценность.       — Ты поняла? — с нажимом. Ах, нет, всё же злится.       — Я поняла, — произношу мягко и отстраненно. Это только сильнее его бесит.       — Закончи тут, — говорит он, нагнувшись вправо — видимо, чтобы встретиться взглядом с женой, — Или марфам отдай, если не хочешь.       Он кидает ножницы на пол рядом с Ревеккой и быстро уходит. Она медленно опускает зеркало, осторожно берет ножницы и какое-то время рассматривает их. О чём же ты думаешь, милая?       О чём бы не думала, решение она принимает быстро. Надеюсь, из неё парикмахер получше, чем из её мужа. Закончив, она протягивает мне зеркало. Это мило и неуважительно по отношению к ней самой. Это забавно.       Да, что же, теперь у меня прическа, как у большинства мальчиков в средней школе, только с нюансом — стриг отец-алкоголик. Тут и там виднеются проплешины, волосы торчат в разные стороны, но Ревекка постаралась сохранить мне длину, где это было возможно. Хочется даже…       — Спасибо, — говорю ей я и улыбаюсь, протягивая зеркало.       — Не доставляй больше проблем. Пожалуйста, — и все же в конце фразы лицо у неё перекашивает. Ругает себя, видимо, за неуместную вежливость. Но она молодец, компенсирует быстро, резко бросив марфам:       — Приберите тут всё. И уходит.       Я ухожу чуть позже, так и не посмотрев на пол.

***

      Неудивительно, что сегодня он снова зовет меня. Думаю, сегодня он подыщет поэзию про длинные красивые волосы.       — Привет, — говорит он, не поднимая взгляда от бумаг, — Снимай шапочку свою. Хочу посмотреть.       Я делаю, как он велит, и подхожу ближе. Джордж поднимает взгляд, жестом приказывает мне повернуться. Это не проблема. Когда я снова вижу его лицо, не могу понять, что же он чувствует.       — И всё-таки с длинными тебе лучше. Помню, когда ты была моей, они у тебя закрывали попку.       Господи, он так и не вырос из «попок».       — С длинными всем лучше. Мужчинам тоже, — я сажусь в кресло и провожу рукой по затылку. Кто бы что не говорил, свежеостриженные короткие волосы очень приятно трогать.       Он игнорирует мой выпад и достаёт что-то из ящика. Подносит под свет лампы, и я вижу прядь своих волос.       — Теперь они будут у меня. На память.       К концу дня у меня, признаться, совсем не осталось сил. Я устало улыбаюсь и киваю — на большее уже не способна. Хочется поскорее уснуть.       Слышу знакомый звук. Стекло. На стол Джордж опускает бутылку виски и стакан.       — Пей. Ты заслужила. Соскучилась, наверное, пока в Центре была, — он усмехается и протягивает руку, чтобы вытащить пробку.       Какой же я была дурой. Слабой, бестолковой, бесхребетной дурой. Что я себе позволила? Расклеиться, залить боль невкусным алкоголем, заменить любовь и память о ней эмоциональной комой.       — Я не буду, спасибо. Он смотрит на меня с подозрением. Пододвигает ближе уже наполненный стакан.       — Нет. Будешь.       И ту до меня доходит. Он это специально. Сам не пьёт — по крайней мере, не со мной. Хотя, наверное, не пьёт вообще. Раньше не пил. Это для меня. Он тащит это в дом только для меня. Знает, что я не люблю виски, и всё равно…       — Нет, не буду. Я не люблю виски.       А вот теперь я удивлена. Тому, что он, похоже, тоже искренне удивлен.       — Правда? Я думал, это твой любимый напиток. Ты ведь раньше пила виски.       — Ошибаешься. Я никогда не любила виски.       Кажется, он и правда забыл. Странно так. Ракушки мне принес, об этом помнил. И другое помнил. А это забыл. Впрочем, видимо, я его переоцениваю. Его зло банально, он не великий стратег. Спаивал он меня, может, и специально — но виски выбрал, чтобы подкупить. И не понял, что мне наплевать. И ничего не понял.       На наше единственное совместное Рождество он купил огромное ведерко фисташкового мороженого. Единственного, которого тогда я на дух не переносила. Я страшно обиделась и расплакалась — как так? Твоя любимая женщина сто раз ела с тобой мороженое, сто раз говорила, что любит всё, кроме фисташкового — и как это не запомнить? Он всегда таким был. Ему всегда было наплевать.       — А что ты тогда любишь?       — Теперь, наверное, уже ничего. Не стоит бить чужих служанок, а с алкоголем проще перейти к насилию, — я чувствую, что это аргумент его не устроит, — Да и мне нужно родить вам ребенка, помнишь? Пусть он будет здоровым.       Он довольно улыбается.       — Тебе нужно почаще заглядывать в Центр. Тётки на тебя влияют положительно. Или это Очи?       Внезапно горячая волна прокатывает от диафрагмы к горлу. Я сжимаю лакированные ручки стула и слегка приподнимаюсь, оказываясь ближе к нему. Он проще, но вот я не так проста. И мне есть, за что его ненавидеть.       — Я хочу, чтобы мои дети были здоровыми.       Он этого не ожидал. Я широко улыбаюсь, игриво прикусываю язык и всматриваюсь в его потерянное лицо. Беспомощность, вот что это такое. Все же оно того стоит — рискуя всем, хотя бы ненадолго вернуть себя власть, ощутить себя живой, настоящей, значимой. Он так обескуражен, что даже позволяет мне уйти.       Теперь можно снова спеть песенку про лестницу. На пятой ступени я задерживаюсь. Хел. Прости маму, Хел. Больше она так не будет. Она потеряла столько времени, столько любви тебе не отдала, столько сил потратила не на то — не на то, чтобы о тебе что-то узнать. Но мама исправится. Скоро мама идет в гости. И там она что-нибудь да узнает.