Горький вкус одиночества.

***

. . . – Так ты говоришь жиртрест съехал? – Если мне не изменяет память. Мы сидели в комнате, когда лучи яркого, до невозможного ослепляющего солнца проникали внутрь, забиваясь в углах и скатываясь вниз, на белоснежно чистое покрывало, будучи совсем недавно задействованным при полной уборке комнаты, включая также замену постельного белья, стирку одежды, "пожертвование" свалке в виде "коллекции" совершенно одинаковых бутылок, приведение собственного тела в порядок, конечное понятие временного парадокса и тому отстойно-подобное. Комната сияла. Нет, не от этого всего. Не от скучной уборки, в принципе, не имеющей никакого смысла, ибо обстановка может принять начальный дерьмовый вид, в коем она являлась ранее. Сияла эмоциями. Это абсурд, полный. Но здесь всего этого не хватало. Всё это было утеряно. Также, как был утерян он. Его вопросительный, озадаченный в каком-то смысле взгляд был направлен на мой собственный, ожидая первого произнесённого мною слова. Однако, сложно собраться с мыслями при раздумии над ответом, когда умерший, насколько тебе самому внушили, друг теперь здесь, в полной своей мере употребляя слова и на деле даже имея возможность формулировать полноценную мысль, предложения, нисколько не повреждённый и совершенно здоровый. –С чего-то вдруг вообразил, что этот городок — "отсосное погребалище каличей" и что места ему здесь нет, — голос дрожал и колебание, казалось, раздавалось в ушах ясным звоном, когда сам голос не превышал даже средних шумовых частот. Быть может, паника, внутренняя тревожность берут над телом верх, измываясь над усохшими, не в состоянии привычно функционировать нервами… – Жирная жопа больше ничего не мог сказать. Что ему стоит, обосрать всех и свалить куда подальше, чтобы задницу не надрали? Ничего, — он спокоен, не шокирован и не отходит от шока, как некоторые.. идиоты, — этот кусок говна никогда не изменится. – Это-то верно… Но, с другой стороны, обсуждать его, тем самым уделяя ему время, тоже не очень, не думаешь? Слишком много чести… – Согласен… Настроение только испортим, — садится ближе, примкнув к моему плечу, толкая то, — ну, а ты, Стэнли? Как ты? Не в лучшем состоянии, исходя из всего хлама, что скопился здесь за такой короткий промежуток времени. – Я в порядке, правда..– – Чел, такого насыщенного синего оттенка я не видел никогда. У тебя под глазами, в смысле, будто оргия голубая, — берёт в руки моё лицо, отчего то покрывается еле заметным румянцем, несмотря на то, что, в отличие от визуального эффекта, оно пылало огнём, –не буду даже интересоваться насчёт того, высыпаешься ли. И лицо такое бледное… Ты не ешь нормально, не так ли? Кожа одна и кости. – Нет-нет! Всё хорошо, честно! Это мелочи в сравнении с тем, что.. не суть…– отвожу взгляд. Мне стыдно, невесть за что, но в сути своей. Виновен я. Во всём. Что бы ни сказал он, я знаю, что я то сучье отродье, ни на что неспособное, жалкое, беспомощное… Мне жаль и невыносимо противно за себя, но сделать что-либо, к глубочайшему сожалению, не в силах. Он замечает отведённые в сторону глаза. Я чувствую разочарование, обиду, но он, уже молча, продолжает разглядывать все нюансы моего тела, оценивая состояние и адекватность (была бы она здесь). – Стэн.. я противен тебе? – Чт.. что? — вопрос поставил в ступор, будучи крайне неожиданным и затруднительным. Что это означает? Что он имеет в виду? Мысли переплетались друг с другом, отчего заплетался язык и забывались слова. Сложно было говорить, будучи порабощённым собственным сознанием, но отчасти, всё же, это выходило, — нет, ничего подобного, просто..– – Посмотри на меня. Взгляды соприкоснулись. Волнение вновь стремительно растёт изнутри, и тело трясёт неконтролируемая дрожь, точно отражаясь кипящей кровью внутри, алым румянцем снаружи. Я ждал, столько времени ждал его до жути простого на себе взгляда, одного лишь намёка на то, что он будет подавать признаки жизни как минимум день, два, неделю… Он смотрит на меня, и теперь я не могу противиться, даже отвернуться в сторону. Он понимает. Не выдаёт этого, но в то же время открыто намекает на то, о чём постыдился бы я думать ещё тогда, когда Крейг и Твик, будучи невольно "приписаны" друг другу, приняли "тяжёлую" судьбу своих лет и, на всеобщую радость, расхаживали после по улице с гордо поднятыми вверх головами, словно побоявшись упасть взявшиеся за руки… Казалось, теперь я вижу того, кого наблюдал несколько лет назад. Посекундно он угасал. Более не проявлял таковых эмоций, но смотрел на меня, ждал… И я не мог. Эти глаза, теперь готовые пролить слёзы, что ставалось ранее невозможным; дрожащие от волнения губы: всё было более чем реально, и от того резало душу сильнее прежнего. Моментом позже, его рука вдруг касается моего лица, щеки с текущей по ней солёной струёй, что, казалось, давно размягчила покрасневшую кожу и теперь касалась худых побледневших пальцев другого, словно несущая в себе нечто большее, чем солоноватую воду горьких переживаний о прожитом пустом времени. Я смотрел, всё не желая оторваться, но с тем же ощущал всю боль. Боль, что питала меня и держала здесь, на этой несущественной земле, когда одно за другим желания покончить с жизнью кончались полным провалом, и грудь снова вбирала в себя кислый воздух отчаяния. Его губы вдруг дрогнули, и не голос, но шёпот донёсся до ушей. – Что ты чувствуешь? Ладонь медленно ложится на кисть моей руки, размеренным поглаживанием исследуя каждую фалангу, каждую морщинку. Плавно обхватывает пальцы, легко сжимая их между своими. Холод расходится по коже, провоцируя мелкие волоски на ней встать дыбом, и кажется, что организмом ощущаются те сокращения фолликулов, приводящие в действие процесс образования "мурашек". Подушечки пальцев не столь были схожи с маленькими ледышками, сколько со скорлупкой яйца, ибо отличались довольно светлым оттенком, когда кожаные чешуйки проявлялись сквозь заметных трещин, являясь, возможно, причиной неправильного питания или не лучшего состояния здоровья. До того худые, слабые, но со всей возможной силой, желая показать должную привязанность, сжимавшие соседнюю ладонь в своей ради того, кто более не ожидал чувствовать их… Автономно учащённое дыхание выдаёт чувство растерянности, некой безнадёжности, в то же время об обратном говоря внутри. Нужный для ответа воздух поступает наконец к горлу. — М-мне.. тепло? — Хорошо. Ты в порядке? — Вроде… Словно игнорируя мною сказанное, он продолжает словно задолго до этого задуманный план, исполнение которого являлось чем-то до того важным, до того жизненно необходимым… Пусть даже вопрос о, собственно, самой жизни более не являлся чем-то настоящим, но лишь симуляцией, ложью. Он медленно встаёт, держа теперь мою руку в своих, мгновением позже снова опускается на кровать, сидя однако теперь напротив. Зрительный контакт не обрывается, искусно связанный невидимой нитью… — Теперь? На этот раз вопрос провоцирует на прямой ответ, отчего не было такового смысла держать тот при себе. Тепло снова оказывает влияние на организм, отдаваясь лёгким головокружением, болью. — Т-так странно… Словно во сне… Так…– — Легко? — Наверное… Ха-ха… Не отворачивается. Смотрит. Не двигается вовсе, будучи идентичной копией восковой скульптуры, отличаясь только слегка подрагивающими зрачками, что перескакивали с одной точки на другую. Неописуемы те чувства, которые ощущаешь в момент, подобный сему: одна к другой, эмоции сменяются посекундно, противореча, бывает, последней; холод дополняет чувство внутреннего помешательства, не оставляя шанса какой-либо адекватной мысли. — В-всё так резко, К… Кайл. Я не знаю, что происходит… Не имею понятия, правда, — в ответ на всё тот же умоляющий взгляд отворачиваюсь, стараясь игнорировать всё, связанное с напротив сидящим… Так, будто это когда-либо удавалось. Ответа не последовало, несмотря на прошедшие минуты. Напряжение внутри слабело, но смотреть на лицо другого всё ещё казалось невозможным. Оставалось лишь надеяться на относительно выносливое сердце, стучащее всё с новой мощью, словно заглохший, но временем проверенный мотор, готовый, бывает, до жути пугать и одновременно лишать сознания от через чур верной работы… Нет, кажется, такое присуще только лишь сердцу. Моему сердцу. — Но я н-не хочу ничего такого сказать и…– Ответ прерывается. Контролируемый, кажется, им полностью теперь, я не следил за его действиями, понадеявшись на его самодеятельность. Секундой позже дыхание рядом сидящего остановилось. Ощущение пустоты не отпускало с единственной теперь мыслью о том, что кончено было всё, что так казалось реальностью. Взгляд сменил направление на начальное положение– –…? Лишённый возможности говорить одним мгновением и не имея более выбора, я наблюдал лишь знакомые глаза. Словно то ставалось крайне тяжёлым деянием, но веки были открыты лишь на две трети минимального своего предела. Как-бы подражая огромной звезде, веснушки покрывали лицо рядом сидящего ровным слоем маленьких отбликов, когда другой нос примыкал к моему. — К-Кайл? — Закрой глаза. Повинуюсь. Секундой позже темнота являлась единственным, что представлялось взору. В момент полного отсутствия возможности визуально предугадать происходящее рядом, как правило, мгновением становится не по себе. Но Кайл. Кайл, без которого жизнь не имела более смысла, а голова раскалывалась от сущего непонимания происходящего… Без которого не имел значения я. Теперь же он рядом, дыхание пронзает моё и ничего более желать нельзя. И, осознавая это, моё тело, наконец, подаётся соблазну внутреннего покоя, чувству, кое забыто было мною ещё тогда, когда лучший друг стал частью моей жизнью. Её сутью. Не часто, но всегда абсолютно его потребности, нужды волновали более, чем происходящее вокруг. Хотя, верно, иллюзия порой казалась реальнее любого похмелья, выжимая соки истощённого тела. "Это всё слишком неожиданно… Слишком быстро…" –мысли секундой проносятся мимо, намекая на предположительные намерения парня. Но, верно, это было бы правдой лишь в том случае, если не приходилось верить одурманенной голове и "ложной правде". Сейчас я ждал. И он это знал; находясь в неведении о действиях приятеля, я мог лишь мысленно выстраивать образы и действия, что окружали тело. Но этого было вполне достаточно, и, словно какой-то поехавший фанатик, на слух я продолжал картину недавней мечты. "Опускает веки. Гладит руку. Поправляет прядь кудрявых волос, что ложилась на кроваво-красную бровь…", — внезапно тепло охватывает губы. Тело вновь было сковано так, как тогда приковано было к земле волной ядовитых стеблей и остальной корневой системой. И верно, как в тот ошеломляющий момент, не имея ни малейшего права на движение, мысленно я был возвращён именно к тому сновидению, когда он стоял рядом, губы касались моих, а я медленно утопал в заветных теперь грёзах, пока углублялся поцелуй. Более ничего не казалось столь острой проблемой, не отличалось от остального равного потока неугодного негатива. Всё было до того жалким осознанием постигнувшего, что не принималось более так близко к сердце; слышалось еле заметное колыхание травы.

***

« — Думаешь, всё будет хорошо? — он смотрел на меня в поисках очевидной правды, что была известна ещё значительное время назад. — Кайл, на что все эти переживания? Тебе в знаниях равных нет, в классе лучший ученик. Старик, на пустом месте-то– лёгкое похлопывание по плечу. — В классе, чел. А это олимпиада. — По вполне известному тебе предмету. Что там особенного? — Не имею понятия. Но весь этот мандраж перед работой навряд ли пошёл в пользу. И, кажется, задание "номер семнадцать" ушло в никуда. Эти чёртовы проценты. — "Номер семнадцать"? Да ладно, чувак, один номер? — Зато какой. Тихо падал белый снег, пока мы были на пол пути к дому, неспеша продвигаясь вперёд, наблюдали скромный, но дух захватывающий горный пейзаж. К счастью, как раз по причине этой самой олимпиады на автобус мы не успели, и потому теперь до дома шли вдвоём, в полном неведении об очередных намёках Картмана, нелепых шутках и всём прочем. Да и что нужно было более? Мы шли, но что-то казалось не таким. Другим, неся в себе также совсем иной характер событий… Не смотря на это, интуиция нередко подводила в подобных моментах, потому не было особой цели обращать внимание на такого рода волнение… Казалось бы. — Не стоит это твоих переживаний. Уверен– всё нормально будет, понял? — смотрю в глаза друга, пытаясь уловить реакцию того. — Постараюсь верить, — грустная улыбка появлялась на лице. — Знаешь, давай сходим куда-нибудь. Закажем пиццу или просто оторвёмся, м? Как раз и придумаем по дороге. — Знаешь же мою мать. Опять наверное волнуется, "где её Кайл" и " получил ли сегодня Кайл хорошую… отличную оценку"… — Чел. –…И это ещё что. После начинается очередной расспрос про то, "нормально ли я поел", "ничего ли со мной не случилось", "не поранил ли я палец в конце концов"…– иногда эти разговоры не несли толком ничего дельного, порой даже знатно раздражали, но сейчас они вызывали лишь лишние в такой момент смешки. Абсурд полный, но в то же время что ни на есть настоящая правда. — Кайл, — –… Я всё понимаю. Но столь ли это важно? Я имею в виду, я не хрустальный и прочее, но– — Боже, чел, остановись. Куда тебя занесло? — рука вновь ложится на плечо, останавливая обоих. Ухмылка не спадает с лица, что вызывает некое недоверие с его стороны, — расслабься, всё отлично. — Тебе смешно? — Будто тебе нет? — он продолжал строить обиженную гримасу, пока становилось ясно, что долго продержаться с ней у него не получится, — давай, кончай хмуриться, ничего не случится, — щекотка никогда не была исключением, и потому руки резко соскальзывают на талию рядом стоящего, движениями сразу провоцируя того на звонкий смех. — Ха-хах, Стэн, перестань! — он был бессилен против мощного хвата, и все попытки убрать руки венчались неудачей; продолжал разливаться истерический теперь смех. — Всё ещё не смешно? — Смешно, всё, смешн-ахах-ха! — тело его более не держалось на ногах, всё норовившее повалиться на моё, — Стэн, твою ма-аха-хах! — Ладно, ладно, как скажешь. — Сволочь же ты. — Ну, так что насчёт пиццы? — задаю вопрос, ожидая теперь положительного ответа. — Пошли, что делать, — словно раздражённо, но на деле с ярким теперь желанием попасть в "заветное место" проговорил тот.

***

Ветер гладил пушистые локоны, опустошал сознание и, в каком-то понимании, даже навевал тоску. Пол пути позади, и энергичной походкой мы продвигались в благом намерении насытить желудки до их допустимого предела. –… Не могу понять, в чём заключается подвох… — Ты о чём? — О забегаловках. В чём их подвох? То есть, огромный потенциал, масса голодного народа, еда… Запросто можно провернуть подобное и поднять реальную сумму. Только вот как только мы дело начинаем, всё то ли прогорает, то ли палят, — мысли были дополнены соответствующими теме жестами. — Не знаю, чел, у нас во всём так. Знаешь же, за что не берёмся, то всё вникуда. Хотя, с другой стороны, попытки лишними не бывают, тем более, что и затраты не особо большие. — Тоже верно. Надежду всегда нужно при себе иметь…– он в который раз прочистил горло. — Кайл, ты в порядке? –… Кажется, да. В предвкушении.. пиццы.. хах…– нездоровый кашель неизвестного происхождения вырывался наружу, дезориентируя, ужасая… Друг стоял, согнувшись в коленях и спине; дрожь, казалось, разливалась по телам обоих, и колкие ощущения вдруг отдались в конечностях, затрагивая в том числе до того важное сердце. Казалось, сквозь тонкую связующую нас нить, невидимую и неосязаемую, разделены были боль и страдания, ибо в тот момент я чувствовал ровно то же, что тогда доводилось чувствовать ему, лишь в чуть меньшей степени. В глазах потемнело. Мельком лишь было видно происходящее, но это самое происходящее столь ужасало, что не оставляло и шанса поверить в его целостность, при этом же утверждая себя в обратном: бледное, как мел, тело стояло на корточках, терзало шею ногтями, словно то облегчало жуткие страдания; хриплый кашель, стон о помощи рвётся наружу, когда кровавые капли медленно стекались по губам к их центру в одну большую, звонким треском разбиваясь о землю… — К-Кайл? –… Мысли. Чёртовы мысли метались из стороны в сторону, смешивались в крайне неразборчивую словесную массу; они несли в себе лишь вред и более не представляли чего-либо стоящего и жалкой капли внимания. "Лишь вред"… И тело теряло контроль– глаза панически "бегали" туда-обратно, судорога переходила в колени, сковывала в ногах, ноющей болью отдавалась в суставах. Пальцы вплоть до вмятин давят на черепушку. "Что происходит?" "Должен ли я..."– "Д-должен ли я..?" –Ст..Стэн… »

–…Стэн? Боже, чел, ты в порядке? –К-Кайл? — он сидел рядом, как ни в чём не бывало, держа моё лицо между бледными ладонями. Обеспокоенные глаза что-то разглядывали, не сияли более таким изумрудным блеском, как сияли при столь долгожданной встрече. Все ощущения отрезал непредвиденный шок, берущий верх над сознанием; мгновением забывается недавно увиденное, и осадочный вопрос только всплывает в тех же докучающих мыслях: "Чем являлось то, что вновь казалось более чем реальным, но испарилось, словно не грезилось вовсе?" ,или просто "Какого хрена?", что сейчас как нельзя хорошо выражало яркое чувство непонимания, — Кайл, я… Игнорируя вовсе, "сосредоточенный на цели", он опускает два пальца на мой лоб, не спеша ведёт их невидимой нитью вниз, к краю лица. Медленно отстраняет руку, привлекая отдельное внимание к ладони. Кровь. — Ты в порядке? — повторяется вопрос, неся всё тот же жуткий характер, с другой теперь стороны. — Н.. нет.. я не знаю…– слова через силу выплёвываются наружу, когда вокруг силуэты медленно теряются из виду, становясь одним на фоне другого расплывчатым пейзажем. Беспричинно так, для полной неосознанности происходящего. Густая бордовая жидкость медленно стекала вниз. Капли оставляли за собой мокрые бледно-красного оттенка дорожки, огибавшие и частично лишь задевающие веки; красная вода скапливается на бровях, с ресниц неспешной каплей бьётся о кровать, частично перекрывает взор тёмной пеленой. «Стэн? Твою мать, Стэнли!» Он хватает неподвижное тело, упорно пытаясь привести сознание в порядок. Тщетные попытки уходят в никуда. Что можешь ты сделать? Неизвестные обоим причины "мутируют" с такой бывает скоростью, что порой непереносимо становится то чувство неизведанного дерьма в любой момент желая настигнуть в самый неподходящий момент… …Внезапно всё приходит в норму. Осознание происходящего возвращается на круги своя, однако всё также неконтролируемое тело резко вдруг отстраняется назад. Всё, абсолютно всё происходит не из желания, само по себе, когда костлявые пальцы впиваются в давно пропитанную и окрашенную багровым цветом шапку, медленно стягивая ту вниз. Виноватыми глазами смотрю на измученного переживаниями друга, не имея возможности и предположить характер разговора теперь. — Я должен был предупредить тебя ранее, правда… Только, кажется, немного не учёл подобного исхода событий…– обмокшие бинты еле держались на сальных волосах, частями обваливались от давнего запустения, –знаешь, вообще не такая уж это и проблема… Просто кровь? Поникший взгляд, кажется, искусно скрывал внутренние эмоции и нельзя было определить с малейшим даже предположением, что творилось в голове под бордово-рыжими локонами. Но так дерьмово становилось на душе после этого взгляда, пусть даже направлен он был и не на тебя вовсе; прожигал своим только присутствием… Но это и всё. Словно от осознания чего-то важного, зелёные зрачки быстро улавливают новую причину тревоги: руки. Руки, до невозможного изрезанные, исцарапанные, словно поводом тому была целая схватка с нечтом иным, непредсказуемым. Словно оно являлось причиной всех несчастий и острого ощущения столь длительного одиночества, но, при всём при том, продолжало гложить лишь изнутри… И тщетно лишнее представление хорошего исхода. Даже если «отрицание не имело смысла– всё есть так, как оно видится. Не радует, не даёт преимущества. Не кажется ничем. Порой, бывает, даже фальш ощущается реальнее всего здесь живого. Если оно таковым является». Неполный вдох, и —

***

— Ну так.. всё, можем идти? — как ни в чём не бывало, он, взволнованный до кончиков ушей, ожидал чего-то. Всё на той же кровати, коей длительное время приходилось терпеть происходящее, восседал с лёгкой улыбкой на лице, не сводя прелестных глаз с напротив сидящего; мгновением после вскочил, ожидая аналогичных действий. Но сложно было "действовать", когда вовсе не ведаешь о намерениях, планах собеседника. Когда не имеешь понятия о прошедших минутах, часах, а то и днях, теряясь постепенно в жизненном цикле, но всеми возможностями стараясь прийти в себя. Всё ещё трясущиеся руки касаются лица в ожидании кровавого остатка, однако удается нащупать лишь давно засохшую в уголках рта блевотину. Как и не бывало, только те же неприятные на ощупь бинты, жирные локоны… Фантомные ощущения– всё, что доводилось чувствовать. «Случалось не раз, случится после и в следующий раз…» Но порой действительно доводилось удивляться подобному. — Как же…– а он стоит, ожидая ответа, будто столь деликатного момента секундой ранее не было вовсе… — Всё хорошо? …Более того, сейчас всё казалось каким-то.. нереальным. То самое предчувствие, беспокоящее тогда, теперь отдавалось странным биением сердца в груди, в голове глухим стуком, и ощущение потерянности изнутри обострялось каждым мгновением… — Стэн? — Д..да? Да, я в норме…– валюсь с кровати, сонной перевалкой подходя к парню, с жуткой нарастающей болью в суставах. Словно заделался вдруг спортсменом, не имея представления о требуемой нагрузке… Хотя, быть может, так оно и было, потому "ни к чёрту" память ослабевала ежечасно, оставляя всё бо́льшие пробелы в воспоминаниях, — что мы.. что мы делаем? — Что ты имеешь в виду? — непонимающий взгляд в ответ, — "развеяться на свежем воздухе", м? Можем остаться дома, если идти не хочешь, чел… Но предложил ты сам. — Мх, да, конечно… д-дай мне минутку. Что-то неладное, следовало полагать, происходило сейчас: тот спешный поцелуй, не успевший толком начаться, но дезориентирующий в пространстве... Эти эмоции, Кайл, всё не такое... Снова. Снова настораживало. Но почему? Почему так? Что ещё было нужно теперь, когда кажется, что вот он, Кайл, стоит рядом, наблюдает; когда я желал быть мёртвым любым способом ранее, пытаясь находить себя способным жить в одиночку, одним, безо всякого плеча возле. Забытый во временном пространстве, с неукротимым желанием увидеть... а после, получив исполненное, тяжко вспоминать любое действие, помалу теряя рассудок при неизвестных обстоятельствах... Чем отвечает сознание после счастливого, в конце концов, исхода? Мигренью? Тошнотой и сраной болью в коленях? Воодушевляюще, очень даже. Хотя... не столько, сколько есть моё желание быть, наконец, самым обычным парнем. Да, без пустых мыслей, ни о чём другом помимо жуткой бессмыслицы, без всех проблем, придуманных разряжения одиночества ради. Только я и самим мною всё совершённое. Моё решение, соответственно и прочее становится абсолютно лишним здесь. Не в состоянии ли человек бороться с собственными недостатками? Не в силах ли, по крайней мере, покончить с малейшей оплошностью, «ведущей к крайней в один день стадии запустения, что активно так губит все признаки живого в тебе». – Чел? – Да? Я готов, точно теперь! – Уверен?– Словно как доказательство, вплотную подхожу к тому, вовлекая в поцелуй. Адреналин бурным потоком течёт по венам, пока щёки обоих наливаются кровью. Не желаю отступать: всё свершилось, пора проникнуться, наконец, эмоциями истинного счастья. – Несомненно,– лёгкое похлопывание по плечу, пока удивлённый его взгляд перехватывал мой,– предлагаю свалить через окно, а там уже видно будет, как думаешь? –... Да, М-Марш... Не думаю, что стоит ещё раз упоминать не лучшее твоё состояние. – Думаешь, слишком плох? – Не напрашивайся,– мягкие губы касаются моей щеки, отстраняясь лишь через несколько секунд. К тому моменту друг сидел уже на частично окровавленной оконной раме, ожидая тех же действий,– очень даже хорош. Идёшь или как? – Спрашиваешь ещё,– рот расплывается в улыбке при одном только виде рыжего солнца.