Ожидаемое

      Все истории идут по кругу. Вот и моя заходит на новый виток спирали: сегодня должна быть Церемония.       Хотя отчего-то мне кажется, что её не будет. При всей противоестественности этого действа именно здесь оно мне кажется совершенно невозможным.       Но Люси же… наверное, она бы похвасталась, что её это не касается. Я обшарила всю комнату, даже сняла плинтуса, но ничего, никакой весточки от неё. Может, она всё-таки просто умолчала.       Три дома, три командора. Меня должны были признать неженщиной и отправить в колонии. С последними странно вышло. Я жила у них меньше месяца, но Церемония была, так что в Красном Центре меня должны были продержать до начала следующего цикла, чтобы убедиться, что я не беременна. Неужели они признались, что ничего не вышло? Неопытность — одно дело, но должно же быть какое-то чувство самосохранения. Надо будет попробовать разобраться. Может, вся эта история про три попытки и вовсе страшилка? Не слышала, чтобы с кем-то на самом деле такое случалось. Может, это всё для того, чтобы мы лучше старались, искали встреч с другими мужчинами или соблазняли своих командоров. Какая, в конце концов, разница, чей ребенок? Лишь бы эти самые дети рождались.       Я знала о рисках, когда планировала Хел. Знала, какие шансы родить здорового. Статистика была не в мою пользу. Алан называл меня сумасшедшей, но по совершенно другой причине. Он не понимал, как можно отказаться от свободы — ради чего? Ради ребенка, который наверняка не оправдает твоих ожиданий?       Я просто не ожидала ничего от Хел, поэтому пропускала его комментарии мимо ушей.       Понесла я довольно быстро — месяца через два после того, как перестала пить таблетки. Когда я рожала, Алан сёрфил где-то в Австралии. Вышла из палаты на видеозвонок — помню, как блестели его влажные волосы на ярком солнце.       Больше мы не виделись.       Эта ванная мне нравится — даже Таня сюда не ходит. Решили, что убираться у себя буду сама, всё равно мне нужно какое-то занятие. Полотенце жесткое, я скучаю по тем химозным кондиционерам для белья. Раньше ткань была мягкой и беззвучной, а теперь то трещит, то похрустывает, то поскрипывает. А вот мыть посуду содой здорово, хотя руки от неё сушит. Жаль, я не знала о таком способе раньше.       Что день грядущий мне готовит? Читала, помню, перевод Набокова с комментариями. В программу это не входило.       Наверное, я слишком драматизирую и думаю о несущественном. Принимаю желаемое за действительное.       Мне пора одеваться.

***

      Бах. Это захлопнулась входная дверь.       — Таня! — кричит он с порога.       Марфа тут же выныривает из кухни, отвечает на бегу:       — Что?       — Сандра уже…       Таня скрывается в прихожей, больше кричать смысла нет, и я не слышу их разговора. Да, точно, для Церемонии нужна Сандра. Я её уже пару дней не видела. Почти всё время проводит в своей спальне, но иногда слышу фортепиано. В музыкальную комнату я так и не ходила — мне неловко в её присутствии. Если встретимся там, то даже повода не придумаю, зачем пришла.       Я позволила себе развалиться в кресле. Тревожное предчувствие меня не покидает. Они входят в гостиную. К. оценивающе смотрит на красную подушечку, предназначенную для моих коленей на время молитвы, медленно переводит взгляд на меня.       — Ты здесь, здорово, — лицо у него непроницаемое, — Пойдёшь с нами кино смотреть?       Это какой-то эвфемизм? Вообще-то, совсем не к месту.       — Я за «В джазе только девушки», — Таня выныривает из-за его спины.       — Мы уже трижды его смотрели за последнее время, сколько можно? Скоро наизусть выучу, — бурчит К. Тане.       Я вообще не понимаю, что здесь происходит.       — Ну и выучите. Это вам на пользу. Как вы говорили? «Профилактика деменции»? — Таня хихикает, — Я за закусками.       — Ты знаешь, что сегодня моя очередь? — кричит он ей вдогонку.       — Вообще-то, сегодня очередь Сандры. Но раз она спит, то будет моя. Или пусть она выбирает, — Таня взмахивает рукой в мою сторону.       К. смотрит на меня.       — Что ты хочешь посмотреть?       Если честно, я хочу проснуться. Мне, кажется, снится очень странный сон.       — «В джазе только девушки». Это она хочет посмотреть, — весело замечает Таня и выходит в кухню.       К. медленно подходит к красной подушке, осторожно наклоняется, берёт её одной рукой. Длинно — и никак иначе — смотрит на меня. Так смотрят на маяк на горизонте, пытаясь разглядеть в нём смотрителя.       — Не зря говорят: привычка — хуже неволи. Больше так не делай.       Похоже, интуиция меня всё же не подвела.

***

      Мэрилин Монро набрасывается с поцелуем на Тони Кёртиса. Это ещё ничего — вот следующий диалог прямо-таки крамола.       Книги, фильмы… все эти легкомысленные забавы могут стоить нам жизни. Незадёрнутая шторка, незваный гость. Что угодно может стать спусковым крючком. К чему эти риски? Или это только меня беспокоит? Улыбаются, глядя в экран ноутбука. Анахронизм какой-то. Как в этих дурацких книжках про путешественников во времени.       Мне всё-таки нужно попробовать выяснить, чем именно он занимается. Нельзя просто так нарушать все возможные правила. К. явно не дурак — значит, это мне не хватает информации.       — У всех свои недостатки, — произносит герой Брауна, и появляются титры.       Может, мне следовало бы относиться ко всему этому так.       Таня поднимается, пошатываясь — ноги затекли от долгого сидения на полу.       Подбирает тарелку как-то отстранённо.       — Хороший фильм, конечно, но давай в следующий раз всё же что-то другое, — говорит К., смотря на неё.       — Угу. Спасибо. Я спать пойду, завтра рано вставать, — отвечает она почти механически.       — Дела? — за этим словом явно стоит что-то большее.       — Ага.       — Только подружек домой не води, — последняя часть фразы получается натянутой: согнувшись пополам, К. тянется к ноутбуку, чтобы закрыть его. Видимо, мне тоже пора собираться.       Какие у Тани дела и подружки, я не знаю. Видимо, у всех тут свои тайны. Может, и мне нужно чем-то таким обзавестись. Она уходит, и я спешу последовать за ней.       — Постой. Может, ты хочешь ещё что-нибудь посмотреть? Тебе-то некуда вставать, — голос у него мягкий, напрочь лишенный второго дна. Это просто дружеское предложение.       — Нет, спасибо, — но я могу улыбнуться напоследок. — Я устала.       Конечно, я не устала. Он понимает.       — Ты боишься этого, да? — его губы дёргаются, на мгновение сжавшись так, что остаётся лишь место, где должны быть губы, лишь воспоминание о губах; смотрит на источающий бледный свет экран и обратно — на меня. — А между тем это нормальная жизнь.       Качаю головой. Нет, это не нормально. Не в этой стране.       — Хочешь сказать, что предпочла бы ритуальное изнасилование?       Может, и предпочла бы. Это было бы понятно. Это наконец бы дало мне определенность: мы не приятели, не подельники, не союзники, мы — враги, временно объединившиеся против третьего. Полезные друг другу. Это многое бы упростило.       — Чем вы на самом деле занимаетесь? — спрашиваю, сощурившись.       — Войной, — тут же отвечает он.       — Тогда почему вы не на передовой? — я много об этом думала.       — С чего ты взяла? Войны идут повсюду.       Конечно, никакой конкретики. Догадывайся сама. Что остаётся? Бесконечное ожидание в неопределенности. И всё же…       — Я сказала, что хочу что-то сделать. Вы — что найдете мне дело. Я должна знать, чем вы занимаетесь, чтобы представлять, чем предстоит заниматься мне, — звучит логично, трудно не согласиться, так что, пожалуйста, хватит молчать, согласись, расскажи, хватит этих…       Он посмеивается, потирая переносицу.       — Вот оно что. Думаешь, почему мы кино тут смотрим, а не идём на баррикады?       От того, что эта мысль пришла ему прежде меня, неуютно. Он прав. Меня пугает бездействие, а не возможные последствия кинопросмотра. Меня пугают неизвестность и…       — У меня не так много времени. Меня вообще не должно быть здесь. Это мой четвёртый дом. Я должна быть в колониях.       — Но ты здесь.       Да, но…       — «Не так много времени» — для чего? — он задаёт вопрос прежде, чем я успеваю что-либо сказать. На самом деле я даже не успела сообразить, не то что сформулировать ответ. Отчего мысли такие неподвижные? Я будто упёрлась в стеклянную стену лбом и никак не сдвину.       — Для чего? — голос его слишком серьёзен, это так давит, я не могу…       Почему у меня в носу жжется и лицо горит? Отчего шея сжалась и скрипит кадык? Я должна ответить что-то другое, что-то кроме того, что пульсирует на языке, скребет изнутри грудную клетку, запускает когти в волосы на затылке.       Но я не могу.       — Дочка.       Чей-то голос — высокий, женский — давит на уши стоном. Это больше похоже на скрип, на смятую медную трубу. Однажды мальчик из школьного оркестра уронил свою на бетон. Также прерывисто она ударялась об пол. Звяк, звяк. Пол холодный. Лицо горячее. Ничего не вижу совсем.       Я сейчас умру. Умру. Да, умру.       Я этот голос выблюю следующим стоном.       — Дважды жизнь моя кончилась раньше конца… — другой голос. Мужской, тихий, ритмичный. Я знаю эти слова. Знаю и продолжение.       Ладно. Ладно, это можно пережить.       Это мой стон, и мой плач. И я не умру.       Надо же, как странно — мы вместе читаем Эмили Дикинсон. Я и мой волшебный помощник, хренов самаритянин, в очередной раз спасающий меня. Как ему не надоело? Я думала, надоело. Быть дамой в беде сейчас модно. А спасать он решил меня. Почему?       Да плевать, почему. Мне нужен человек, как и всякому другому.       — Миракл…       — Что?       — Миракл, — напрягаю губы, должно получиться чётче, — Так они её зовут. Что за бред. Могли бы выбрать пустое или даже значащее что-нибудь библейское имя. Анна, Мария, Рахиль, Лия, да хоть Раав — хотя такое имя, конечно, не для будущей жены Галаада… Я видела, видела её каждый день, видела, как марфа расчёсывает ей волосы, как они играют во дворе, — воздуха не хватает, диафрагма трижды подскакивает, мешая мне вдохнуть одним движением, — Миракл, — выплёвываю со смехом, и соль попадает мне на язык, — Я её больше суток рожала. А теперь она — их чудо. Какое, нахрен, чудо? Я хочу, чтобы их дом сгорел, — за грудиной вибрирует, а связки больно дёргаются, хочется кашлять, — Чтобы она подожгла его, играя со спичками, и убежала сама в страхе, что наругают. Пусть таким чудом будет для них…       Он молчит. Совсем не могу понять, что вижу в его глазах на уровне моих. Но я всё поняла давно. Просто признаться себе в этом страшно, говорить об этом невозможно. Он не даст мне никакого дела. Сама дала повод. Я так и не увижу её. Доживу свой срок в этой нескладной клетке. Мне здесь не место, как не место и этому дому нигде, кроме берега южного моря.       — Я знаю, что вы сделали. Дали мне писать письма ей, чтобы попрощаться. Вы не поможете мне. Не позволите даже приблизиться к ней, — он отворачивается, и я перекатываюсь с одного бедра на другое, тщетно пытаясь удержать зрительный контакт, — Вы меня жалеете, но не доверяете, а значит не станете рисковать. Её можно спасти, вывезти, я знаю, и вы знаете. Но вы просто хотите быть хорошим человеком в своих глазах, и потому меня жалеете. Но спасать нужно не меня, а мою дочь. Вы не станете этого делать.       Слово нанизывается на слово, слова текут сквозь меня, надеюсь, он слушает, может, даже услышит…       — Поэтому не надо, прошу, не успокаивайте себя за мой счёт. Отправьте меня в колонии, найдите ту, что сможет быть благодарна за эту вашу «нормальную жизнь» — за кино, покой, иллюзию заботы. Да, да! Это у вас хорошо выходит. Я почти поверила, что вам не плевать. На Люси, на меня. Но где она теперь? Думаете, помогли ей? — смеюсь. — Каково ей сейчас, что думаете? Это был её первый дом. Думаете, научили её выживать? О нет. Другие дома совсем не такие, как ваш. Вы наверняка так злились, что она вас ослушалась, что даже не узнали, куда её определили, и уж точно никак в этом не поучаствовали. Так что её там теперь точно не оберегают. Более того — насилуют, запугивают, избивают. А она ведь, наверное, влюбилась. Не знаю. Она сказала мне, что они с ним играли в снежки.       Слёзы текут по подбородку, шее, но все мышцы — как странно — теперь расслаблены. Никаких спазмов, никаких гримас. И голос дрожит лишь едва.       Я тяжело, грузно на него смотрю. Он не растерян. Печален, пожалуй. Отлично. Так и должно быть. Но этого мало. Давай, разозлись на меня. И закончим всё это.       К. смотрит мимо, на что-то за моей спиной справа. Хотя, наверное, ни на что конкретное — так смотрят люди, размышляя над решением.       Решайся.       — Я делал много вещей, которыми не горжусь, — тон его ровный, спокойный и говорит он это будто скорее себе, чем мне, — И всё ради выживания.       — Но ради чего выживать, если я её больше не увижу? — впервые за долгое время руки мои свободно рассекают воздух. Надо же чем-то заполнить эту паузу. Сколько она продлится? Ответит ли он мне что-то?       — Я своего сына тоже, вероятно, больше никогда не увижу, — всё же отвечает.       — Это ваш выбор. А у меня выбора нет, — твёрдость. Удивительно. Я будто одновременно участвую в этой сцене и смотрю на всё происходящее со стороны.       — Наша встреча — верная смерть для него. Вполне реальная, не метафорическая, — К. говорит медленно и тихо, но так на меня и не смотрит, — Считаешь, у меня есть выбор?       — Вы сами выбрали, кем вам быть и где, — это так приятно: ненадолго поменяться ролями. Почему он позволяет мне это? Такое решение принял? Не важно. Это лучше, чем было бить Джорджа ремнем. Я не злюсь и не мщу. В этом есть какая-то правда и честность. В этом есть что-то настоящее, хрупкое. Вот чем заполняются паузы — мыслями, а не пустотой. Так было когда-то, давно, в прошлом мире. Сидишь на скрипучей кровати общежития в кампусе и ругаешь подругу за глупость. Ты права, и ей трудно, но она не обижается. Ты ждёшь ответа, и он тебе интересен. Это не игра и не шахматная партия.       Это нормальная жизнь.       — Я не шел к этому намеренно, — наконец говорит К., — Череда случайностей и выборов, ведущих к наименьшим потерям.       «Не врите себе», — вот что я хочу сказать. Но не стану. Всё прекрасное — хрупкое. И люди тоже.       — У тебя выбор тоже есть.       Да, между острым краем и дверной ручкой.       Больше он ничего не говорит, а значит, мне пора уходить. Может, мне просто показалось.       — Если вы не отправите меня в колонии, я откушу себе язык, — вот что я говорю вместо «спокойной ночи».       Я хочу уйти, но он переводит взгляд на меня, и взгляд этот полон правды — такой, что не дает мне двигаться, даже отвести глаза в сторону не могу.       — Стой. Послушай.       Услышать эти слова — как наконец повернуть ключ в заевшем замке после тяжелого рабочего дня и долгой дороги домой.       — На самом деле моего сына зовут Марк. И он там, в безопасности, потому что я здесь. Всё, что я для этого сделал — об этом я не жалею. Но стараюсь это исправить. Но для этого мне нужно жить дальше. Мёртвые бессильны.       Я жду, что он скажет, что мне теперь делать. Он всегда так делает. Даёт инструкции. Задаёт вопросы. Но нет ни того, ни другого. Я шмыгаю носом, отираю рукавом сопли и слёзы, которые так и не прекратились. О ком я плачу? О всех нас, наверное.       С тяжелым вздохом он поднимается и идёт к деревянному шкафу слева от стола. Открывает дверцу. Я не вижу, что внутри, там, куда смотрит он. Но вижу, как губы его на секунду сжимаются, слышу, как несколько раз он щелкает языком, приоткрыв уголок рта, и, когда он обращается ко мне с напускной веселостью, я знаю, что должна согласиться на любое предложение:       — Ты какое вино любишь?       — Красное. Сухое.

***

      Волосы разметались по полу, босые ноги на мягкой сидушке стула, юбка из скользкой ткани на животе.       — Ты смешная, — говорит он. И я смеюсь.       Ему всё равно на мои бёдра. Ему наплевать на мои ключицы. Я могла бы лежать здесь голой — это ничего бы не изменило.       Последний бокал второй бутылки.       — Мы так сопьёмся, — хихикаю, сдув с лица волосы.       — И славно, — слышу хлопок: а вот и третья.       Поджимаю губы и капризно мычу, протягивая руку к наполненному бокалу.       — Нет, вставай. Надо же хоть какие-то усилия прикладывать.       Толкаю себя рукой по полу, и, когда я уже так близка, он подтягивает бокал к себе. Переворачиваюсь на живот, неловко соскользнув со стула, ползу. Медленно, не желая на самом деле догнать убегающий от меня бокал. Мне нравится так дурачиться. Ему, очевидно, тоже.       Подскакиваю, наваливаясь на его руку, а не на бокал. Видимо, не ожидал. Теперь мы оба на полу, и это смешно. И мы смеемся.       Чёрт, вино мы всё-таки разлили.

***

      Кто бы сомневался, что такой человек, как К., окажется не просто любителем пластинок, а тем, кто действительно слушает их на старом проигрывателе. Из коробочки на комоде доносится голос Дэвида Боуи. Иголка отражает свет восходящего солнца.       Мы сидим, прижавшись спинами к шкафу. Ноги укрыты синим, расстегнутым по бокам спальным мешком. Вино на моём платье давно высохло. Интересно, что участки, покрытые пятнами, будто имеют другую плотность. Хотя, может, так и есть. Ткань же впитала жидкость.       — Рисуют ли художники красное на красном?       — М? — кажется, я его разбудила.       — Рисуют ли художники красное на красном, как белое на белом? — так, наверное, будет понятнее, о чём я.       — А что с мистером Смитом?       Я не понимаю вопроса.       — С каким мистером Смитом?       — С отцом Хел. Ты — Андерсон. Она — Андерсон-Смит.       А, вот он о чем.       — Я не знаю. Но фамилия у него другая, — сколько не разглядываю эти пятна, ничего они мне не напоминают.       — А это тогда чья?       — Да ничья. Я выдумала. Андерсон — это фамилия моего отца. Мне хотелось, чтобы у неё было что-то от меня и что-то своё. Имя. Вторая часть фамилии. Не знаю, что моё, а что её. Теперь ничего, в любом случае.       Не думала, что мне может быть так легко говорить об этом. Наверное, это всё алкоголь.       — Ты такое значение придаёшь именам, — он запрокидывает голову, закрывает глаза, — Забавно, только Таня в этом доме и сохранила своё собственное имя. Тебя теперь зовут этим притяжательным прилагательным от моего имени, которое тоже не моё вовсе, мою жену тоже звали иначе. А, да, еще Хранители, куда без них. Знаешь, как звали возлюбленного Люси? Рикки. Люси и Рикки. Прямо как в том сериале, — за этими словами следует совсем невесёлый смешок.       — Не знаю, что за сериал.       — Старый. Я смотрел его, когда изучал английский. По ситкомам это делать проще всего, — он всматривается в моё лицо, видимо, в надежде найти понимание, но его нет, и потому я получаю пояснение, — Нетрудная лексика, много разговорных слов. Даже в шоу пятидесятых.       — Откуда вы?       — Издалека. Ты американка. Ты, наверное, думаешь, что Европа — это страна, куда твои богатые одноклассники летали на каникулы.       — В Европе множество стран. Италия, Испания, Австрия, Венгрия, Финляндия. Вы из Европы?       — Не совсем.       Я сдаюсь. Но в итоге он продолжает, а значит, это можно назвать тактическим отступлением. — В любом случае, с моей страной случилось почти то же, что с твоей. Только захватили её настоящие фанатики. Когда религия — нечто большее, чем политтехнология, это даже вызывает уважение, — с расстановкой проговаривает К., и я чувствую, что это правда.       — Мне жаль, — отвечаю я, и это тоже правда.       — По крайней мере, это была долгая, достойная борьба, — он ёрзает, вытягивает ноги, выгибает спину; жмурится, трёт левый глаз кончиком длинного тонкого пальца. — Еще когда я был студентом, мы с друзьями поехали отдохнуть на природу и попали под обстрел. Я на следующий же день начал планировать переезд: не хотел иметь никаких дел с войной. Но от некоторых вещей не убежишь. Сколько бы я ни переезжал, война всегда догоняла меня, — К. усмехается, глядя в какое-то одному ему видимое пространство из собственных воспоминаний, — Я хотел бы сказать, что устал бегать и потому остался здесь. Но нет: в этот раз убежать просто не вышло.       Кладу ладонь на его острое плечо и опускаю голову следом. Нет, конечно, глобально легче не станет. Но может хоть немного, хоть ненадолго. Да и если он мне это позволяет, не отстраняется, значит, всё правильно.       Хочу узнать, где он жил, но на прямой вопрос ответ получу едва ли. Как бы так извернуться?       — Сколько языков вы знаете? — попробую так.       — Семь. Сейчас изучаю восьмой, — на этом можно построить гипотезу. — Даже для Бога семи вполне достаточно. Зачем так много?       — Я очень старался убежать, — слова, сказанные сквозь улыбку, всё равно отдают горечью, — Да и, наверное, языки в какой-то момент просто стали моим увлечением. Нужно же делать что-то помимо работы. Я ещё на гитаре играю.       — Сыграете мне? — я хотела бы послушать.       — В другой раз, — и всё-таки он рад этой просьбе.       — А на каком языке говорят Сандра и Таня? Это её родной язык?       К. собирается ответить, но вдруг замирает, резко выдыхает через нос, криво усмехается, обнажив зубы. Глаза блестят, одна бровь приподнята. Это не к добру.       — Я понял, что ты делаешь. Да, это её родной язык, их родной язык, но какой — я тебе не скажу. И Тане велю не говорить, — его это веселит, а меня злит. Может, потому, что он догадался, о чём этот вопрос на самом деле. Может, потому, что я не настолько хороша, чтобы это сработало. Хотя только что же получилось. Может, дело в том, что после взлёта падать особенно неприятно.       — В чём проблема? Зачем врать и умалчивать о таком? — в противовес его веселости спрашиваю серьезно. Может, сыграю на контрастах?       — Потому что это всё — просто декорации, — отвечает он с прежней веселостью, — Имена, топонимы — и все остальные номинации. Ты же филолог. О чём эта история на самом деле?       Ну, я тоже могу игнорировать вопросы и задавать свои.       — Если всё это ерунда, то почему вы мне соврали тогда? Сказали, что вашего сына зовут Саймоном. Могли бы и правду сказать, раз это не имеет никакого значения. Он пожимает плечами и коротко смеется.       — Тут не имеет. А там имело. Сказала бы ты своей хозяйке его имя, это противоречило бы общеизвестной версии, вопросы появились бы не только у Джорджа — а там бы разошлось и дальше. Неужели сама не понимаешь?       — Понимаю. Но хочу знать, как вас зовут. Это будет честно, вам ведь моё имя известно.       К. вздыхает, во взгляде его ненадолго проступает серьезность, но совсем ненадолго.       — Ладно. Но ты не выговоришь.       Я пытаюсь повторить за ним, но это и правда нелегко. Ощущение, будто каждая буква в его имени удвоена, и мне трудно добиться твёрдого звучания согласной на конце. Я повторяю несколько раз, наблюдая за его реакцией. Получается не очень, судя по всему.       — Вот поэтому сейчас у меня другое имя, и у Сандры тоже. Чтобы все выговаривалось без труда. Адаптация, — он поднимает бокал в воздух, делает несколько мелких глотков. Мой бокал давно пуст, бутылка кончилась. Открывать четвертую не стали — перебор.       К. отставляет бокал в сторону и, начав подниматься, зовёт меня с собой:       — Пойдем. Покажу тебе кое-что.       Мы доходим до стола. Он берет ручку и отрывает стикер с клеевой полоской от блока. Такие используют для заметок. Я внимательно слежу за тем, как черные буквы появляются на зелёной бумаге. Некоторые из них мне известны, другие я вижу впервые, а третьи и вовсе мало похожи на буквы.       — Держи. Так твоё имя пишется на всех известных мне языках. Насчет санскрита, правда, не уверен, но я только учусь.       Это так красиво, что у меня перехватывает дыхание. Такое незначительное, казалось бы, действие — а какое ценное и тёплое. Я утыкаюсь лбом в его плечо и бормочу:       — Спасибо.       Он накрывает ладонью мой затылок. Это что-то из старого, забытого. Настоящие человеческие прикосновения.       Кто бы знал, что я обрету их здесь таким вот образом.       Перед глазами пляшут разноцветные пятнышки. Я напрягаю шею и лицо, изо всех сил прижимаясь к К. Кладу ладонь на второе его плечо и тяну на себя. Сильнее приблизиться уже не выйдет. Но и этого достаточно.       Его пот вкусно пахнет.       Кажется, мы все-таки переборщили с алкоголем.       Игла проигрывателя подпрыгивает на неровностях пластинки, затем в комнату проникает далёкий звук электрогитары, постепенно к нему присоединяются барабаны и этот космический звук, издаваемый неизвестным мне инструментом.       — Моя любимая, — губы сами собой растягиваются в улыбке, и я начинаю отстраняться, чтобы последовать за мелодией.       — Вообще или у Боуи? — мягко отстраняется, смотрит на меня, сохраняя тепло и без всяких прикосновений. Над вопросом стоит поразмыслить.       — У Боуи. Но вообще шансы были.       Завожу правое плечо назад, тянусь грудной клеткой за ним, впускаю в свое тело невесомость. Готовлюсь к припеву. — Позволишь станцевать с тобой?       Я киваю и подаю руку. Мы встаём так, будто собираемся вальсировать. Вальса, конечно, из этого не выйдет. Только если мы придумаем, что делать на четвертую долю. Но начинается припев, и времени на раздумья нет. Я шагаю назад, откидывая спину. К. аккуратно упирается ребром ладони между моих лопаток, то усиливая, то ослабевая давление.       Я не понаслышке знаю, какими стервами бывают хореографы. И я точно знаю главное правило хорошего танца — не разрывать контакт.       Следовать за К. легко. Он хорошо чувствует мелодию, и мне ясно, какое движение будет следующим. Близится последний припев.       — Поддержки умеешь делать? — спрашивает он, замедляя вращение.       Я киваю.       Мы останавливаемся. Мы оба знаем, когда будет сильная доля, но неясно, как сделать это хорошо. Стоило бы договориться. Я не так долго ходила на танцы, чтобы справиться спонтанно с чем угодно.       Но времени договариваться нет.       Шаг, подскок, середина бедра к тазу. Главное — держать центр тяжести и не расслабляться. Одна нога согнута, вторая прямая, опираюсь на руку К. Вращение помогает. Уверена, выглядит это также красиво, как ощущается.       Пальцы касаются пола, я разворачиваюсь и отклоняюсь назад. Рискну.       Не ошиблась. Конечно, он успел меня поймать.       Иначе и быть не могло.       Последние аккорды растворяются в лучах рассветного солнца. Так много пыли в воздухе. Это мы так постарались?       — Мастерство не пропьёшь, — улыбается К., легко коснувшись моего плеча, — Спасибо. Это было здорово.       — И правда, здорово.       Дыхание у обоих сбилось.       Почему нельзя остаться здесь, в этом послевкусии танца, послесловии ночи? Но нет — начинается новая песня.       — Мне, наверное, стоит пойти спать, — и правда, давно пора. Нельзя слишком сильно…       — Оставайся.       Я обещала себе согласиться на любое предложение. Но это не то же самое, что выпить вина в чужом кабинете, не то же самое, что танцевать под Боуи. Я много раз слышала эти истории: женщина, согласившаяся выпить наедине с мужчиной, согласна и на все остальное.       — Пожалуйста.       Но, если честно, я не до конца уверена, в чём заключается его предложение.       Я должна бы спросить. Уточнить. Прояснить.       Люси советовала мне держаться от него подальше.       К чёрту Люси.

***

      Маленькая точка, точно огонёк от сигареты, пробивается сквозь шторы. Солнце встало. Летом это происходит рано.       Что же это за странная такая ловушка? Тёплая, мягкая подушка — чужая рука. Мерное дыхание, на каждом вдохе грудь упирается мне в спину.       Я не знаю, что будет, когда мы проснемся. Но я этого не боюсь.       Сегодня я вообще больше ничего не боюсь. Ничего не случилось. К. достал еще один спальник, постелил на пол, а вторым мы укрылись. Он обнял меня и заснул. А мне хотелось просто побыть в этом ощущении подольше.       В этом забытом, наивном, иллюзорном чувстве безопасности.       Вот она, странная, но настоящая, нормальная жизнь.