Горький вкус одиночества.

***

"Ох.. снова ты". Комнату поглощала крадущаяся далее темнота, ни на секунду не прекращая содействие с практически отсутствующим светом где-то там, в жутком, завешанном паутиной и запылённом окне.. то, на деле же, кажется, было лишь иллюзией или искусной пародией, будучи выданным некой неестественностью, плоскостью и желанием блевать при одном только взгляде на тонну тонких паучьих ниточек в одном, другом, третьем углах. Атмосфера явно не внушала доверия, ибо всё то, что являлось в фокусе возможного внимания, было кромешной, жаждущей испытать тебя в череде различных своих испытаний темнотой. А темнота, как оно положено- пугающая, до мурашек жуткая, словно поедающая как снаружи, так и там, изнутри... Может и довольно неоспоримо то, что многочисленные фобии и неоднократные её боязни оттого, что, кажется, никогда нельзя сказать, что там, кто там и когда произойдёт.. тьма охватывает всё тело практически так, что начисто, скорее, хоть каким-то доступным образом, можно разглядеть лишь фаланги нескольких пальцев, торса и совсем малую часть предплечий. И, осознавая то, по вискам, нередко останавливаясь, но после вновь "мчась", опережая чувства страха, ужаса, тёк тёплый пот. И, как является то на самом деле, в этот момент его функция не согревать тебя своим теплом, а вовсе напротив, заставить поёжиться настолько, что, будь ты самый весёлый, беспечный и развязный человек, то уже через пару мгновений ни от чувства юмора, ни от душевного обаяния не останется ровно ничего, но то оставшееся, весь "новорожденный" негатив, росший в сердце секундами ранее, порвёт то в клочья, теперь в действительности забрав с собой всё заслуженное когда-то счастье... Так бывает всегда. Осматриваю, в тщетных попытках отыскать дверь или нащупать хоть какой-то проём, хоть какое-то свободное местечко, однако вновь тщетно. Глаза полностью ослеплены были настойчивостью сумрака одолеть беспомощное подсознание, что, кажется, и вовсе не ведало, чему принадлежало и чем является, оставаясь, где-то в сторонке, просто ненужной кучкой дурацкого хлама... И ничего, верно, не остаётся более, кроме как звать. Звать на помощь и надеяться не на кого-то, но только на себя, и, по существованию инстинкта (самосохранения), карабкаться из всевозможного подготовленного заранее на пути дерьма, ибо, не будь он заложен у каждого в голове, то, скорее всего, численность населения сократилась бы раза в три. "Как минимум, три". Наконец, набираю в лёгкие воздух, дабы установить хоть малейший, но всё же практически невозможный здесь контакт. —Кайл? Верно. Ничего более, но казалось, что здесь ничего нет и так. Казалось, что, может, это и есть тот самый наслышанный ото всех "рай" или "ад", про который не раз упоминали в уместное или совсем напротив время. Может, всё свершилось и сейчас стоило бы уже ликовать о маленькой, но одновременно большой победе, совершённой лишь ножом и несколькими проделанными им ранениями. И, может, тогда можно будет позволить самому себе наслаждаться этим, поистине так, как не хотелось даже при столь деликатном кровавом моменте. И тогда я увижу его. Скажу первое своё "привет" в загробном мире и даже если не по пути, даже если гореть мне в аду, когда же он, бессомненно, мгновением ока отправился в рай и имеет привилегию разглядывать мучения с "Vip-мест", я найду способ. Найду, хоть вынужден буду переживать вновь одно и то же день за следующим днём, но сдержу слово, совершу всё, что требуется сердцу.. крепко, почти до боли прижму к себе, словно поражённое животное дыша в тёплое худое плечо... Поверну к себе, взгляну прямо в те глаза, что выпускались в своём собственном, единственном экземпляре,шли "в комплекте" с самым лучшим человеком в прожитой и последующей вечной жизни. "Ох, эти глаза..". Неотразимые огоньки, при коих сердце рвётся, пылает от жажды. Не в силах устоять примкнул бы к телу, оставляя лишь достаточное для воздуха расстояние, не обращая внимания на и без того сбившееся дыхание коснулся знакомых губ своими, жадно, будто расправляясь с добычей, что пытаются отнять, всё углубляя желанный поцелуй, одновременно проходя руками по его бледному телу, по шее, щеке, оставляя "метки" и там. "[Кайл], я тебя люблю. Как никого ранее и как не полюблю никогда. Стань моим. Будь моим. Мой милый ангел...". Мы бы смотрели друг на друга, не отрывая взгляд и больше не прерываясь на слова, держались за руки и ответно улыбались, но я в то же время знал, что он тоже говорит это, он тоже ждал до изнеможения. Ему тоже было плохо без меня. И всё бы закончилось на радостной ноте. Да кабы не так. Что-то вдруг резко коснулось плеча, принуждая поёжиться и вздрогнуть от неожиданности. —Что за херн..? И это что-то не торопилось. Со спины было не разобрать точного "объекта", что, кажется, в первую очередь желал исследовать "добычу", после чего уже решить, что делать дальше. Да и точной цели определить сейчас не представлялось возможным. Оцепенение и полная потеря контроля над своим телом в который раз призывала к очередной кипе ругательств, однако, несомненно, помочь те не могли никак. И потому сейчас сдвинуть "это" казалось попросту нереальной, невыполнимой задачей, отчего слегка нарушал не нотки, а целую "симфонию" тревоги лишь собственное дыхание и стекающие по лицу капельки пота. "Что-то" неспеша прошлось по диаметру плеча, будто "гладило" то, также осторожно взбираясь на ткань грязной футболки... Спустилось вниз, проходя по слабой видимости талии, отчего тревожность утихала, и становилось приятно.. но столь ли приятно чувствовать на себе непонятное чёрное пятно в такой же, как оно само, тьме, не в силах совершить хоть малейшее движение и вовсе не ожидать, не в праве предугадать, когда, возможно, всё обернётся ещё хуже? ... Когда "что-то" делало это, складывалось впечатление, что зла оно не желает. Конечно, с другой стороны, при предложении маньяком конфетки в обмен на твоё тело со "всеми удобствами" или, того хуже, на собственные внутренности становится ясно, что, всё же, доверять этому не стоит. Медленно, но верно расстояние между шеей и существом сужалось. Вскоре, оказавшись уже возле достигаемого объекта и полностью "привыкнув" к нему, оно остановилось. Подождало секунд с 10... ... И бросилось на прежнее плечо. На последующие раздумья время не было. Появилось оно лишь в тот момент, когда, кажется, точно такое "что-то" коснулось противоположной первому точке. Теперь "в захвате" находилось достаточно от всего тела, чтобы вполне достойно управлять им и, при нужной силе, полагаться мне, жертве сего "заговора" на побег или, того забавнее, спасение не имело смысла. А давление чувствовалось, с каждым мгновением усиляясь, словно те совершенствовались и открывали новое, будто эволюционируясь в нечто лучшее, чем даже, может, планировалось ранее. "Какого, блин, хрена..." Однако мыслей, в очередной раз, хватило лишь на несколько никчёмных секунд. Мышцы и кожа резко были сжаты до такой степени, что сквозь губы прошло тихое недовольное кряхтение. Тело потянуло назад. Я обернулся, не в силах противостоять собственным конечностям. Попытался двинуться вперёд и с новой волной негодования был откинут ровно в противоположном направлении. Перед глазами всё стоял образ жутких существ... Но теперь ими они не являлись. Руки. Светлые, бледные руки блокировали проход с обеих сторон, прилично при этом выделяясь на тёмном плане, но на большей своей половине "исчезали", словно их обладатель, очевидно, представляя вместо этих "орудий" нечто наивысшее по типу поистине дорогих "золотых сокровищ", сейчас, возможно, совершал их истинное предназначение, будто годами выжидал и строил планы, готовил свою "армию" в бой лишь по случаю необходимости. Этой необходимости. Взгляд нервно, автоматически переводится на кисти рук. Тонкая кожа, не в силах скрыть тёмно-синие вены, туго натягивалась на кости и оттого, недостатка мышц и витаминов, они тоже просвечивались. Ногти заметно побелели, сливаясь с подушечками пальцев и создавая ощущение, что их нет вовсе. "Руки мертвеца",— единственная мысль при взгляде на полную, жуткую картину. Без остановки, необычайно быстро утягивали за собой те в ту же пустоту, откуда появлялись. При осознании на бессмысленные попытки что-либо предпринимать, последним, что приходит тогда на ум, кусаю чужое предплечье, словно то и была тайная разгадка, что всё пройденное время лежала на поверхностии и лишь сейчас, в экстренную минуту, когда мольбы о помощи давно оставлены позади, явилась, не вовремя и, может даже, на зло... Но, правда, что сделают иступленные человеческие клыки тому, кто, на вид, столь бессилен и точно находясь при смерти, но на деле с лёгкостью и заметной скоростью волочит "к себе" свой, кажется, ужин? Верно— ничего. Да, был бы шанс сбежать, был бы шанс улизнуть, наловчиться и проворным ходом выбраться из плена, но с каждым малейшим движением озноб охватывал конечности, морозил до жути невыносимо, всё тело дёргало, пробирало мурашками, беспокойством, тревогой с пятки до виска. И тот же укус, чего стоил: повернуть голову, разжать челюсти и снова сжать, словно дорогой медвежий капкан, готовый прижать до такой степени, что ни выбраться, ни остаться в живых, к сожалению, не удастся, доставлял "океан" болезненных "укольчиков" изнутри, при каждом из которых голова трещала по швам, ноги подкашивались и сознание готово было рухнуть в никуда... Резкий, новый толчок назад, к пустоте. Пальцы бледных рук сжались настолько, будто пытаясь собраться в кулак, что, сопровождаясь неприятным чавкнувшим звуком, воткнулись в кожу у шеи и слышалось, как они "полоскаются" во всё появляющейся свежей крови. Крик не держался внутри и, переполненный мучениями, выходил наружу: тяжёлый, дурной. Не держался, ибо руки, покорные и пленённые адской болью, тупо мотались из стороны в сторону лишь при новом толчке. Снова толчок... Предсмертные крики выносились наружу, обдирая горло и забыв о важности голосовых связок, усилялись, но отдалённее, чем то было раньше. Голова наполовину тогда испарилась в "пустоте", ровно также, как и плечи. Однако те, конечно, оставляли желать лучшего. И без того громкий рёв усилился. Они вывернулись назад, сорвав с мест несколько сухожилий, да так, что, содержимое желудка моментально оказалось на футболке. Носокровь стекала по подбородку, вперемешку со слезами и оттого приобретала водянистую структуру. Чувствовалось, как трещат кости. Сразу после, хватка у "мертвеца" ослабилась. Толчки замедлились, пошли более плавно, но те всё же тянули назад. Больше помешать я ничем не мог. Сдался, как делал это всегда. Пустота затягивала, когда сознание переставало иметь какой-либо смысл, с секундами, также бессмысленно, утекая из слабого тела. Веки сомкнулись. Рот сковало, словно от знойного мороза в дерьмовый день. Учащённое дыхание мгновением слетело в практический ноль... Пока стук сердца был так же медлён, как "его". Столь же беззащитный, безнадёжный, но всё ещё есть, не желая оставлять мученика в покое, а лишь с бо́льшей силой терроризировать все до единого органы... И теперь его задача была выполнена.

***

—Гхх..?? Темнота рассеялась в пришедшем в мгновение сознании. Сзади ни единого признака на тонкие костяные запястья с загребающими, манящими за собой тощими устрашающими пальцами. Всё словно испарилось, будто не обладало существенной формой ранее, будто на деле лишь прозрачная материя, созданная для иллюзий "исчезновения и появления" совершенного мага, однако в действительности простая никчёмная тряпка, не имеющая функций, не существующая вовсе и забытая всеми и вся. Бесполезная хрень, но в то же время смертоносное орудие против тебя самого. Нет мертвеца. Нет боли. И всё также нет "его". Ощущение неприятного комка в горле от переполняющих эмоций внутри. Они не выходят наружу, лишь таятся там, на дне давно погибшей души. Одна за другой и становится невозможным держать при себе столь большое количество гнева и скорби, до краёв переполненных огненных, обжигающих чувств. Но лучше стать не может и потому терпеть становится далеко не впервой. В попытках сглотнуть ком выявляется обратный результат, отчего глазные яблоки заплывают за веки, практически сразу принимая начальное положение, пока лицо сменяется на неприятную гримасу. Уже секундой позже, будучи охваченным неприязнью грубоватой субстанции в горле и, кажется, жуткого похмелья, желудок был очищен от того же, выпитого часами ранее, алкоголя. Голова пылала, пульс опережал норму в два, в три раза и с тем же тело цепенело, кидалось в дрожь от наступившего озноба, игнорируя собственную высоко положительную температуру. Вскоре появились остальные последствия перебора спиртными напитками, что, по сути, и являются тем, отчего имело начало остальное, что бушует сейчас в кипящем и, в то же время, ледяном теле. Очередной позыв. Неприятно пахнущая жидкость, "коктейль" из желудочного сока и "забродившей воды", стекала вниз по футболке, медленно, но равномерно впитываясь в материю покрывала. Оно, словно палитра увлёкшегося художника огромной картины, теперь содержало в себе нескромное множество цветовых оттенков, но по истине натуральных, ибо каждый имел собственную историю запаха, а их общая коллекция собиралась в столь едкую дрянь, от коей при одном только вдохе чувствуется, что следующий вдох получится сделать лишь через несколько долгих последующих часов. Мутное зрение восстанавливалось, и взору открывалась чёртова гора бутылок, "высушенные" до последней капли, словно тот виски был универсальным исцеляющим элексиром, но "по чистой случайности" оказал противоположное влияние. Среди стекла виднелись пластинки, полные таблеток. Были раскиданы также, как остальной мусор по комнате. В некоторых оставалось лишь несколько таблеток, тогда как в остальных не хватало всего двух-трёх штук. По неизвестной причине, скорее на автомате была выбрана такая тактика сбора антидота, где симметрия и понятие о перфекционизме не имели смысла, но приветствовалась небрежность, неаккуратность,как бы подчёркивая атмосферу дурацкого бытия. Однако, в самом деле, кого заботят долбанные пластинки? Кому они, блин, сдались? Еле приподнимаясь с места и проникаясь полным ощущением головной боли, будучи неизлеченной бесчисленное количество времени, разглядываю пустые бутылки. "Ни одной...— один из стеклянных объектов соприкасается со стеной напротив, затем ещё один,—сколько их здесь?— взгляд медленно переводится на таблетки, отчего приходит ответ на очевидный вопрос об исчезновении спиртного,— как можно было столько выбухать...?". Рука пролезает в отверстие между столиком и кроватью, после чего вместе с запястьем появляется идентичная другим бутылка и отличающаяся от тех до верха полным содержимым. "Благо, ты всё ещё здесь",— радостный голос доносится в голове.

***

Беру заранее приготовленную горсть таблеток в руку. Да, может такое количество пить попросту запрещено. Может последствия неминуемы и лучше насторожиться. Может... Впрочем, оно и к лучшему. Что бы ни случилось теперь, волноваться некому. Они полностью уверены в том, что их мальчик, их сын, в порядке. Но через чур уверены, кажется, не о самом представлении спокойствия и порядка, но о себе, о том, что уверены именно они, а значит, ошибки быть не может. И им плевать на всё произошедшее: многочисленные попытки на самоубийство лишь закаляли их дух и оттого с каждым разом в больнице всё больше те расплывались в тупой улыбке, радуясь то ли тому, что, как минимум, неделю депрессивная вонь в доме будет отсутствовать или тому, что, как раз причиной этой вони являюсь я. Горькое, отвратительное лекарство оказывается на давно пересохшем языке, но секундой позже вкус смягчается той же гаммой горечи, что оказывает ровно противоположное влияние на организм, но морально является наилучшим средством против всей заразы, против всего, что поедает снаружи и внутри, физически и напротив. Глубокий вдох пробуждает спокойствие внутри, с этим же навевает тоску. Грусть. И снова обиду, проклятую ненавистную обиду, что скребёт на душе похлеще любой кошки и, в отличие от четвероногих, делает это намеренно, невзначай, но в то же время с идеально продуманной заранее целью угробить и похоронить всё, что без того погребено в уголках памяти и который день желается забыть, как ничто другое... Она ранит, калечит изнутри, пытается донести очевидное. Однако никому это "очевидное" не сдалось, и потому мучительный комплекс мольб и незабытых воспоминаний колеблется внутри, не желая останавливать процесс... "Ты знаешь, ты не сможешь забыть.. да и, собственно, как можно, когда такое дерьмо на мысли давит..."– отпиваю жидкость из тонкого горлышка. По чистой случайности рука, переставая совладать собой, соскальзывает вниз и бутылка, находясь теперь в свободном падении, летит на кровать, оставляя на одеяле и покрывале всё новые разводы "краски". "Иначе быть не могло..." Взор переходит на ослабевшую кисть руки, что до сих пор, в оставленной ею же позе, покорно самой себе остаётся на месте, будто павший после кровавой бойни боец, оставленный товарищами мучительно умирать где-то там, в глухой канаве. Глаза медленно поднимаются вверх по предплечью... бинты. Бинты, ещё раз бинты, и... ох, снова бинты. Вновь усталый вздох нарушает тишину. Бинты охватывают обе руки полностью, где-то слабо, где-то туго, но всё же так непрофессионально затянуты и оттого в некоторых местах цвет кожи становится конкретного малинового оттенка, давая тем самым понять, что, кажется, что-то явно да не так. Абсолютно не так. И это "не так"– предотвращённая попытка на единственную удачную развязку во всём этом дерьме. "Ха-ха... Ты.. такое ничтожество, Стэн.. сколько ещё попыток тебе понадобится, чтобы наконец нормально сдохнуть?"– мысленный смех переходит во вполне реальную свою адаптацию. В голове мелькает мысль об очередном припадке, что, по какой-то причине, начинается обычным нервным смехом и заканчивается "выплёвыванием лёгких наружу", будучи обездвиженным и находясь при́ смерти, однако ни разу ещё не умерев. Но сопровождающих симптомов не было. Сейчас это– самый обычный черезчур нервный смех. Только и всего.

***

Сижу на грёбанной кровати, уставившись точно в пол и не имея никакой цели на что-либо. И зачем? Никому это в задницу не сдалось...– –Стэн? . . . "Что..? К-Кайл?" Его голос нельзя было спутать ни с чьим другим. Хриплый, протяжный, словно не доконца вскипевший чайник на остывшей конфорке и тёплый, невероятно греющий и мягкий, от коего сердце вмиг превращается лишь только в мокрое место, но будучи уже отданным ему. Нет, "этот" голос не похож ни на чей. Теперь уж точно. "Я.. перебухал.. или последствие таблеток с виски",– первая мысль лезла в голову и, наверняка, являлась самой очевидной и логичной из всех возможных. От такого "дуэта для приёма внутрь" может взбрести в голову, а уж тем более начать казаться всё, что угодно и потому ни грамма удивления не возникло: "его" голос слышится всегда и везде, и за такое время тело не имело права не свыкнуться с назойливым последствием алкоголя. Однако, взгляд остался зафиксирован в совершенно той же точке, куда устремлён был как с полтора часа, а рука успешно проехалась по щеке с соответствующей целью. Голос утих. "Что же, таблеточки, похоже, вы всё-таки умеете угождать",– в голосе была слышна удовлетворённость. Но также слышалось и очередное разочарование. Хотя, в конце концов, сколько раз уже такое было? Десяток? Полсотни? Вероятно, ещё больше. С каждым разом всё такая же реакция сопровождается новыми причитаниями о нелогичности ситуации, но в каждый раз те опровергаются практи́ческим существованием, к сожалению, до жути знакомого голоса, продолжающего звать по имени меня, его улова с чудно прошедшей рыбалки. Оставалось лишь ждать следующего крючка...– –Стэн? Ты слышишь меня? "Вполне, чел, вполне..",– сами по себе слёзы текут по щекам, потому как факт остаётся фактом: с голосом в голове о многом не поговоришь. Он будто запись с диктофона, такая же глухая и неприлично настырно идущая к своей цели. Лишь бы всё высказать, всё, что накопилось в памяти дурацкого –Стэн, я знаю, ты слышишь. устройства, к коему она ни разу причастна, желающая –Стэн, пожалуйста. стоять и стоять на своей долбанной цели и в конце концов просто исчезнуть, словно ничего несколько минут назад не было. –Посмотри на меня. И это до мурашек обидно. –В каком см– Наконец следует ответ самозванцу, но собственный голос вдруг прерывается. Глаза отводят взгляд от "отсканированного" ими пола, и взор медленно переходит на сантиметры выше. Напротив изголовья кровати стоит отчётливо видный силуэт: стройный, наверное, на пол головы ниже моего, здоровый. Красивый. Одежда целиком и полностью соответствовала телосложению, насыщая образ розово-оранжевым и ярко-зелёными цветами. "Они фигурировали в "нашем" фотоальбоме",– оставалась незамеченная в голове мысль на протяжении осмотра внешнего вида, окрашенный в цвета "новорождённой морковки". Здесь не просто холодно, здесь– дубак, буквально везде, куда не ступишь в снежном городке, и потому тёплая зимняя куртка не смущает ни разу, впрочем, также, как и сапоги. Также, как и шапка. "Эта" шапка. Она красовалась на самой верхушке светлой головы. Будучи такого же "травяного" оттенка, она, на удивление, прекрасно сочеталась с довольно противоположным по сути "абрикосовым". Спущенные ушки шапки-ушанки плавно ложились на лицо, но с трудом были сдержаны многочисленные рыжие кудри под ней и оттого несколько, всё же, показывались наружу, придавая голове объём и лёгкую небрежность. Локоны отчасти закрывали лицо. Невинное, но в то же время строгое лицо, выраженное определённым контрастом эмоций и чувств, что также, должно быть, проявляется в характере, выражало недопонимание, недоумевало от происходящего. Веснушчатые щёки были бледны, пока изумрудные глаза охватывали взором весь "ареал" моего пребывания в жутком сраче, однако не указывая на него, но как бы, взглядом испепеляя мой, задавая очевидный, казалось бы, вопрос: "Что-то не так?". Ох, если бы на этот вопрос когда-нибудь был нормальный ответ. Кроткий ответ "нет", после коего всё, словно по щелчку пальцев, должно встать на свои места. Если бы.. если бы. Но его также нет, как и словесное содержание желаемого ответа. "Ох, Господи... К-Кайл..." –Б-быть не может.. ты не.. ты же не... –Стэн... Он отрывается от пола, медленно наступая вперёд, пока я, машинально, отодвигаюсь назад. Однако пробел между спиной и изголовьем кровати постепенно сужался, и скоро двигаться стало некуда. Жмурю веки в надежде избавиться от галлюцинации или очередного дурного сна, в коем всё, что происходит– является полной моей противополностью или жуткими картинками другой персоны, никаким образом не причастной к насильственным делам. После, резко подношу свою руку ко рту. Челюсть раскрывается и "тупоконечные" клыки нервно вонзаются в жёсткую кожу, тщетно пытаясь раскусить ту и лишь где-то пропустив кровавую струю из-под неё. Боль чувствуется. Во всех своих красках, она есть. "Не сон.. это, блин, ни разу не сон..."– На плече ощущается чужое прикосновение. Нежное, лёгкое прикосновение, еле касающееся и едва ощущаемое на себе. Открываю глаза. Это он, его рука. Казалось, всё разом перевернулось в голове, то ли от невероятной "техники касания", то ли от осознания самого факта о материальном присутствии. Кайл был мёртв, да. Давно как похоронен и оплакан, отправлен в мир иной и всё прочее, но.. сейчас он здесь. Стоит передо мной, держит за плечо, так, по-дружески, словно ничего и не было, словно никто не лежал несколько лет в больнице в тяжелейшем состоянии, пока вскоре не покинул сей свет. Словно, в самом деле, проблемы лишь у меня одного и ничего такого не было, возможно даже обошлось без смерти Кенни, и теперь он, Кайл Брофловски, мой супер лучший друг, стоит здесь, желая в очередной раз позвать на новый прокат фильма или пригласить на вечер игр, совершенно при этом не догадываясь, что он был мёртв по моему мнению. Здоровый, бодрый, само совершенство и абсолютный идеал человека. Кто бы сказал, что он когда-либо лежал в клинике с кучей капельниц вокруг и безо всякого внимания? Он здесь. Почему-то, по какой-то причине он здесь. Ведь нельзя было так свихнуться, чтобы начать осязать собственные галлюцинации? И другого варианта быть не может. В комнате довольно долгое время никто не появлялся, а значит никто иной это быть не может. Разве что жиртрест, который, конечно, съехал в другое место и добираться сюда стало одной лишь пыткой (а может уже и вернулся обратно, эта жирная жопа никому не сдалась), магическим образом оказался здесь и теперь шантажирует ради достижения своей дерьмовой цели, о которой никому не известно, но скорее всего "чисто поржать" с "больного алкоголика", как обычно, как всегда. Однако, собственно, если никто им не интересуется, то и ему на всех класть, из чего следует, что это не Картман. И вариантов нет, значит могло случиться всё, что угодно: поддельная смерть, зомби апокалипсис или заехавшие за ролики шарики. Всё. Вариантов не оставалось, когда, как раз-таки, сказать что-либо и думать было поздно. Он заговорил, ещё ближе, чем раньше. –Ты в порядке? Устал может? –Я.. я не.. не понимаю.. –Чего именно? –Ты же.. Самое время поднапрячься. –..вроде как мёртв..? –Мёртв? С чего ты взял?! Я, по-моему, здесь и..– –По-моему тоже.. –..на призрака не похож. С какой стати мне мёртвым-то быть? Недоумение отчётливо читалось на его лице, медленно выходя на первый план. –Не знаю, чел.. –Кто-то плохо спал. Или черезчур много пил..м? Берёт в руку одно из разбитых горлышек бутылки, подносит к моему носу. –Ох... Ну.... Д-да, должно быть, из-за плохого сна. Должно быть из-за него... Подыгрываю собственному воображению... Внезапно, он двигается вперёд, так, чтобы наши носы могли запросто касаться друг друга. Тепло автоматом проходит по всему телу и кровь приливает к щекам, провоцируя сильный румянец. Действие произошло само по себе, некой инерции, что проявлялась в не самой обыденной и повседневной человеку, особенно пацану, позе. Он, на удивление, лишь чуть проявлял смущение как взглядом, так и, собственно, видом. "Так близко",– лица "примыкали" друг к другу, но при этом как бы давалась возможность рассмотреть чудную персону, не отводящую глаз от моих. Ох, эти глаза... Изумрудные драгоценные камешки, переливающиеся на свету и оттого придающие внешности особенной изюминки, что, в самом деле, одна лишь единственная на весь мир, уникальная... Кудри. Это моя слабость. Они закрывают большую часть бровей, с каждым движением и словно с каждым вдохом подпрыгивают над теми, переливаясь ярким "пламенем" насыщенного цвета. И.. губы. Боже, это то, что никогда не давало покоя. Да, с ними было большинство проблем. Сначала Венди, что пребывала в многочисленных попытках совершить долгожданный поцелуй, однако, по причине отвратительного состояния моего желудка, каждый раз бросала начатое, оставаясь лишь с очередной порцией блевотины на лице. После– Кайл, что в один момент перестал рассматриваться как супер лучший друг, но как некто немного бо́льший по своему значению. Некто, с кем хочется провести всю свою жизнь, неважно где и когда, но была бы только возможность быть с ним рядом... Тихий стон вырывается из уст. Столько мыслей, столько эмоций, когда тебе даже не предоставляется возможность понять, кто на деле перед тобой и чем является всё вокруг. –Тебе не стоит злоупотреблять, Стэн. А лучше вообще выкинуть эту идею из головы,– –Д-да, да! Я уже.. я уже... Гора бутылок невзначай валяется рядом. –И всё же, ты на удивление странный сегодня, Марш. Он остаётся в той же позе ещё несколько секунд, после чего медленно поднимается с кровати, прогибаясь в спине в идеальную осанку, но продолжая сверлить мой взгляд своим. Это Кайл. Нет, никто иной, но именно тот, о коем неделями, месяцами шли нескончаемые мысли о безответственном прощании с умершим, о прошлых счастливейших днях, что проведены были безо всяких забот, но по истине своей шикарно, о бесконечных страданиях и беспокойствах, сопровождающиеся чередой дурацких кошмаров, припадков и, в конце концов, телесных повреждений, будь то случайная смерть Маккормика или запланированное, пусть и неудавшееся, вскрытие вен. Это он. Мой Кайл. И мало ли, что думают другие. Мало ли, что проводились похороны. Мало ли, что годами посещалась больничная палата. Мало ли, что с тех пор прошло куча времени, когда он появился лишь сейчас. Всё это– ничто как чистой воды обман или невесть пойми какая подстава. Иллюзия. Возможно, этого всего и вовсе не было. Не существовало и в помине, но лишь всё это время с неистовой настырностью лезло в голову и до того вбивало всё ненужное в мозг, отчего после проявлялись неведомые последствия. Возможно, а может и в самом деле. Невидимые свёрла буквально нанизывают тело на острые свои наконечники и, верно, мысленно я был уже подвешен над землёй, со слабой надеждой наблюдая за остановленным на мне взглядом собеседника. Его взгляд не даёт покоя. Грызёт изнутри, словно безжалостная крыса, не оставляя малейшего шанса на спасение. –Ты хорошо спал? Слёзы катятся по щекам от одних слов друга. Разбиваются о футболку и, размачивая столь необычный узор, состоящий из блевотины, крови и всего прочего дерьма, придают виду ещё более отталкивающую атмосферу, чем было до того. Румянец перерос в оттенок спелого, ярко-красного, помидора, при выдержке длительной паузы. Всё это так странно.. эти чувства, что ни разу не были испытаны мною... В груди колит, то ли от нервов, то ли от хвори, пока в животе пребывало ощущение лёгкости в такой степени, что, казалось, при малейшей попытке совершить какое-то действие, можно было взмыть в воздух, плавая где-то на поверхности неосязаемых облаков... Единственный, один лишь единственный раз было подобное, с Венди, но в сравнении с теперешними эмоциями, те являлись лишь разогревом на начальной стадии. Ничем другим. –Я..– Голос прерывается. В горло резко подкатывает ком, когда из глаз буквально струятся слёзы. Лицо мгновенно приобретает болотный оттенок. Лишь невнятные хрипы вырываются из гортани, словно пытаясь тем самым зачерпнуть воздух, ибо, по некоторой неизвестной причине, нос временно лишился возможности чувствовать запахи, полагаясь теперь только лишь на остальной функционал тела, что, ко всему прочему, до невозможного скрючилось в себе и ожидало только результата. Рука прильнула к губам, затем вторая. Но "плотину", к несчастью, пробивает и теперь вместе с бесконечным кашлем наружу выходит чистый желудочный сок, без добавок, каких-либо кусочков еды или алкоголя, стекая по ладоням и всё той же идиотской футболки. –Ох, Стэн... Пребывая в состоянии временного анабиоза, ничего не заботило. Ничего, что происходит вокруг и потому действия являлись лишь частью подсознания, частью собственных теорий о совершении, однако ничего не происходило. Будучи облитым собственной блевотиной, словно любопытный на середине дороги олень, я сижу. Кислота продолжает стекать по рукам, губам. Челюсть скована, ограничена в движении. Молчание. С удивлением, но сожалением смотрят в сторону идиота-алкоголика зелёные глаза. Они ждут. А слёзы, к сожалению, терпения не имеют, как, впрочем, сознания. Но сейчас этому можно лишь позавидовать. Его щёки тоже наливаются румянцем. Лёгким, розовым, непринуждённым... На мгновение он подносит руку ко рту, дабы прервать вздох. После отводит взгляд, несколько секунд наблюдая боковую стенку и также пребывая в состоянии онемения. "Я не хотел...",– крутилось в голове, пока становилось очевидным то, что нарочно выйти это не могло. Слабый желудок подводит всегда, словно подлый демон наталкивает на действие, что иногда является попросту невыполнимым в связи с отсутствием чего-либо внутри помимо естественного содержимого. Неожиданно, он раздвигает руки. Мягко улыбается, но ощущается, что некий шок присутствует до сих пор. Он выжидает момент. Терпеливо следит за неподвижным моим телом в желании выбить всю дурь из него же. "Он ждёт". "Я жду". Не проходит минуты, как, после некоторых раздумий и вновь обретя возможность двигаться, торс подаётся вперёд . Словно пробегая марафон, желание мчаться не покидает тело, когда как с обратной целью действуют части тела. Ноги, руки переполняются ватой, будто по приходу амнезии перестали функционировать в неведении о возможном исходе неизвестных действий. С многочисленными усилиями расстояние между нами, всё же, сокращается. Примыкаю к другому телу, получая в ответ мягкие объятия. Руки сжимаются на шее, провоцируя этим новый поток дурацких слёз. Всхлипы учащаются. В тот момент нельзя было думать ни о чём. Также, как и говорить, ибо с учётом обстоятельств оказывалось, что связать даже два-три банальных слова в кипу не составлялось возможным... Но это он. Мой Кайл. Прямо передо мной, рядом. Осязаемый. Это мой Кайл. . . . –Кайл, я... Я так скучал... И в этот раз никто не сможет забрать его у меня. –Я знаю, Стэн. Я тоже...