Для души и тела

      Кларисса не выносит детишек — так она называет самых младших адепток — по самой простой, даже банальной причине. Она терпеть не может пустое бахвальство и излишнюю самоуверенность, максимализм и истерики, жалобные глаза и плач. А уж сколько на её веку было порезанных вен, веревок и табуреток, мышьяка и иных простейших ядов… Словом, с юными девицами много хлопот, иногда даже слишком много — и все эти хлопоты ей уже поперек горла, да так, что порой охота отложить перо, навсегда покинуть Танедд и отправиться в другое место, где её не будут знать так хорошо и поклоняться из-за тлеющей на кончиках пальцев Силы. Клара Ларисса де Винтер — мастер сил Огня, но сердце у неё заковано в лёд. Сколько раз она слышала подобное, сколько раз сплетни учениц приводили её в ярость, пока, наконец, собственная душа не приняла очевидное, тот ярлык, что пытались навесить ей на грудь? Со дня основания Аретузы прошло достаточно времени, прежде чем помимо льда она нарастила на своем сердце броню крепче алмаза — и только тогда чужие слова перестали трогать окончательно.       Это странно, почти уму непостижимо, но Лилианна с первой встречи по мегаскопу произвела на неё приятное впечатление. Пересекая север Темерии, проезжая мимо деревушек и городов, надменно наблюдая за крестьянами в полях, Кларисса постоянно вспоминает день их знакомства. Наметанный глаз никогда не подводит: в девчонке определенно есть что-то этакое, чего в остальных адептках днем с огнем не сыщешь. Крепкий стержень, покорность, пытливый ум и упрямство. Альзур, помнится, тогда стоял у неё за спиной, положив ладонь ученице на плечо, и Кларисса чувствовала — он будто бы экранировал её от малейших магических манипуляций. Экранировал. Во время сеанса по мегаскопу. Какие основательные меры предосторожности…       А еще эта глупая история про осмотр с раздеванием. В какое место он засунул себе мозги, если решился на такое? Хорошо, что девчонка не сбежала от него при первом же удобном случае — хвала богам, если она уже и не помнит тот стыд и срам. Осёл, мысленно снова загорается Кларисса. Не можешь гадить — не мучай жопу, как говаривает Нина Фиораванти. Она вообще не стесняется в выражениях, что с неё взять, но нередко эта грубость придает ей особую изюминку, из-за которой мужчины липнут к Нине как мухи к известному всем предмету.       От Клары Лариссы де Винтер люди отваливаются, как опившиеся ядовитой крови пиявки. Она — лимонное пирожное с иголками внутри, её надкусывают и плюются, или надкусывают, проглатывают и умирают в мучениях. Её не любят, а она тоже не любит никого — даже Альзура, который бывает очаровательным и обаятельным как сфинкс с загадками, но носит либо депрессивное синее, либо наивное голубое. Кларисса в противовес ему предпочитает красное. Она агрессивна, как взбесившийся дракон с копьем в брюхе, и беспощадна одинаково к союзникам и к недругам. Кто ей эта девочка? Сейчас, пожалуй, никто, и оттого любопытство одолевает сильнее некуда, хотя Кларисса понимает, что стоит только копнуть — и все станет ясно, то есть скучно.       Из Аретузы она направляется прямиком на юг, не желая открывать портал. По её последним воспоминаниям предыдущая попытка аккуратно материализоваться около башни Альзура закончилась не слишком-то удачно, а госпожа де Винтер никогда не рискует напрасно. К тому же, по пути можно будет поискать гостинцев для этой загадочной воспитанницы — какое-нибудь платье или туфли вполне подойдут. Девочке нужно расширять гардероб, готовиться к тому, что рано или поздно она выйдет в свет, а Альзур тащит ей одни мужские костюмчики да детские фасончики с нулевым декольте и подолом до самых пят. Так не годится. У портного можно заказать что угодно, затем подправить магией, если где-то узко или широко. Кларисса де Винтер планирует не просто подлизаться и все выяснить — она хотя бы попытается стать для Лилианны вторым человеком после её учителя.       В Мариборе она не торопится, рассматривает прилавок ювелирных дел мастера на главном рынке, когда Альзур, незаметно подобравшись сзади, трогает её за плечо.       — Ты что-то припозднилась, — едва усмехается он.       Змей Альзур. Здесь его знают все торгаши — из-за странных покупок вроде десятка свиных голов, из-за расточительности (Кларисса помнит обстановку в его башне и её почти возмущает такая помпезность), из-за долга в сто-двести крон или из-за его броских одежд. Завидев развевающуюся лазурную мантию, дельцы выставляют все самое лучшее: духи, картины, живые цветы, травы, мясо, рыбу, выпечку… Он сметает с прилавков все, что ему понравится. Даже если ему не очень-то и нужна какая-то вещь, он все равно покупает её — наверняка для того, чтобы предложить кому-то другому. Сухое вино. Бездарные рисунки начинающих художников с голыми бабами, росистыми как заря, но здоровыми и крепкими, как кметки, с расплывшимися по столу телесами, по которым размазаны сливки. Безвкусные гобелены. Крепкий табак. Хотя нет, табак ему-то как раз нужен, хоть он и отрицает, что у него есть трубка. Альзур подхватывает любое модное течение, любую новинку, и табак — одно из них.       Кларисса делает вид, что не обращает на него внимания. Она указывает ювелиру на симпатичное серебряное колечко, чем-то напоминающее эльфский стиль — тонкие линии, цветы, причудливый журавлик, вместе с цветами ловко оплетающий твой палец.       — Я возьму вот это.       — Сто пятьдесят крон, если госпоже угодно, — мастер достает безделушку из-под стекла, опускает в мешочек, набитый лавандой.       — Более чем угодно. Твои работы столь хороши, что их следовало бы оценивать выше.       Альзур фыркает, еле слышно бормоча под нос:       — Дилетант.       Кларисса усмехается этому уголками губ. С реакциями на похвалу кого-то у него, видно, по-прежнему все печально. А может, его откровенно уязвляет невнимание к своей персоне. Тем лучше — смиреннее будет себя вести.       — Ты, помнится, такое не носишь, — замечает он, стоило лавке ювелира остаться позади.       — Верно, — Кларисса кивает, пряча мешочек в карман. — Я предпочитаю золотые и массивные украшения. Знаешь, мне ужасно льстит то, что ты об этом не забыл.       — Забудешь тут, когда ты из-за каждой завалявшейся где-то побрякушки…       У лавок мясника и зеленщика снова не то драка, не то простой конфликт — Кларисса машинально прислушивается к ругательствам и окрикам, оставляя ответ Альзура без внимания. Какого-то грязного ободранного мальчишку вздергивают с земли за тонкую ручонку и трясут, как провинившегося котёнка. Они не вмешиваются, наблюдая за происходящим — они оба, не сказать чтобы совсем лишенные эмпатии, но предпочитающие держаться степенно. В другой руке мальчишки зажат кусок кровяной колбасы, лихо стянутой под носом у купцов.       — Что за беспорядок, — презрительно тянет она. — И куда только стража смотрит?       — Себе в карман, — отвечает Альзур, хмыкнув. — Ты, похоже, совсем засиделась на Танедде, если тебя это так удивляет. Прилавок ювелира они будут охранять как зеницу ока, потому что он отсыпает им из мошны. Остальные не столь щедрые.       — Я не засиделась, дорогой мой друг. Мне сдается, что другие города будут поцивилизованнее, чем Марибор — по крайней мере, такого засилья воров там не наблюдалось. Твоя воспитанница тоже здесь?       Ну конечно, разве бы он оставил её в башне одну? К тому же, девочкам всегда так интересно побродить по рынку — особенно ученицам чародеев, которые без нужды их из башни не выпускают. В Аретузе дела обстоят не лучше, но Кларисса всегда была сторонницей такого обучения, где мелочи и малейшие переживания остаются за порогом классной комнаты. Ограничения адепток в передвижении по острову и тем более запрет на выход за его пределы — для их же блага. Ей нужны усидчивые и старательные, с живым умом, готовые всю себя отдать магии и её постижению, а в таком деле не место всяким драмам, интрижкам и так далее. Это не Бан Ард с его ночными пьянками и хромающей дисциплиной, где Хен Гедымгейт уже давно потерял надежду навести порядок. Это Аретуза, черт возьми. И все же даже Кларисса, будучи суровым ректором, не имеет ничего против прогулок по зеленым садикам с книгой или увлечений в свободное время. Позволяет ли Альзур что-то подобное своей подопечной или таскает за собой, как собачонку на привязи?       — Так не терпится повидаться? — хмыкает он.       — Мне просто, м-м, любопытно. Ты оберегаешь её с таким усердием, что не может не тешить, право. Редко приходится встречать такую отдачу своему делу от наставника.       — А ты всегда считала меня черствым эгоцентричным сухарём?       Клариссе не хочется говорить о том, каким она в свое время считала Альзура. Она знает, что все это плавно перерастет в спор, что её непременно ткнут носом в собственную неспособность проявлять теплоту, а она исторгнет из себя злость и недовольство, как пробудившийся вулкан. Сеансов по мегаскопу ей недостаточно для того, чтобы высказать ему все, что она думает о его ошибках. Альзур уверяет, что девочка в полном порядке и не помнит их трудностей в начале пути, но Кларисса не верит. Он чуть ли не выплясывает вокруг девчонки, прятал её столько времени и, кажется, прячет даже сейчас. Если и скрыто во всем этом что-то дурное, подковырнуть и вытащить зло наружу будет нелегко.       — Что ты, — цедит она. — Я исполнена к тебе исключительного уважения и тепла. В конце концов, нас столько связывает.       — Возня с ученицами не смягчила тебя ни на йоту. А ведь обычно бывает наоборот.       — Я — исключение.       Быть исключением и страшно приятно, и временами невыносимо, но что поделать — Кларисса уже приняла на себя определенную роль. Роль холодной, нелюбимой никем наставницы, к которой тянет таких же, как она сама, охочих до власти, которую может дать огонь. Придуманное ею испытание проходит лишь одна ученица из одного-двух десятков, а Кларисса раскрывает её медленно, мучительно болезненно, избавляя от всего ненужного и оставляя лишь необходимое. Любопытно, к какой стихии влечет Лилианну. Она не спрашивает, не выдает своих мыслей, хотя знает, что Альзур при желании прочтёт все по лицу.       — Лилианна!       Окрик Альзура вырывает из раздумий так внезапно, так резко, что Кларисса морщится. Она приемлет только тот шум, который издает сама. Из живого кольца людей, столпившихся вокруг клеток с диковинными зверями и птицами, выныривает шустрая девчушка в зеленом с болтающейся туда-сюда косой. Вся бряцает и звякает — в основном благодаря каким-то браслетикам, мягким украшенным сапожкам и скромному медальончику на тонкой цепочке, к которому Кларисса не присматривается, ведь он не так интересен, как его владелица. Из числа веселушек, видно, проносится в её голове. Те, что хохочут по поводу и без, до ужаса непоседливы вне уроков и требуют к себе особого отношения. Хорошенький сорванец с раскрасневшимися щеками. Чем не любовница?       — Учитель! — кричит она. Это не сказать чтобы маленькое, но и не сказать чтобы взрослое существо. Нечто среднее. Груди — абрикосы, талия стянута корсетом (в её-то возрасте он к чему?), и дышит часто-часто, иногда кажется, что забывает дышать в какую-то секунду и хочет сделать два глотка воздуха вместо одного. Безуспешно давится вторым, но не прекращает попыток. Пряжки на начищенных сапожках блестят, отражают солнечные лучи. Ей в зеленом кафтанчике свежо и прохладно, а Клариссе в тяжелом красном бархате хочется осесть на землю самым неприличным образом и совершить омовение в ближайшей луже. И неважно, что эта лужа — смесь помоев, дождевой воды и чьей-то мочи.       — Постой-ка, неугомонная моя, — Альзур останавливает девочку, накрывая ладонями плечи, всматривается в её лицо. — Ты обещала вести себя смирно, помнишь?       — Но там… Там торговец из Офира принес столько вещиц! Яды, снадобья, ковры, одежду! Можно я куплю себе что-нибудь? Хотя бы ремешок какой.       У неё кошачьи глазки, замечает про себя Кларисса. Только хлопни ресничками — к твоим ногам положат хоть луну, хоть все подгорные богатства, однако она не может не заметить все так же про себя, что десяток пар таких глаз можно увидеть в любом городе, если завернуть в квартал красных фонарей.       — Неужели тебе какие-то ремешки интереснее самой настоящей чародейки? Ты меня срамишь, Лилианна.       Ничего, думает она, я подожду, пока вы наиграетесь в счастливых любовников — потому что отношениями отца и дочери или хотя бы дяди и племянницы это назвать трудно.       — Госпожа Клара Ларисса… — Лилианна поспешно оборачивается к ней — с внимательностью у неё, видно, проблемы. Как только могла не заметить сразу? — Я вас не совсем узнала. Вы такая… красная!       Вот тебе и выгул новенького платья. Впрочем, стоит ли винить девчонку? Кларисса все же предпочитает темное багряному — оно лаконично, не вычурно, да и одинаково хорошо смотрится как с серебром, так и с золотом. Всё та же Нина Фиораванти иногда любит пошутить, называя её Черной Вдовой, но обижаться на это трудно. Паучок с крайне пугающей окраской, опасный для людей — какой чародейке не будет приятно такое сравнение? Разве что, недолюбливающей членистоногих. Клара Ларисса же считает их крайне умными животными, сложными для толкования как символ — тут тебе и коварство, и беда, и созидание без устали.       — А ты зеленая, — отвечает она, правда, не совсем в тон Лилианне. — Как маленький лягушонок. Вот только даже лягушат матери учат здороваться. Ква-ква, так они говорят. Квакнешь, лягушка Лили?       — Вовсе я не лягушка!       — Ну так поздоровайся со мной по-человечески. Такая взрослая, а манер как кот наплакал. Чему ты её учишь, Альзур?       Альзур не то чтобы смущен, но и не то чтобы доволен, потому что и сам знает — распустил девчонку. В храме Мелитэле такое поведение было бы недопустимо, а её вырвали оттуда, да еще и даровали практически абсолютную свободу. Ничего удивительного в том, что Лилианна быстро забыла про поклоны, книксены, почтительное склонение головы и так далее. Благодаря Альзуру она ходит в лучшем платье, ест посытнее многих в этом городе и спит на перинах, а не на набитом соломой тюфяке — и за все это она должна лишь… учиться. Кто не захотел бы такой жизни? Кто угодно, но только не Клара Ларисса де Винтер. Неженки и ленивицы вообще выводят её из себя, а невоспитанность кажется худшей вещью, чем свернутый набок нос, ноги разной длины или горб. Слишком много времени уходит на то, чтобы выбить из адептки, вытащенной из грязного хлева, деревенские привычки и замашки.       — Приветствую вас, госпожа Клара Ларисса, — юная чародейка, впрочем, не теряется. Разве что смущена немного, глаза на лице огромные как пара крон, коса на плече качается туда-сюда, медальончик в виде лилии тоже. Даже будучи спокойной, Лилианна будто бы постоянно в движении: бряцают украшения, ловко сплетенные волосы подпрыгивают, что-то топорщится около ушей — милые темные завиточки. И не ясно, что к ней чувствовать, что творится в душе в конкретный миг. Клариссе хочется отвесить ей легкий подзатыльник, но еще хочется взять по-наставнически за плечо, спихнув унизанную кольцами руку Альзура. Это вечное заклятое соперничество, милый мой, думает она. Если читаешь мои мысли втихушку — не удивляйся.       — Прелестная девчушка, если глядеть вживую. Я уж и не надеялась, что твой учитель покажет мне тебя.       — Видишь ли, Кларисса, — вмешивается он, а глазами молнии так и пускает, — я предполагал, что у тебя в Аретузе забот по горло. А ты, надо же, нашла время для того, чтобы меня навестить.       Ты ничего не делаешь без крайней необходимости, вот что он имеет в виду. Его скрытый посыл остается без внимания. Кларисса, степенно шествуя мимо прилавков к выходу с площади, придерживает подол платья, чтобы не замызгать дорогой бархат. Задать бы себе самой вопрос, на кой черт она вырядилась так в дорогу, когда могла бы выбрать что поудобнее, но ведь ответ на него так и не прозвучит. Это нужно, говорит себе ректорша Аретузы. И косит серыми глазами в сторону Лилианны, еле сдерживающейся, чтобы не пуститься вприпрыжку.       Марибор с его красными крышами, кривоватыми улочками и множеством бродячих кошек, до чего он всякий раз кажется омерзительным и притягательным одновременно. Маленькие дворики, жалкие и вонючие, с домами, где за ставнями прячутся странные и попросту жуткие лица. Старые карги с корзинами цветов, горбуньи с изделиями из отрезов шелка, уродцы, достающие тебе ростом едва ли до бедра, сутенеры и девочки с кошачьей походкой. Клариссе кажется, что каждый из них высунул нос из своего затхлого укрытия, чтобы взглянуть на них — чародея, чародейку и их ученицу. Все эти существа не приближаются ни на шаг. Их носы, давно потерявшие чувствительность к запаху дерьма из выгребной ямы, не выносят более благородных ароматов, а мантия Альзура, расшитая золотыми нитями, кажется предметом величайшей ценности, за который не грех друг друга сожрать. И Альзура сожрать в том числе, наверное. Иначе как отберешь у него накидку? Но есть у всех этих прокаженных чутье, которое подсказывает им, что лучше держаться подальше.       Кларисса старается идти в центре процессии, чтобы Альзур был по правую руку, а Лилианна — по левую. За все время пути она ни разу не поднимает взгляда к домам. Город кишит воспоминаниями, как голова нищего вшами. Она ощущает это явственно — все повторяется. Темные закоулки, живые и неживые, суп со вкусом вываренной в нем грязной простыни, потрескавшиеся ведра, из которых капает, кровавые пятна, магические всплески тут и там, словно сотни адепток, годами запертых на острове, вырвались и пустились в кутёж по всему Горс Велену.       — Госпожа Клара Ларисса, а можно задать вопрос? — вдруг заговаривает Лилианна.       — Уже, — коротко и сухо отвечает она.       — М-м?       — Ты уже задала вопрос. Так и быть, можешь задать еще один.       — Вы, похоже, совсем без вещей. Куда подевалась ваша лошадь или…       — Есть такая замечательная вещь, милая, называется городские конюшни. Там за твоей кобылкой присматривают самым лучшим образом, тем более если учесть, что я намерена оставить её им. Вернусь в Аретузу через ваш мегаскоп. Мне кажется, или я слышу чье-то мысленное роптание?       Альзур, до поры шагавший рядом молча, косится на неё почти недобро, но отвечает:       — Говорят, что мегаскоп как зубная щетка — вещь личная.       — Да, — Кларисса еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Слышала что-то такое от какой-то брезгливой дуры, но смею надеяться, что ты не поддерживаешь её суждений. Всего лишь небольшой акт телепортации, Альзур, более ни на что надеяться не смею.       Кроме, разве что, гостеприимства — очень уж ей не хочется останавливаться в Мариборе вместо уютной башенки. Ты от меня так просто не избавишься, предупреждает мысленно Кларисса. Альзуру придется впустить её к себе, придется организовать ей комнатку — пускай хоть под самой крышей, однако личное пространство обязательно. Они могут даже не видеться, если вдруг он пожелает, только ограничений в общении с девочкой быть не должно. Кларисса готова поклясться, что будет выползать из своей норы только на трапезу или для прогулки по окрестностям, но она считает вполне очевидным тот факт, что Лилианна отправится вместе с ней — и вовсе не на уютный пикничок у заводи, не за тем, чтобы оглушать квакушек палкой или искать на берегу плоские камешки для «блинчиков». Ей уже шестнадцать, а Альзур будто слеп как крот.       — Мне нужна такая комната, чтобы голова во время сна смотрела на юг или восток. Что-нибудь просторное. Ненавижу узкие пространства.       — А почему, госпожа Клара Ларисса?       — Нужно дышать, лягушка. Когда стены давят на меня, я не могу сделать и одного нормального вдоха. Альзур, ты последний раз убирался в своих угодьях сто лет назад? Не надумывал найти себе служанку? Этой башне не хватает истинно хозяйской, женской руки.       — Хочешь проявить инициативу? — слабо огрызается он, пропуская её на лестницу.       Кларисса, смахнув тонким платочком пыль с ближайшей полки, одаривает его ледяным взглядом.       — Увы, хозяйством я занимаюсь так же хорошо, как садоводством — то есть никак. Но тебе стоило бы озаботиться этим вопросом — здесь живет взрослая девушка, у которой наверняка руки не отвалятся, если она немного подсобит своему учителю, все-таки не княжна. Пойдем ко мне, лягушка Лили. Я привезла кое-что, примерим, а потом я подгоню одежду по твоим косточкам.       — Ни к чему было… — вздыхает раздраженно Альзур.       — Напротив — я считаю это необходимым, — прерывает его она, подняв ладонь. — Довольно рядить девчонку в мужские костюмы, она не паж и не оруженосец. Шагай вперёд, Лилианна, иначе я наступлю тебе на пятки.       В башне темень, кажется, что пока поднимешься к себе — десять раз переломаешь ноги. Красный бархат совсем невыносим, как и длинный подол, как высокий воротник, который ничем не лучше узких стен. Кларисса ругается про себя последними словами, бесцеремонно протискиваясь в комнату мимо услужливо открывшей дверь Лилианны. Она далеко не такая толстая, как может показаться, данное определение ей идет как корове седло, но корсет все равно сдавливает талию так, что долго не стерпишь.       — Закрой, — сипит она. — Заходи и прикрой за собой…       Кларисса путается в застежках, остервенело сбрасывая с ног обувку, разворачивается к Лилианне спиной.       — Помоги расшнуровать, девочка, или, клянусь, я прямо сейчас потеряю сознание.       Ловкие маленькие пальчики справятся лучше, к тому же, в них нет такой нервной дрожи, какая прошибает ректоршу сейчас. Она прислушивается к сопению лягушонка, торопливо возящегося с корсетом, и вдруг с наслаждением выдыхает, расправляя плечи. Неимоверное мучительное давление исчезает, словно кто-то щелкнул пальцами. Кровь приливает так резко, воздух пьянит — и Кларисса дышит, хрипит, шипит, издает совершенно нечеловеческие звуки, каких от неё никто не ждет. Никто не может даже представить, что она способна вытворять нечто подобное. Бегут мурашки, пальцы лихорадочно растирают красные линии на коже, там, где сдавливала эта треклятая мерзость.       — Госпожа Клара Ларисса, вам нехорошо? — робко шепчет Лилианна.       — Напротив, — бормочет чародейка. — На мгновение мне показалось, что я умерла и очутилась в лучшем мире, а потом пришлось открыть глаза и убедиться… что все по-старому. Подай-ка из того сундука что-нибудь. Нет, нет, не бархат, девочка… Бархат — ужасная вещь, хотя и очень красивая. Шелк, найди мне его. Уже умеешь отличать одну ткань от другой?       — Немного.       Ей нужно переодеться. Здесь так прохладно, Альзур внизу шуршит как мышь, наверняка возится с перепелами — к тому моменту, как еда будет готова, нужно выглядеть прекрасно, словно бы и нет никакой усталости.       — Если хотите, — снова подает голос ученица, — могу сделать вам массаж. У вас спина очень напряженная, вы так скукожились…       Какая услужливость! Если бы каждая студентка Аретузы так рвалась ей угождать — глядишь, детишки были бы не такими уж раздражающими.       — Я ненавижу корсеты, Лилианна, — шепчет Кларисса, растянувшись на постели. — Они ужасны. Они всё равно что стены самой маленькой, самой ничтожной башенки. У-ух, будь добра, правее… Так вот. Я ненавижу корсеты. Но необходимость быть красивой заставляет носить их… Ты сдавливаешь себя, зашнуровываешь, да покрепче, и все ради этого.       Пальцами она касается своей талии.       — Может быть, просто надо чуть ослабить шнуровку? — задумчиво предполагает Лилианна. — И его же не надо носить каждый день. Вы и так красивая.       — Неужели?       — Да! Вы очень красивая. Люди должны на вас оглядываться.       Люди меня боятся, думает про себя Кларисса. Она лежит с закрытыми глазами, млея от растекающегося по плечам и лопаткам тепла, всю себя передает во владение этих маленьких ладошек, одинаково исцеляющих и одинаково способных к разрушению. Магия — не игрушка. Стоит только один раз упустить контроль над своими порывами, да еще в таком трудном возрасте, и сам можешь воспламениться как головешка.       — Вам легче? — слышит она взволнованное над ухом. Слабо усмехается.       — Своему учителю ты тоже делаешь массаж, мне интересно? Ведь столько времени за свитками просиживает, утомился, видать.       — Учитель Альзур… — Лилианна с опаской оглядывается на дверь. — Он не очень любит, когда кто-то его трогает. Называет это пониженной так-тиль-но-стью.       — Или повышенной вредностью. Не обращай внимания, наши трения тебя мало касаются. Кажется, я смутила кое-кого своим вопросом?       — Чуть-чуть.       — Разомни еще вот здесь, я своих костей не чувствую.       Значит, все-таки нашёл способ держаться от неё подальше. Не такой уж Альзур и олух, если задуматься, далеко не глупый. Назвать его глупым — все равно что обозвать её жирной коровой, но как еще именовать человека, совершающего такие ошибки? Он почти не занимается воспитанием своей хорошенькой подопечной, даже поощряет её растущее к нему влечение, а оно есть, Кларисса ведь не шутила в беседе с ним на этот счет. Такие милые девчушки, оставшиеся без отца или никогда не знавшие его, как мотыльки тянутся к заботливым, недурным собой мужчинам. Для них капля внимания — это как бокал крепчайшего напитка. Каждая девчушка дуреет, каждая хочет снова и снова испытывать это чувство нужности и важности, хочет заслужить место в его сердце. А потом у них горят крылья.       — Хотела бы я такую же фигуру, как у вас, — вздыхает Лилианна. — Вы такая… величественная. Как королева.       — Да ты меня забрасываешь комплиментами, — Кларисса садится на постели, подтягивая к себе приготовленный наряд. — У тебя обычное для твоих лет телосложение, грудь, может быть, еще немного вырастет. Остальное можно будет подчеркнуть одеждой и драгоценностями.       — Но у меня нет таких… Таких… Всего этого нет. И платьев, как у вас. Ну, почти.       — Я предвидела это, девочка. Открой-ка второй сундук и сними с себя мальчишескую одежонку. Она, конечно, не так плоха, сидит на тебе прекрасно и задочек обтягивает, но пышные юбки тоже красивы, поверь. Наденешь, посмотришься в зеркало и снимать не захочешь.       — Ой! — Лилианна удивленно оборачивается. — Я раньше не замечала там этого сундука… И этих шкатулок. И вообще всех ваших вещей! Как?       — Ты знаешь, как, — ехидно усмехается она. — Посмотри-ка, рукава-буфы очень даже неплохо будут выглядеть с твоими тонкими ручонками. А видишь вон тот мешочек?       — Тут, кажется, лаванда…       — Пошарь хорошенько. Этот ювелир на городском рынке любит такие необычные штучки, приятные запахи, мягкие подушечки для изделий. Полагаю, он один из немногих ценителей прекрасного среди простого люда. Прекрасного и ароматного.       Сразу видно, что девчонка не привыкла к такого рода платьям. В храме у неё было простенькое одеяние послушницы, здесь же Альзур тоже таскал ей черт возьми что. Она переминается с ноги на ногу, как крестьянка без работы, мягкие изящные туфельки для неё как откровение после всех этих сапожек. Закатив глаза, Кларисса помогает ей с ремешочками и завязками, выуживает из вороха сушеной лаванды кольцо с журавликом в цветах, смоченным в духах пальцем скользит за прелестными маленькими ушками. Чародейка всегда должна смотреться так, словно собирается на торжественный сбор. Ну, или почти всегда. Вспоминая путь в город, ректорша Аретузы не может не бросить мстительный взгляд в сторону брошенного корсета.       — Я не уверена, что мне идет, — мямлит Лилианна, топчась на месте.       — Это чушь, — отрезает Кларисса. — Чародейка даже в мешке из-под картошки или зерна должна быть соблазнительной и прекрасной. Должна. Поняла меня? Даже не думай выдать что-то подобное на людях. Твоя уверенность нерушима.       — Это так глупо.       Она знает, что глупо. Порой и самой Кларе Лариссе де Винтер до смерти хочется нарушить собственные правила, но что-то удерживает её от осуществления этого желания. Может быть, здравый смысл. Может быть, риск потерять накопленный авторитет. В конце концов, даже Альзур, этот непокорный и своенравный змей Альзур прислушивается к ней, как бы ни строил из себя самодостаточного и не нуждающегося в советах. Заклятое соперничество, милый. Мы еще успеем поговорить о том, почему ты так отчаянно не желал впускать в жизнь Лилианны кого-либо еще, но для начала неплохо было бы вкусить твоих шедевральных перепелов. Мяса в них на один зубок, однако Альзур готовит так, что впору перебить всех птиц ради лишнего куска.       — Постой, — пальцы Клариссы вдруг цепляются за тоненькую цепочку, когда она в очередной раз поправляет воротник на чужом платье. — Что это такое?       — Это… Кулон, — Лилианна сжимает металлическую лилию в кулаке. — Я всегда его ношу.       Так и напрашивается продолжение фразы: «Меня так попросил Альзур». А когда симпатичный мужчина о чем-то просит меня, маленькую глупую девчушку, у которой между ног чешется, я сделаю это беспрекословно.       — Бесвкусица, — фыркает ректорша, подцепляя ноготком сцепленные между собой звенья. — И кто же автор сего ювелирного произведения?       Она видит то, что ожидала увидеть. Лилианна улыбается, словно ей вдруг предложили кусок вкуснейшего пирога.       — Мой учитель, конечно. Он любит делать украшения, когда не занят.       Кулон в виде цветка непростой — Кларисса чувствует исходящую от него магическую ауру. Ауру, которую попытались тщательно скрыть. Если бы менее опытный маг взял эту безделушку в руки, она показалась бы ему ничем не примечательной. Но Клара Ларисса де Винтер не была бы собой, если бы не подловила Альзура на какой-нибудь мелочи. Здесь замешаны чары, очень непростые, она бы сказала… изощренные. Чары, от которых в лучшем случае у воришки или попросту любопытного ладонь покрывается волдырями или отсыхает напрочь, а в худшем человек умирает от страшного проклятья. Мощная защита, экранирование в чистом виде, блокада, не дающая ей пробиться даже…       — Ай! — Лилианна морщится вдруг, прикладывая ладонь к виску.       Хитрый сукин сын. Кларисса думает тихо, насколько это возможно — не хватало только, чтобы импульс достиг Альзура, трудящегося внизу.       Ей хочется расхохотаться в голос, до неприличного громко, словно бы кто-то опять выдал похабную шуточку про Стаммельфорда и его увлечения, но это неправильно. Клара Ларисса де Винтер обязана вести себя сдержанно, ни единой черточкой не показывать, что ей известна тайна, о которой она в идеале не должна была даже подозревать. А потом… О-о, потом она улучит подходящий момент и выдаст все, что есть в арсенале. Так всегда и случается: её держат за дурочку, но в итоге сами остаются в дураках.       Она сделает вид, что проглотила наживку. За ужином она ни словом не обмолвится о том, что почувствовала, когда дотронулась до металла, о покалывании на кончиках пальцев и обо всем остальном — она будет ждать столько, сколько потребуется. Ждать одного-единственного мгновения.       — Теперь ты выглядишь взрослее, — замечает Кларисса. — Женственнее. Соблазнительнее.       — Кого же мне тут соблазнять? — Лилианна разводит руками. — Кошек Альзура, что ли? Мышей?       Если бы я могла, думает она, разоблачила бы тебя одним малейшим вторжением в мысли. А эта треклятая безделушка мешает.       — Не исключено, — вслух отвечает она, поправляя волосы. — Если ты привлечешь хотя бы одну мышь — станешь первой чародейкой, которой это удалось.       Пока что она привлекает только змей. Одного конкретного змея, имя которому — Альзур. Ну ничего, здесь можно навести порядок. Даже нужно.       — Иди, посмотри на себя.       Длинные ноги, хрупкие плечи, миловидное личико — хоть сейчас садись за мольберт. В ней есть что-то невинное и поистине демоническое, что-то, что уловить тяжело, какой-то внутренний огонь. Огонь, об который так и тянет обжечься, ибо даже боль может стать дорогой к удовольствию.       — А учитель не будет против, что мы так… — Лилианна вглядывается в свое отражение, едва краснея.       — Если он будет против, — холодно улыбается Кларисса, — я сама наряжу его в это платье. Веришь мне?       Лилианна хихикает, чуть взволнованно дергая себя за косу. И верит.