Ожидаемое

      Любой звук, сопровождающий поездку, воспринимается по-особенному. У многих моих друзей были отдельные плейлисты, которые они включали в авто. Люди тратили тысячи долларов на акустические системы, чтобы потом, проезжая по тихому пригороду, беспардонно будить мирно спящих в своих кроватях электронным маршем или хитовым рэпом. Честно, последняя категория водителей заслуживает отдельного котла.       Я всегда любила слушать стук колёс поезда, и всё же надолго меня не хватало — втыкала наушники и тоже включала свой особенный плейлист. Плакала под самые нежные мелодии, беззвучно подпевала энергичным, улыбалась от игривых. А потом выключала музыку и засыпала под стук колёс.       Но сейчас у меня нет наушников. Да и плейлист на такой случай никто не собирает.       Монотонный шум ветра снаружи автомобиля, подскакивающие на торчащих из асфальта камушках и ямках колёса. Треск, шуршание. И моё собственное дыхание, отражающееся от стенки багажника в паре сантиметров от лица.       Мы едем уже долго, но я не могу уснуть.

***

      Кубики льда с хрустом ломаются, окунувшись в горячий зелёный чай. Таню этим беспокоить стыдно, да и я рада делать хоть что-то сама. Нужно вернуться к своей работе.       — Я пишу неплохо, но ты по-настоящему талантлива, — вот что К. сказал мне ночью, когда я показала ему сказку, написанную для Хел, — Так что ты просто обязана писать обо всём этом.       — Не хочу, чтобы получился «Дневник Анны Франк», — ответила я, осторожно складывая бумагу по сгибам.       — Тогда сказки пиши. Если сохранится, потомки потом скажут, что даже в самое темное время автору удалось сохранить свет внутри себя, — фраза, начатая с едкой иронией, под конец стала прямой и искренней. Забавно об этом вспоминать. Кажется, кто-то сам себя обыграл.       И всё-таки я всё ещё пытаюсь написать письмо для дочери. Потом можно будет думать о чём-то ещё.       Но творчество — не прямой путь. Поэтому сегодня, например, я написала про галаадскую еду. Про самую вкусную на свете говядину. И про то, почему её так трудно достать.       Получается, дефицит во многом образует ценность?       — О, ты здесь, — и ты здесь, — Привет.       — Привет, — отвечаю, — Чаю?       — Ну давай, — К. широко улыбается и почти промурлыкивает эти слова, — Будет приятно, если в кои-то веки ты обо мне позаботишься, а не наоборот.       Улыбаюсь, закатываю глаза и отворачиваюсь, чтобы достать ещё одну кружку. Вообще-то, конечно, он прав. Это он открывает вино, тонко нарезает сыр и раскладывает на тарелку, следит, чтобы мой бокал никогда не был пуст, укрывает меня пледом или спальником. Или собой.       До сих пор не понимаю, зачем ему это всё.       — Лёд?       — Да, давай.       Уверена, я могла бы найти ответ, достаточно долго поразмыслив над вопросом. Но я не хочу. Я хочу посмотреть, что из этого получится, хочу, чтобы ответ пришел сам собой.       Да и к тому же я успела забыть о том, что мир сложный. Галаад стремится к упрощению, делает всё черно-белым, маркирует людей цветами, предписывает им отношения, поведение. И это удобно. Люди стремятся к упрощению. И я не исключение. Может, будь я мужчиной или хотя бы женой, меня бы совсем всё устраивало.       — Отличный чай. Но у Тани всё равно выходит лучше, — абсолютно беззлобно произносит К. Таким тоном мы раньше посылали друзей далеко и надолго.       — У неё побольше опыта, — продолжаю в том же духе.       — «Я не волшебник, я только учусь». Потом покажу тебе этот фильм, — он подносит кружку к моей и слегка ударяет о стенку. Кружки звенят отлично от бокалов. — А сегодня у меня есть для тебя дело. Пока не такое большое и стоящее, как ты хотела, но нужно же с чего-то начинать. Так что иди, поспи. Разбужу тебя перед закатом.       Залпом допиваю прохладный чай, одной рукой опускаю кружку в мойку и ухожу с кухни.

***

      — Эй. Проснись.       Голова тяжелая, невнятно мычу, тяну одеяло вверх.       — Вставай. Ты же не хочешь пропустить всё веселье.       Это правда, пропустить я ничего не хочу. Да и тон у него такой весёлый, что даже не сомневаюсь, что ждёт меня настоящее приключение.       С трудом сажусь на постели, голова кружится. Так часто бывает, когда сплю днём и больше, чем положено. Ничего, небольшое усилие — и мысли соберутся во что-то стройное…       — Умойся и переоденься. Я жду снаружи.       К. выходит в коридор, я — в ванную.       Даже самые безумные дни начинаются с чистки зубов.       В прошлом я делала это так тщательно. Широкая щётка, щётка-пучок, которая всегда казалась мне смешной и странной, эти понтовые ёршики, которые просовываешь между зубами. Так и не научилась не травмировать ими дёсны.       В общем, мир поменялся. Теперь мне не нужно платить стоматологам. Так что хватит и одной щётки.       Конечно, здесь над раковиной висит зеркало. Наверное, у Люси оно тоже было. Никто посторонний в эту ванную не зайдет, а если зайдет — что же, значит, нам и так уже крышка.       Я хорошо выгляжу, вот о чем я хотела подумать. Но даже здесь хренов Галаад вспомнился раньше.       Когда я просыпаюсь рядом с К., то Галаад вспоминается значительно позже. По крайней мере, я понимаю, зачем это нужно мне.       Ещё бы понять, что же «это» такое.       Утренние процедуры окончены. Я почти готова выйти в ночь. Осталось только натянуть униформу.       На пути к шкафу натыкаюсь на препятствие: что-то странное на моей тумбе. Что-то, чего не должно здесь быть. Как к бомбе, тянусь к тому, что когда-то было привычным. Шершавая поверхность, образованная тонкими жесткими полосками. Неравномерный голубой окрас. Джинсы.       Джинсы, твою мать.       И что это значит?       Под джинсами аккуратно сложенная зелёная водолазка. Достаточно плотная, чтобы не замерзнуть, достаточно лёгкая, чтобы не запариться.       Ладно, допустим.       Сев на край кровати, стягиваю ночную рубашку. До рождения Хел я не носила лифчики, но позже моя грудь растеряла былую форму. Лиф должен быть где-то здесь, я обычно оставляю его на кровати или тумбе, чтобы не ходить всякий раз к комоду. Нет, здесь его нет. Упал? Да, верно, вот он. Хотя бы от достаточно современного нижнего белья для женщин Галаад не отказался.       Я, конечно, скучаю по штанам, но джинсы и прежде ненавидела. Там, где швы соприкасаются с кожей, после пары часов носки останутся глубокие вмятины. Не люблю, когда одежда напоминает о себе. Хотя бы этим мне платья служанок нравятся: они очень удобные, почти невесомые. И даже — хоть мне не хочется это признавать — красивые. Я бы познакомилась с дизайнером. Потом, возможно, плюнула бы ему в лицо.       А эти джинсы мне еще и маленькие в бёдрах.       Кофта удобная. Более примечательно то, что под ней два коротких хлопковых носка. Разного цвета. Не знаю, есть ли в этом какой-то потаённый смысл, но один из них синий, а второй красный.       Что же, кажется, я готова. По крайней мере к тому, чтобы выйти из этой комнаты.

***

      Даже расстегнутые, эти джинсы сводят меня с ума.       Нет, ну можно же было дать мне любые другие штаны?       Мы столько часов едем без остановок, что я уже думаю, не могу ли я пописать в небольшую бутылку из-под воды.       Запах выхлопа здесь сильнее, а пространство теснее, чем можно было ожидать от багажника: но это и не багажник. Это кустарно расширенная ниша для запасного колеса под ним.       Так я себя и чувствую: долбаной запаской.       Мне интересно, какая у этой машины история. Она конфискована? Первый ли я пассажир?       Мне интересно что угодно, кроме того, куда же мы едем. Я очень хочу в туалет, но, надеюсь, машина никогда не остановится.

      ***

      — Здорово! — ладони К. встречаются, издавая громкий хлопок, — Надеюсь, тебе удобно, потому что ничего другого всё равно нет.       Я киваю. Это не значит, что мне удобно. Но есть вопросы и поважнее давящих джинсов.       — Куда мы едем? — очевидно, он не для прогулки по улицам или брождений по дому принёс мне этот костюм.       И правда, хэллоуинский костюм свободного человека.       Трекинговые ботинки, кстати, тоже не для города.       — Не мы. Ты! — он всплескивает руками. Таким возбуждённым я видела его лишь однажды — когда он возил меня к Хел. Тот же блеск в глазах, та же гиперболизированная, театральная насыщенность в голосе и движениях.       Похоже, дело и правда серьезное.       — Хорошо, — проговариваю медленно и чётко в надежде охладить его пыл, — Куда я еду?       — Не скажу, — с каким-то невыразимо огромным удовольствием он произносит это, — Считай это упражнением на доверие.

***

      Конечно, я нервничаю. Как иначе.       К. назвал это упражнением на доверие. Ему, конечно, смешно. Это не он едет неясно куда — но далеко — в догалаадских шмотках с маленькой коробочкой с неизвестным содержимым.       Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Я классический герой волшебной сказки. Где моя заколдованная невеста и что за полцарства я получу в придачу?       В иных обстоятельствах мне было бы любопытно, что же такое я везу. Но это было практически единственное указание — ни за что её не открывать. Остальное абстрактно: сказал, что, вероятно, будет немного больно и очень страшно, но ничего для меня нового. Я бы обиделась, да только он прав. Думаю, теперь мало на свете испытаний, что меня по-настоящему удивят.       Сказал ещё, что если буду придерживаться инструкций, то всё со мной будет в порядке. Не открывай коробку, а остальное на месте скажет водитель. А дальше — просто верь, что всё идёт по плану.       Что же, по моему опыту, его планы по большей части работают. Чего не скажешь о моих.

***

      Колёса с длинным скрипом впиваются в грунт. Земля сухая — на мокрой они бы забуксовали. С асфальтированного участка мы съехали минут двадцать назад — если, конечно, я могу верно судить о времени. Голосов снаружи не слышно, значит, это не аванпост.       Значит, всё — приехали.       Щёлк. Это открылся багажник. Ещё два щелчка — это для крышки моей ниши.       У Дэна — я видела его до этого только пару раз, да и то мельком — широкое лицо с аккуратными, почти аристократическими чертами. Он вроде как наш Хранитель, но я не уверена. Может, подменял кого-то, когда стоял с автоматом у ворот или помогал Тане с сумками, когда она ездила в химчистку.       Интересно, почему Люси выбрала не его? Он объективно красив и, наверное, её возраста.       Мне отчего-то интересно, каким был Рикки.       Сама я встать не могу — затекло всё, что могло — и потому Дэн берет меня под лопатки и под колени. Так грузчики переносят коробки на складе.       Как ноги касаются земли, я не чувствую, и потому тут же падаю. Тело не слушается, но это скоро пройдёт. Пока Дэн закрывает матрёшку-багажник, я лежу на холодной земле, собирая на себя пыль и грязь, и жмурюсь от неприятных ощущений, вызванных возвращающейся к конечностям кровью.       Наверное, вот поэтому Люси выбрала не тебя.       — Там, — Дэн показывает в сторону редкого леса, — Граница. До неё где-то два километра.       — Граница с кем? — на севере я, на востоке, на западе или на юге? Не умею ориентироваться по звёздам.       — А тебе нужно туда, — проигнорировав мой вопрос, он указывает на горизонт, хорошо видимый на вырубленной полосе, — Просто иди вдоль линии электропередач.       — А с этим что делать? — показываю ему мою посылку.       — Этого я не знаю, — безразлично отвечает он, сразу же после открывает водительскую дверь. Запускает двигатель, разворачивается и уезжает.       Даже удачи не пожелал, засранец. Спасибо хоть не переехал, пока сдавал задом.       В ногах ещё чувствуется пульсация, но я хотя бы могу сесть. Итак, вот что мы имеем: невысокие деревья, возможно, специально высаженные по бокам от ЛЭП. Знаю, так делают у краёв полей, вроде как для защиты от ветра. Не уверена, что огромным дребезжащим от тока железякам это необходимо. Либо, наоборот, вырубленная под ЛЭП полоса среди леса, как я и подумала сразу. Гравийная дорога, видимо, предназначена для спецтранспорта. Мы остановились в самом её конце.       Ну, раз я здесь совершенно одна, то не нужно идти в лес, чтобы отлить.       Напряжение в животе рассасывается, с трудом застегиваю джинсы, отряхиваюсь. У меня странная привычка — пить после того, как пописаю. Но вода кончилась за время поездки.       Что же, поставлю туроператору три звезды. Совсем не предвосхищает желания клиентов.       Я всматриваюсь в лес — в ту его часть, куда указал Дэн. Сейчас видимость хорошая, солнце почти встало. Я, вообще-то, никогда не пересекала границу пешком или на автомобиле. Всегда вылетала из одной страны и приземлялась в другой. Я не знаю, как должна выглядеть граница, и потому не знаю, что хочу разглядеть. С расстояния двух километров должен же быть виден, например, какой-то свет? Или этот участок не охраняется? В Галааде, должно быть, тоже не хватит людей, чтобы наблюдать за всем.       Мне сказали, куда идти. Но зачем-то сказали и про границу. Может, это просто вырвалось. Может, это намеренная провокация.       Могу ли я сейчас убежать?       Всё кажется каким-то нереальным. Эта одежда, граница… Что если в коробке мои новые документы? Что, если я должна была сложить этот паззл и всё-таки идти не туда, куда мне сказали?       Может, пора оставить Царствие Небесное позади и обнаружить, что за полцарства меня ждут по другую сторону леса?       Чёрт! Да!       В последние пару лет у меня не было возможности бегать, но я всю жизнь любила это дело. Два километра я осилю.       Ветки бьют по лицу, цепляют кофту, скребут по плотной материи джинсов. Коробочка в поясной сумке ритмично бьёт по бедру. Мне хочется кричать, смеяться, плакать.       Свобода так близко. Свобода внутри меня.       Дальше начинается склон, внизу, кажется, небольшая река. Никаких заборов, фонарей, военных. Возможно, это неправда. Про границу. Перейду реку, а дальше всё тот же Галаад.       Но если не так, то…       Хел?       Куда мне там нужно было идти?

***

      Уже совсем светло, когда я возвращаюсь к брюзжащим металлоконструкциям. Да, знаю, я тоже собой недовольна.       Упражнение на доверие? За это ты заслужил как минимум пощёчину.       Что я должна делать дальше? Просто идти? Меня там кто-то ждёт?       На этом дурацком внедорожнике с нишей мы вполне могли проехать через реку.       Воды хочется страшно. Может, хотя бы ради этого стоило спуститься к реке. Хотя, конечно, нельзя так делать. В Йеллоустоне как-то кто-то из ребят однажды попил из того, что принял за родник. Хорошо, что мы не успели уйти далеко в парк. Такой сильной рвоты я никогда не видела.       Впереди большой пролёт и дорога вроде той, по которой приехали мы, под ним. Но она тянется дальше — в сторону предполагаемой границы. Здесь стоит быть осторожнее, наверное. Хотя вокруг такая тишина.       В молодости мне было очень жутко находиться в лесу в одиночестве, но сейчас я наслаждаюсь этим.       Никого и ничего. Может, мне нужно идти ещё дальше? Или подождать? Или, может, я опоздала?       Я не охотник, но вроде бы следы от шин свежие. Дорога плотная, сухая, трудно что-то сказать. Но вот примятая на обочине трава — мне хочется в это верить — вполне себе признак того, что недавно кто-то слегка промахнулся мимо пути.       Прямо как я, чёрт возьми.       Думай. Если тебя тут кто-то ждал и уехал, тебе следует идти вдоль дороги — в какую сторону? Наверное, в обратную. А дальше? Может, вообще ждут не здесь, и стоит просто перейти дорогу?       К. сказал, что я буду в порядке, пока следую инструкциям. И какие у меня инструкции?       Чёрт, я по уши в дерьме.       Над головой, рассекая воздух, пролетает какая-то большая птица.       У птиц есть вентиляторы?       Чёрт. Это грёбаный дрон.       Лес близко, если бежать, может, успею добраться до реки. Вариантов лучше всё равно нет. Это уже точно не по плану.       О, я знаю этот звук. Любимый звук автостопщика. Машина выехала из-за поворота и направляется к тебе.       Как жаль, что сейчас не осень. Я могла бы укрыться листьями. И деревья низкие и редкие — не стоит даже пытаться залезть.       Да и времени у меня нет. Двигатель издаёт монотонное ворчание — автомобиль остановился.       Вжимаюсь в ствол дерева, между лопатками хрустит. Всё погружается во мрак — так легче слушать.       Шаги. Рации. Они приехали за мной, хоть пока и не знают, кто я.       Чёртов Дэн. Мог бы сказать, где конечная точка.       Ну что, К., как тебе твой план? Думала, не любишь, когда их нарушают.       Если бы не эта сраная коробочка, я бы решила, что ты просто надумал избавиться от меня.       — Там! — высокий мужской голос.       Меня заметили.       С усилием отталкиваюсь пятками от земли. Давай, беги, они видят, что ты женщина. Женщин так просто не убивают. Беги к реке.       В конце концов, может, Бог хочет, чтобы я выбралась из этого ада.       Тело сводит судорогой, крик застревает за сжатыми зубами. Земля, пыль, боль в переносице, кровь.       Долбаный шокер.       Какая же херня.

***

      Здесь, на заднем сидении очередного чёрного внедорожника, у меня наконец есть время подумать. Но я не хочу. Я хочу пить и спать.       Интересно, если подниму руку, чтобы вытереть засохшую кровь с лица, меня снова ударят?       Да, впрочем, какая теперь разница.       Мы едем в обратную сторону — а значит, видимо, свобода и правда была так близко. Но мои настоящие наручники больше и крепче, чем те, что сейчас свисают с запястий.       Я не смогла бы уйти без неё. Пока всё, что приближало меня к ней, было результатом действий К. Сама я ничего так и не смогла сделать. Оказавшись по ту сторону реки, я бы осталась совсем одна, еще более беспомощная. Не стоит обманываться — снаружи мне скажут то же самое, что сказали здесь: вывезти ребенка невозможно.       Может, я бы и не смогла перейти реку. Наверняка дрон, заметивший меня, не единственный.       Я и забыла, что охрана не всегда состоит из плоти и крови. Иногда это набор микросхем.       А может, я просто испугалась.       Боль пульсирует в висках. Я прикрываю веки.       Может, перед смертью не надышишься, но хотя бы выспаться стоит.

***

      В прежние времена женщин могли досматривать только женщины. Хорошее было правило.       Но здесь я единственная женщина.       Надо было всё-таки глянуть, что в коробочке, пока я сидела за деревом. Теперь уже никогда не узнаю — забрали, разумеется.       Моё преимущество всегда было не в том, сколько я знаю, а в том, как быстро учусь. Ещё в Красном Центре я усвоила — если не знаешь, как соврать, лучше молчать. Молчание сохраняет интерес к тебе. Да и за ложь сильнее бьют.       Чем-то хорошие побои напоминают хороший секс. Я бы всё отдала за сигарету.       Ключ поворачивается в замке металлической решетчатой двери. Наверное, стоит посмотреть, кто пришёл ко мне, но не уверена, что это стоит того, чтобы беспокоить отёкшие веки.       — Вы её уже фотографировали? — мужчина, конечно. Голос мне незнаком, но в нём есть уверенность, которая свойственна только тем, у кого есть хоть сколько-нибудь значимая власть.       — Не успели. У неё с собой была флешка, — а этот голос я уже слышала. Именно его хозяин решил, что в процедуру досмотра входит пара крепких ударов по лицу.       — Уже смотрели, что на ней? — этот человек звучит взрослее, но, может, это просто часть роли.       — Нет, сэр, — ответ скомканный. Что, медленно работаете, ребята? Неправильно расставляете приоритеты?       — Займитесь тогда этим вопросом. А я отвезу её к тёткам. У вас мало людей, если за ней придут друзья, станет ещё меньше.       — Да, сэр, — как здорово, когда тебе никто не возражает.       В целом, даже с отёкшим лицом тётки быстро поймут, кто я. У меня долбаный серийный номер на ухе, который эти придурки проглядели. Умей они подмечать детали, не сидели бы в этом захолустье.       Интересно, мой новый Харон заметит? Или, может, он и не собирается везти меня к тёткам? Трахнет и пристрелит где-нибудь в лесу.       Мне уже всё равно.

***

      Видимо, мы всё-таки едем к тёткам. Иначе не знаю, зачем так далеко отъезжать. Пары километров было бы вполне достаточно, чтобы никто не узнал о его преступлении. Тут таким не интересуются.       А может, он просто слишком бдительный. Или захотел в туалет. Зачем мы тормозим?       — Выходи.       Ладно, может, это не самая бесславная смерть. Такой умирали и в прежней жизни.       Открываю дверь. Чего откладывать?       Может, я смогу его укусить. Или выхватить пистолет. Должен же у него быть хотя бы пистолет.       Ничего не вижу сквозь щёлочки, а больше глаза не открываются.       Он открывает багажник, а затем я слышу два уже знакомых щелчка.       — Не знаю, кто ты такая, но ты молодец, — в этих словах улыбка и легкая нервная дрожь,       — Переходить границу всегда сложно, но дальше, поверь, будет ещё сложнее. Особенно…       Он протягивает мне аккуратно сложенное красное платье и белый чепчик. Да, мысль я поняла. Но что-то не складывается.       — Ещё должны быть ботинки, — напоминаю я.       — Да, да, прости, — суетясь, извлекает запрошенное из недр багажника.       Отвернуться он не догадывается. Или не хочет. Рассматривает моё тело. Ну, сейчас я точно кусок мяса. Отбивная.       — Льда у меня нет, но хочешь воды? Тебе здорово досталось.       Меня учили не брать напитки у незнакомцев, но последние три года вокруг меня одни незнакомцы.       — Да, пожалуйста. Спасибо.       В тонкой прорези, пропускающей взгляд, вижу улыбку.       Надо же, так строго говорить с другими мужчинами и так растеряться при виде женщины, которая всего лишь разделась до белья.       — Если станет плохо или захочешь в туалет, стучи в крышку. Ещё часа два можно будет остановиться. Потом лучше потерпеть. Если что, я оставил там пакеты.       Он помогает мне залезть внутрь, придерживает за затылок, как делали полицейские, усаживая кого-то в свою машину. Когда всё сделано, ободряюще коротко сжимает моё плечо.       — Держись тут. Рад был с тобой познакомиться.       Два щелчка, хлопок. Чуть погодя — ещё щелчок и хлопок. Двигатель набирает обороты.       Поехали.       О, тут пустая бутылка от воды. Выходит, это не такая же машина. Это та же самая машина.       Что бы это значило? Эта деталь меня беспокоит, как и его слова про переход через границу.       Подумаю об этом, когда проснусь.

***

      Чем-то езда в багажнике напоминает флоатинг. Света нет, звук монотонный и потому несущественный. Можно даже представить, что тебя покачивает на волнах.       Я любила ходить на флоатинг. Думаю, в других обстоятельствах мне бы понравилась такая поездка. Например, там, в прошлом, такое можно было бы провернуть в шутку. В колледже мы как-то поехали в бар с подругой, встретили там своих однокурсников, и в итоге у нас была одна машина на семерых. Шестеро худо-бедно влезли в салон, а изрядно пьяный паренёк — отчего-то запомнилась его дурацкая белая кепка с логотипом какой-то спортивной команды — решил, что лучше ехать до кампуса в багажнике, чем на такси. Конечно, отмывать всё в итоге пришлось не ему.       Меня тоже укачивает, хотя в первую поездку всё было хорошо. И всё же, раз меня до сих пор не стошнило, это хороший знак. Значит, били не так сильно.       Пытаюсь представить, что я на флоатинге. Шум дороги превращается в едва различимый шелест маленьких волн, ударяющихся о стенки капсулы и моё собственное тело. Волны накрывают мой живот, ноги, и всё, что так отчаянно болит.       Боль отступает, и я чувствую, что лечу над землёй. Подо мной проносится весь мир, далёкие города полны огней, и люди в них одеты так же, как я была еще пару часов назад…       Не хочу снижаться. Не хочу снова ступать ногами на эту проклятую землю.

***

      Резкий, противный скрип. Удар по затылку — я жмурюсь и широко раскрываю рот. Крик умер в сдавленном горле. Солоноватая слюна.       Нет, нет. Чёрт.       Я стараюсь зажать горло ещё сильнее, чтобы приглушить хлюпающие звуки, издаваемые кислой водой, покидающей мой желудок.       Хорошо, что я не ела накануне. И убирать это не мне.       Громкий гудок, от которого корпус машины подо мной вибрирует. Следом ещё один — такой же протяжный и мерзкий. Хотя бы это не изменилось: люди по-прежнему страстно ругаются на дорогах.       Но не успеваем мы разогнаться, как тормозим снова. В этот раз я успеваю напрячь пресс и бёдра, чтобы не влететь в стенки ниши.       Снаружи разговор, но я не могу понять, о чём он — гудение мотора и пульсация крови в ушах почти полностью перекрывают его.       Щелчок прямо надо мной.       Не дышать.       — Чем у тебя тут воняет? — воображение рисует обладателя этого голоса неприятным, низким мужичком среднего возраста. С кризисом и всевозможными комплексами.       — С-соля-рку про-лил, давно, — хотя слышу я его нечасто, узнаю безошибочно. Уж больно специфичная манера говорить у нашего глухого водителя.       Должно быть, я спала, когда водители поменялись. Если меня теперь везёт Рой, это хорошо. Значит, мы недалеко от дома.       «У нашего», «дома». Живя у Джорджа, никогда бы так не подумала. Это и есть результат упражнения на доверие?       Это верность? ***       Ну вот и всё. Машина остановилась, ворота со скрипом отворились, медленное недолгое движение — и снова остановка. Последняя, я уверена.       Между щелчком и следующими двумя не проходит и секунды. Я жадно втягиваю свежий воздух. От него тошнота накатывает с новой силой, рывком сажусь, перегибаюсь через край багажника и выталкиваю остатки воды, перемешанной с желудочным соком.       Мам, пап, я дома. Я совершенно точно не пила.       Мне не нужно видеть, кто берет меня на руки. Я узнаю его по древесному запаху, исходящему от рубашки. Люди вокруг меня говорят, и их полушепот раздражённый, возмущенный, недовольный. Ко мне это не относится. Я вжимаюсь ноздрями в накрахмаленную ткань рубашки и втягиваю аромат распиленного дерева.       Я знаю, что обо мне позаботятся. Можно немного побыть в себе.       Прохлада и темнота летней ночи сменяется теплом и приглушенным светом, проникающим сквозь закрытые веки. Меня потряхивает, и я сильнее прижимаюсь к ближайшему источнику тепла. Он тоже крепче прижимает меня к себе, и я благодарна, что сейчас он не пытается говорить со мной.       По лестнице поднимаемся медленно. Наверное, чтобы меня не укачало снова. Хотя желудок, наверно, совсем пуст.       Торопливые мелкие шаги от конца коридора к нам.       — Какого хрена? — дальше Таня называет его по имени. Выходит, она знает.       — Не сейчас! — прямо над моим ухом. Холодные, гладкие, покатые стенки. Можно растечься по ним. Сначала становится легче одной ноге, потом другой. Лязганье ножниц — от груди до коленок, затем от шеи к локтю.       Ткань скользит, и я цепляюсь за неё пальцами, но сил в них нет. Теперь совсем холодно, не хочу так. Тело колотит, и потому так ярко чувствуются горячие пальцы под лямками лифа и холодное лезвие ножниц на спине. Ещё два надреза на бёдрах — удивительно, что что-то можно делать одновременно быстро и аккуратно. Кажется, для этого есть специальное слово — «точно». Да, это — точные движения.       Сотни мелких струек ударяются о бортик ванной. Чёрт возьми, конечно, в этом доме должен был быть душ. Почему я не додумалась спросить об этом раньше?       У воды отличная температура. Полотенце скребет кожу, и в этом есть какая-то система: сначала волосы, потом лицо, шея, грудь, руки, живот, бёдра, икры, стопы. Где-то тщательнее, с большим нажимом и количеством повторений. Затем меня мягко тянут за шею, полотенце скользит по спине.       Я никогда не могла ходить на массаж к мужчинам без тревоги. Это такая беспомощность — лежать на животе обнаженной, уткнувшись лицом в отверстие массажного столика. Ничего не видишь вокруг. Если массажист уходил, мне всё время думалось, что прямо сейчас он может мастурбировать.       Вот это я понимаю — упражнение на доверие.       По правой стопе бьёт тёплая струя из-под крана, и я разворачиваю ногу, чтобы вода набиралась беспрепятственно. Голова кружится, но мне спокойно и абсолютно неважно, что сейчас происходит вокруг. Хотя, пожалуй, можно немного прислушаться.       — …с ней сделали? — это Таня, слова она произносит быстро и злобно.       — Всё в порядке, — это К., спокойный и собранный.       — Дальше я сама, — слышу, как она берется за ручку двери, но тут же дверь захлопывается.       — Нет. Я сам.       Да, пожалуйста, давай ты.

***

      В детстве, когда меня лихорадило, мама обтирала меня спиртом и укрывала несколькими хлопковыми простынями. Сейчас я в чужой большой кровати под тяжелым одеялом, абсолютно вымотанная, с льдом, обёрнутым в полотенце, у лица. Обнаженная кожа прикасается к прохладным простыням, и в тех местах, где синяки и ссадины, это особенно хорошо.       Я знаю, в комнате я не одна — стоит мне приоткрыть глаза, и я увижу на стуле рядом другого человека. Только что мазал чем-то, сильно пахнущим едкими травами, мою распухшую голень.       Но открывать глаза мне ни к чему — я слышу его усталое, напряженное дыхание. Медленно, из последних сил преодолевая тяжесть одеяла, я протягиваю руку к этому звуку.       Пальцы встречаются с пальцами, и я засыпаю до того, как они расстаются.