Всё начинается с пельмешек

      Гул. Противный и назойливый заполнил уши, не давая улавливать другие звуки. Складывалось ощущение того, что Дазай находится в невидимом куполе, который отрезает его от мира сего. Этот противный звон действовал на нервы и заставлял жмуриться, невнятно шипя какие то ругательства. Гул в ушах затихал, но лишь на небольшое время, чтобы с новой силой ударить по вискам. Звон не давал сосредоточиться, кружа голову и застилая глаза чёрной дымкой, из-за этого собраться было почти невозможно, этот звук словно меч, разрубал какую либо связь между сознанием и миром. Но несмотря на это, сознание постепенно возвращалось к своему хозяину, принося с собой чувства и ощущения, которые были так некстати в данный момент.       Осаму, который почти неподвижного сидел на полу, изредка щуря глаза, резко схватился за голову, что так невыносимо болела и казалась большой и неподъемной, будто вот-вот и она его точно раздавит. Тонкие пальцы впились в взлохмаченное недоразумение напоминающее волосы, и оттянули их назад с надеждой на то, что это хоть как то поможет. Но увы все стало только хуже. Складывается впечатление, будто его кто-то со всей силой ударил по голове, да так, что мозги чуть не вылетели. А ведь почти все так и было, только удар предназначался не для вылета мозгов, а скорее для вправления их на нужное место. Вески пульсировали и повторяли ритм сердца, что начинало уже раздражать своей монотонностью. В горле пересохло, оно было сухим, как настоящая пустыня, из-за чего каждый глоток приносил бы неприятную боль и колкость в горле, будто он глотал острые иглы. Пространство и все законы перспективы вокруг словно испарились. Помещение, в котором сейчас находился шатен, казалось без каких либо границ. Его ориентация в пространстве просто отключилась, а часть мозга, отвечающая за равновесие и понятие окружающей обстановки, отказывалась исправно работать. Углы комнаты были размытыми, а помещение скручивалось в какую-то воронку где центром водоворота являлся он. От такого «великолепного» фокуса разума, стала кружиться голова и разболелась пуще прежнего. Если бы он встал на ноги, то его непременно бы стало шатать в разные стороны, и в конечном счёте он упал обратно на пол.       Со временем, Осаму постепенно стал понимать, что он падает в какую-то бездну. Мягкая, тягучая тьма постепенно окутывала его со всех сторон, будто мягкий кокон, тем самым топя, перекрывая воздух. Детектив прекрасно понимал, что этого всего нет, и он сейчас просто сидит где-нибудь и пытается придти в себя. Ему почему-то стало по-настоящему страшно, ощутив то, что он куда-то падает на дно чего-то очень глубокого, медленно погружаясь в вязкую и темную лужу своих грехов, оно затягивает словно болото, всë сильнее и сильнее, хватает и тащит вниз, и уже навряд ли отпустит свою жертву, угодившую в еë сети. Дазай мог бы сопротивляться этой бездне и как то пытаться выбраться из нее, но он почему-то не делал этого, а лишь повиновался и по прежнему тонул. Тьма уже полностью его поглотила. Сердце буквально замерло, а ладони заметно вспотели, было боязно даже пошевелиться боясь что что то пойдёт не так. Хотя Осаму прекрасно понимал, что это всего лишь его больной разум пытается с ним сыграть злую шутку или же показать все происходящее, но увы ощущения довольно острые и более восприимчивые, словно так оно и есть, и не верить им трудно, это все равно что противоречить самому себе. Но неужели ему, грозе преступного мира, стало страшно от галлюцинаций? Человеку, который само воплощение страха, и только от присутствия этого человека начинаешь жалеть, что родился на свет. Но такое случалось раньше, и того Дазая можно увидеть очень редко. Мало того, что он раньше внушал страх, он ещё сам лично испытал и прочувствовал на себе всю неблагосклонность жизни и судьбы. И после всего того, что он пережил, всё ещë чувствует испуг? Да не один человек, даже который не видел его самого и не сталкивался с ним, но знал о его сущности только по поступкам: зальется смехом, и не будет верить до последнего, что такое бывает. А ведь это чистая правда, а над правдой смеяться довольно глупо. Да, Осаму был кровожадным мафиозником, не жалеющим никого, но ведь это было давно и неразумно судить человека по его старым поступкам и действиям. Но я не говорю о том, что теперь того Дазая Осаму нет в живых, он существует и будет существовать, правда на время залёг на дно, оставляя после себя ели уловимую нотку того безжалостного безумия. (прим. автора: что-то меня не туда занесло немножко.)       Ощущение того, что он утопает в густой жиже, как волна, внезапно нахлынула, серая с ног и закружила в своем течение, но в скорее выбросила на берег, стала отступать, оставляя после себя только лëгкий осадок, но восприятие окружения все ещë не встало на свои места, и голова также кружилась, разве что уже не раскалывалась на две части от боли, и по ощущениям была вполне нормального размера. Разлепив глаза, сложно было понять, где он сейчас находится. Всë было покрыто густой белой дымкой, и только откуда-то сверху доносился белый свет, но всë же, понимание того, что он сейчас находится у себя дома немного успокаивало, и мысль что его похитила мафия в ту же минуту отпала.       Моргнув пару раз, взгляд можно было сфокусировать, но только ненадолго, так как чёткость почти сразу пропадала и все оставалось неизменно. Повертев головой в разные стороны, стараясь наладить зрение, он смог наконец-то разглядеть свою родную кухню. Теперь он хотя бы похож на живого человека, а не на полуживую рыбу, выброшенную на берег и ждущая своей скорой кончины. Посмотрев за плечо в надежде увидеть на столе пустую бутылку спиртного, которая и послужила столь неприятному пробуждению, он он ничего не увидел, кроме двух тарелок с уже заверенными гудзе и брошенный вилок в сторону. Его мутные глаза значительно расширились от увиденного. Неужели он кого то притащил к себе домой? Это уж наврятли, должно быть более логичное объяснения всему этому.        Вернув голову в исходное положение, он моргнул пару раз, уставившись на стену перед собой, не понимая почему он вообще здесь сидит. Неужели у него настолько сильно отшибло память, что он не может вспомнить ни грамма из произошедшего семь часов назад? На самом деле Осаму точно не знал сколько он здесь просидел, но довольно долго точно.       Затылок сильно болел, а шея ныла от неудобного и долгого положения . Даже не подумав о том, что стоит окончательно придти в себя, шатен встал на ноги. Опираясь рукой о стол, он попытался подняться, но увы не смог, тело было очень слабое от недосыпа и отсутствия нормального питания, однако упëртости у него предостаточно, и наверное благодаря ей, он резко встал в полный рост. но простоял он так не долго. Рука, под весом навалившегося на неё тела, задрожала, что даже через бинты можно было увидеть выпуклые венки и соскользнула с угла стола, а ослабившие ноги тут же подкосились, от чего хозяин квартиры с непонятным шипением и еле слышными ругательствами плюхнулся обратно, сильно ударяясь копчиком о пол, тут же не понятно скривив лицо и сведя брови, от неприятной боли. Через несколько минут, он повторил действия, но также неудачно. «Такими темпами я себе точно копчик отобью.» — Подумал про себя шатен и стукнул кулаком о плитку, рыкнув что-то невнятное себе под носо, пустил голову, от чего челка закрыла его глаза. Через удар он попытался выплеснуть не только досаду на то что не может подняться, но и всю злобу, которая в нем накопилось за это время. Он злился на самого себя, злился на свою беспомощность и на то, что до такого состояния его довела одна особа, может быть и вовсе не человек, что он от удара не может нормально встать или мыслить. Раньше, в юные годы, для него такой удар был вполне обыденным, и он даже глазом не моргнул, что уж говорить о потери сознания. Возможно, виновата та персона, которая приходит к нему почти каждый день и выжимает из него все соки, благодаря которой он уже забыл когда в последний раз нормально высыпался. Она сводит его с ума и скоро полностью завладеет его рассудком. Или же ее вины здесь нет? Да и он даже как-то свыкся с ее компанией, и будет не по себе если она его не навестит, хоть ее отсутствие как маленький праздник, но без ее компании не привычно.       Неужели и вправду годы берут свое, и он уже не будет таким отважным мальчишкой, идущим на любые проказы ради своего удовольствия? Да нет, ему еще далеко до пенсии и выбывания из бурлящей жизни, которая так любит ему подсовывать разные приглашения на бал, где присутствует госпожа смерть и не только она. Как же он может не принять такое важное сообщение? Он даже не в силах отказать такой важной персоне как жизнь, и вежливо принимает все ее письма, глубоко поклонившись. Хотя мог отказаться и жить в свое удовольствие, а не кружится в вальсе со смертью и веселиться с ней на пару. Она стала его излюбленной партнёршей среди остальных. Он, наверное, единственный смертный, который удосужился звания «любимчика» жизни, раз она его зовет на этот светский праздник, или же он единственный кто не боится быть в центре внимания среди столь важных и опасных особ, которым ничего не стоит одним только взглядом лишить его пульса, а после красиво уйти и только на последок обернувшись, перед тем как скрыться из виду. (Прим. ред. : пиздец автор закрутил.)       Собравшись с силами, он попытался встать заново. На удивление, рука не соскользнула со стола, схватившись пальцами за его угол. Осаму поднялся вновь, и после небольшой передышки держался ровно, напоминая человека, опирающегося на трость, только вместо палки был стол. Простояв так примерно минуту, ловя равновесие и концентрируя всю оставшуюся силу в ногах, он вытянул свободную руку вперёд, пытаясь дотянуться до стены напротив, а от туда по стенке направиться в ванную, и как следует освежиться, и желательно вспомнить из-за чего так сильно получил по голове. К сожалению, рука не дотягивалась до стены даже кончиками пальцев но расстояние между ними оставалось всего каких-то пару сантиметров, поэтому пришлось покинуть временную опору.       Дазай был похож на инвалида, у которого отказали ноги, только вот коляска куда-то подевалась, а его оставили одного на произвол судьбы, беспомощного и без средств передвижения. Сделав небольшой шажок, даже не отрывая ступню от пола, рука уперлась ладонью в стену. Чтож, теперь можно просто аккуратно переставлять ноги все ближе приближаясь к стене, раз есть хоть опора,. Мальками шажками он дошел до стенки, резко столкнувшись с ней, упираясь в нее ладонями и грудью, но не прошло и минуты, как он уже стоял боком к стене, одной рукой держась за нее. Теперь он уже шел более уверенно переставляя ноги, которые немного дрожали, но двигались верно, такими медленными темпами, паралельно вместе с ногами двигая руку, он направлялся в ванную.       Холодная вода в лицо освежала и бодрила, скатываясь маленькими капельками со лба и скул, скапливаясь на кончике носа и подбородка. Вода, словно острая игла, кольнула на пару секунду, отвлекая лёгкой, но ощутимой болью, вырывая из вечного потока мыслей, которые стремительно засасывали его в водоворот. Руки дрожали, от навалившегося на них веса тела, опираясь на раковину. Конец бинта на правом запястье свисал лентой, чуть не доставая до пола, открывая взору тысячи порезов на внутренней стороне руки до сгиба локтя. Некоторые из них уже давно зажили и оставили после себя слегка выпуклые белые полосы, а на некоторых, совсем свежих порезах просвечиваются крупицы застывшей крови и красноватый кожи вокруг них. Вот-вот, и бинт совсем размотается, показывая всю руку полностью и упадет на кафель, свернувшись, словно белая, плоская змея.       Опущенная голова вжалась в плечи, каштановые патлы, торчащие в разные стороны и завивающиеся на концах, закрыли глаза, а половину лица скрыли в тени, прилипая ко лбу и вискам от воды. Было душно и одновременно жарко, щёки и все лицо сильно горело, стремительно краснея. Казалось, что они скоро загорятся настоящим пламенем, этот жар можно было сравнить с языками огня, касающиеся его лица, опаляя своими плавными кончиками. Холодная вода уже не спасала, лишь немного охлаждала, но только на несколько секунд, словно тут же испарялась, как только попадала на горячею кожу. Жар не распространялся по всему телу, но Дазаю казалось, что его облили кипятком, от чего горит все тело и он до того раскален, что от него струились тонкие ленты пара. Спасали лишь ступни ног, стоящие на холодном кафеле, они немного освежали, но этого было очень мало для того чтобы чувствовать себя комфортно.       Сознание и память постепенно стали возвращаться к своему владельцу, начиная медленно прояснять события вечера, будто включили старый световой проектор в кромешной тьме, отображающий на стене серые обрывки воспоминаний, а те заедались, иногда отображая черные полоски и порой пропуская кадры. А сколько он вообще там провалялся, сутки или же больше? «Мдам, видно надо будет попить таблетки для памяти.» — Перед глазами мелькали размытые картинки событий, а в них рыжий гном, который тихо (что очень удивительно) сидит на его кухне, и они как в старые добрые времена кушают пельмешки, и не о чем не заботясь, тихо наслаждаются обществом сидящего напротив человека. Но что-то резко переклинило, словно пропал какой-то кадр, и вот он уже прижал Чую к стене и… Домогается до него? Да нет, не может быть, это какой то сбой, да? Это всего лишь очередной фокус его сознание с воображением решили над ним хорошенько посмеяться? Или же… это все чистая правда и все так и было на самом деле. Чуя в панике следует инстинкту самосохранения и отталкивает от себя Осаму, не понимая что нашло на его старого приятеля. Нет, Чуя конечно знал, что Дазай на редкость отбитый, но чтобы так резко без повода лезть к нему… такого ещё не было за всю их Совместную историю. Через несколько мгновений Дазай ударяется затылком о угол стола, от чего голова опустилась словно безжизненная, касаясь подбородком груди. Всё же это была правда, которую так хотелось отрицать и не верить в неё до последнего, ведь он, как настоящий зверь, не умеющий нормально сдерживать себя и свое вожделение, кидается на своего друга, который доверял ему свою жизнь и надеялся на него, как попавшись в бурю человек уповает на бочку, в которой чудом оказался, и надеется, что волна выбросит эту бочку на сушу.       Для Чуи, Дазай был как верный товарищ, но для Дазая, Чуя был не просто другом, готовым всегда помочь и даже пожертвовать собственной жизнью, и сколько бы шляпник не отрицал, то что дорожит скумбрией, для Дазая он всегда останется самым верным другом, представляя собой лучик солнца, снизошедшего к нему, в его мрачную лочугу, но увы, он сам его от себя отогнал, оставаясь в компании с тягучей тьмой и собственными будоражащими мыслями, которые вот-вот сведут его с ума, и сокровенное желание Осаму наконец исполнится, в виде прибыли для какого нибудь гробовщика. — Какой же… Какой же я дурак, — с лëгкой насмежкой проговрил Осаму, чуть качнув головой в сторону. — Ты только это понял? — Донеслось откуда-то сверху над головой шатена со стены напротив него, где находилось зеркало. Подняв голову с полу-пьяными прикрытыми глазами, в которых разлился светлый каштан, будто его только что пробудили после сладкого сна и облили водой, отчего по лицу стекали капли влаги. В зеркале на против него, откуда и донеслась чья-то речь, не было отражения Дазая, точнее да, это был Осаму, те же каштановые волосы, незакрытая одеждой кожа покрытая бинтами, только по этим марлевым повязкам можно было с точностью сказать, что это и есть Дазай. Но вот только отражение не повторило его позу. Да, в зеркале был Дазай Осаму, только какой-то другой, намного моложе, тот Дазай, который ещë был частью мафии и не ценил абсолютно ничего. Дазай в зеркале облокотился о его раму и скрестил руки на груди, свысока смотря одним единственным глазом, чуть прищурив его, сверка жёлтым бисером, надменно улыбаясь, приподняв кончик губ. — Опять ты, — раздраженно ответил Осаму, немного скалясь, — Тебя сюда не звали, проваливай, — он разговаривал с собственным отражением, медленно чеканя каждое слово сквозь зубы, чуть ли не рыча, передавая через слова всю ненависть и злость, которую питал к тому, кто сейчас стоит над его душой и нагло улыбается. Была бы его воля, он бы давно стëр этого подлеца с лица земли, но сколько бы он не старался бить эти чёртовы зеркала и не спать неделями (потому что он доставал его даже во снах) все равно этот гадëныш был на шаг впереди него. Даже когда он его не видел не во снах и не в место своего отражения, он постоянно мерещился ему. Дазай не мог спокойно ходить по дому или выходить на улицу, зная то что на него постоянно пялятся, изучая каждую складочку одежды, каждую морщинку и волосок, нигде не было покоя, он везде его доставал и сводил с ума своим присутствием. В ответ на столь смелую и дерзкую просьбу уйти, отражение только залилось звонким смехом, чуть запрокинув голову. Этот смех пугал, он был слишком наигранным и невыносимым, слишком громким и звонким, от него хочется закрыть уши и убежать от него куда подальше. Но если бы Осаму так сделал, то его бы точно преследовали всю оставшуюся жизнь глупые насмешки и подколы этого отражения, которое бы при каждом удобном и не удобном случае напоминал ему о том, что он испугался какого то смеха и убежал. — Я бы с радостью смылся, как ты меня и просишь, — он успокоился и принял прежнее положение. Он сказал это весьма нежным, и, даже певучим голосом, указывая на себя рукой. Резко перестав смеяться, он состроил самую невинную гримасу, чуть приподняв бровь. Будто он сама невинность и не может даже муху обидеть, что уж говорить о человеке. Это не про него играть на чужих нервах и манипулировать людьми. Вы что! Это его двойник, это не он издевательски насмехался, а он, — Ты сам мне надоел со своей тупостью и зверским отношениям к другим, — на его лице опять воцарилась нахальная улыбка, что так сильно бесит, только теперь было видно кусочек ряда зубов, это походило на усмешку, а глаз не прикрытый тонким слоем бинтов сощурился, оставалось видно только небольшую темную щелку зрачка, — что сам прогнал лучшего друга, который спустя столько лет доверился тебе и почти простил ту обиду которую держал на тебя с тех пор как ты покинул ряды мафии и стал другим.       Ох, эти слова, тем более звучащие из его уст, были невыносимы и больны для детектива, они тупым, ржавым лезвием медленно проходись по коже оставляя после себя жгучую боль, а участок где только что прошлось лезвие, и из которого уже лилась кровь не большим ручьем, окрашивая почти все предплечье в алый, горел адским пламенем и сильно чесался, до такой степени, что хотелось разодрать кожу до мяса (если не до костей), не обращая внимание на кровоточащий порез, и на то что красная жидкость зальет почти весь дом, и все его тело будет пропитано в ней, — Но увы видно тебя уже нечего не исправит… — он выдержал небольшую паузу, снова скрестив руки на груди, и немного наклонил корпус вперёд нежно и даже как то растянуто четко произнося каждое слово, от чего становилось просто невыносимо, — ты конечно и дальше можешь играть роль добродушного простачка, которому на всех и вся плевать, но ты же не такой, да… Дазай, — после небольшого затишья, совсем маленького, его фамилия звучавшая из его уст можно было воспринять, как самую настоящею угрозу, ли же вызов, от чего становилось не по себе, — тебе же не хватает мафии, не хватает её законов и правил. Ты уже начинаешь гнить изнутри, так и не став добрым детективом. Ты не можешь протянуть долгое время без криков и мольбы о пощаде. Тебе не хватает того доминирования, которое у тебя было, когда ты служил в мафии, - он снова замолчал, создавая небольшую напряжённость, а после продолжил, уже выпрямившись, но по прежнему не меняя положения рук. - Тогда ты был собой, был настоящим Дазаем, а не этим шутом, над которым все смеются и думают, что ты ни на что неспособный лентяй, только и знающий как правильно умереть без боли, — он говорил это ровно и четко, только в нескольких местах, выделяя предлоги, словно ударял по ним молотком, — Каким же жалким ты стал теперь, — с ноткой отчаяния добавил он, — в отличие от того Дазая, которого я знаю. До чего ты опустился, что сидишь целыми днями и ничего не делаешь, когда в тёмном мире мафии во всю бушует жизнь. Зачем ты отказался от того бала, на который тебя так радушно звала сама судьба, вновь предлагая сплесать кадриль с твоей любимой спутницей — смертью? Предлагая вступить в мафию, и вдоволь напиться кровью своих союзников. Дазай слушал внимательно, даже не смея перебивать или поднять голову, вникая почти в каждое его слово, и анализируя интонацию которую он использует. Видимо этому отражению надоело всё к чертям, и наконец решил не подкалывать колючими словами, а всё высказать на прямую, и конечно же добавить чуточку издёвки и его фирменного искушения, не показывая свою злость и агрессию. Он слушал, слушал, слушал этот противный треск, похожий на слова какой то бабки, осуждающая его за решения, которые он уже принял, и решает за него как ему жить лучше, и конечно же их любимое: «Раньше было лучше». -Только вспомни, как о тебе говорили тогда, ты был вторым боссом мафии. Тебя не то что уважали больше самого Огая, тебя по настоящему боялись, ты был грозой всей Йокогамы. У тебя было всё, о чём только можно было мечтать: любимая работа, высокая должность, море денег и отпадный Чуя, который сам был как ходячие золото, он не подпускал к себе не одного альфу, а тот кто только положил на него глаз, сразу же лишал яиц, и тебе он по истине отдался и доверился, ну ты все это променял на какое то жалкое агенство, которое целыми днями только и делают, что пишут отчёты и гоняют чаи. Неужели к этому ты стремился всю свою жизнь начиная с 13 лет? — он говорил это мягко, шепотом в некоторых местах, задевая работу и Чую, яро искушая и пытаясь соблазнить на необдуманные поступки, — признай уже, что ты так и остался зверем жаждущим только секса, особенно с Чуей. Только вспомни как хорошо вы проводили ночь вместе, как он сладостно стонал под тобой, прося всё жестче и сильнее, не останавливаясь, с новой интенсивностью вдалбливая его в кровать, от чего та скрипела, а ты чуть не сломал ему ребра. Вы ведь даже не боялись показывать свои чувства, в открытую сосались где то в укромном углу мафии и никто не смел вам перечить, уж очень жизнь была дорога.       Отражение в зеркале играла свою роль змея искусителя, говоря сладостными речами и завлекая за собой. Дазай почти не обращал внимание на его речи, способные затуманить мышление и забить голову совсем не тем чем надо, выбить из колен равновесие, постепенно сводя с ума. Он может так замутнить чью то голову, что даже не замечишь собственные мысли о том, что ты полное ничтожество, недостойное жить. Но Дазай не был бы им, если бы не знал заранее, или хотя бы не догадывался о истинной цели этих манящих речей, ведь двойник уже не первый раз пытается его допечь, но у шатена на такие фокусы давненько, еще со времен мафии, выработался иммунитет. А занизить его самооценку не так уж и просто, если он конечно сам не осознает, что он та еще гнида и не примет это как должное. Такое с ним было только один раз, когда он винил себя за смерть Одасаку, тогда для него были поистине тяжкие времена, и вспоминать о них он крайне не хочет, и это пожалуй единственный случай за всю его жизнь когда он кардинально изменился и стал абсолютно другим человеком. А если кто-то и будет давить на его достоинства, приводить весомые факты, доказывающие, что он самое настоящие чмо, пусть хоть официальное заявление напишет, гласящие о его недостатках и пороках, а потом на лоб ему приклеит, чтобы все знали и показывали на него пальцем, говоря одно и тоже «Ля ты крыса… И как таких земля вообще носит?.. У него совсем нет души и сердца» то Осаму на такие действия просто пошлёт всех нахуй со словами: «Это моя жизнь и нечего туда лезть, а раз так весело высмеивать чужие поступки, то высмеивайте лучше свои. Слабо что ли? Не может же быть человек без изъянов, тем более у каждого человека личные преставления о мире и угодить каждому не возможно, поэтому отъебитесь.» и не будет ничего в себе менять, ему и так прекрасно живется со своими загонами и добавлять к ним еще и самооценку не очень то и хочется, довольно глупо заботятся о мнении других, это им не нравится, но не как не ему.       Но кому же понадобилось, чтобы он сошел с ума, неужели это все его больная фантазия? И именно она воссоздала его молодую версию, чтобы он ему делал мозги почти каждый день, а когда день еще плюс и не задался то это блин в доску надоедает, когда постоянно говорит: «Какое ты ничтожество, ты не достоин жить.» ДОСТАЛО! Что-то мало верится, что это психическое расстройство он еще ого-го. Или же все-таки кто-то очень сильно хочет его смерти (в принципе он сам того хочет, но не стал бы это делать умно в такой форме) или вывести из строя? Если учитывать то, что Дазай и так относится к людям из ряда вон выходящих, то зачем же его тогда доламывать? Никому пока не неизвестно, но видно, кареглазый кому-то прилично насолил, раз кто-то требует стереть его с лица земли и исполнить давнюю мечту. Неужели старина мафия? Точнее её босс, больше напоминающий старого дряхлого ворона, с которого сыпятся перья, оставляя чёрную дорожку. И как эту пожилую птицу не растерзала кошка или не съел пес... Пока двойник выговаривал всё, что о нём мог думать, Осаму только сильнее и сильнее с каждым новым предложением сжимал в своих руках край раковины, от чего костяшки пальцем немного побелели, а ряды зубов скрипели, чуть терясь друг о друга. Он был невероятно на него зол, до такой степени что с радостью вмазал бы ему прямо в лицо. Впрочем зачем копошиться? Он бы его уже давно убил его, как только он появился бы в его жизни, умело всадив пули прямо в его открывшейся рот, который только и знает, что впускать в эту жизнь долю яда. Кстати, можно будет попробовать. Только навряд ли это сработает, если от хорошего и сильного удрала, направленного прямо в челюсть, на нем не осталось не одной царапинки, он даже не зажмурил глаза, только рассмеялся на прощание перед тем, как распасться на кусочки, а на руках Осаму появились новые ссадины и множество мелких порезов от разбитого зеркала.       Но всё же, из всего того, что ему наговорил этот мелюзга, Дазай извлек одну простую истину, частично с ним соглашаясь. Ему не хватает мафии, ему не хватает Чуи и всего того, что с ними происходило, он это понял довольно давно, но не до конца осознавал, как этот рыжик кардинально менял его жизнь, а когда он появился на долю мгновения, то он его упустил и возможно такого звёздного шанса больше не будет. Оборвалась красная нить, связывающая их мизинцы. Раньше эта самая нить сковывала их так крепко, что между ними не оставалось ни миллиметра, и как бы они не старались, она их никуда не пускала, лишь всё сильнее и сильнее прижимая к груди напарника. Но со временем она становилась слабее и постепенно развязывалась, пока не осталось на кончике мизинце каждого но даже тогда, она все-таки была между ними, пусть и на очень далеком растоянии но все же была и так же связывала их, но сейчас… нет даже и ее. Маловероятно удастся ее вновь как то склеить, если не разорвать ее еще больше.       Хотелось снова рваться в бой, колошматя людей направо и налево, оставляя после себя кровавую дорожку из трупов, при этом безумно улыбаясь и оголяя белый ряд зубов, не обращая внимания на то, что на его щеку отлетели мелкие брызги чужой крови, а его широко раскрытые глаза сверкали всеми оттенками красного, напоминающие алый огонь, лаская языками пламени зрачок. Если поймать его взгляд в момент кровавой расправы, то можно увидеть настоящую преисподнюю, как кипят котлы и мучаются люди, крича не своим криком о помощи, а демоны на подобие ему насмехаются над бедными душами, пронзая вилами и кидая в огромный огненный столб. От чьего ужасающего взгляда становится не по себе, по спине пробегается стая мурашек, принося за собой лёгкий холодок, вздымая меленькие волоски на теле, с виска скатывается мелкая крупица пота, а на лбу появилась легкая испарина, выдавая страх. И тогда ты понимаешь, что перед тобой не просто человек, сам посланник дьявола, пришедший по твою душу. Нет, два посланника, а если они объединятся в единое целое, в одну большую и могущественную сущность, то они уже будут не просто подростками связавшиеся с криминальным миром, они будут настоящим армагеддоном, дитём владыки сатаны, сея в этом мире хаос, смерть и разрушиния, что собственно они и делали почти каждый день. Он скучал по этому, неимоверно скучал, ему до безумия не хватает тех времен, той атмосферы которая осталась только болючим воспоминанием, где-то в районе груди, вот она тоска. Самая настоящая тоска по прошлому. Ведь так хочется вернуть все это - вернуться в мафию и снова заняться тёмными делишками, достаточно просто прогуляться по тёмным коридорам, вспомнить как по этим самым коридорам бегали его подчиненные, как самые настоящие жалкие крысы, боящиеся его гнева. Хотя нет, его они уважали за то, что он в 16 лет стал главой исполкома, а вот Чую они по настоящему боялись, потому что если этого рыжика разозлить или же не точно выполнять приказы, то всё здание просто взлетит на воздух.       Так же хочется увидеть как выросло и поменялось новое поколение. Кью наверное хорошо подрос и изменился, немало времени прошло с тех пор, как они его выпусти в мир. Хочется узнать, а он его ещё помнит? Как он играл с ним, учил жизненным советам и азами владения оружием. Вот только для него оружие не очень то и важно, ему больше идет роль милого мальчика, живущего в своих детских мечтах, в испорченных мечтах, напоминающие страну чудес, точнее ее обратную сторону, но даже со свои безумным и ужасным миром поглотившего его полностью, он все равно остается тем самым маленьким и милым мальчиком с которым и дальше хочется запускать воздушного змея. Ему сейчас наверное около 16, самый опасный и безбашенный возраст, особенно для таких как Кью. Ох, не сладко приходится Мори с ним. И да, этот зазеркалец прав, ему надоело играть роль простого дурака в агентстве, где нечего интересного не происходит и свои умения даже применить толком негде. Да, он обещал Одосаку, и до сих пор гниет с той мыслью, что если он вновь вернется в мафию, то предаст лучшего друга даже после его смерти. Это наверное единственное, что осталось в нем светлое и здравое среде всего того порочного, что накопилось в его душе, и он не хочет убивать этот единственный светлый лучик своим эгоизмом, который не хило ему подпортил жизнь. — А знаешь, — послышался чуть хриплый голос Дазая, приподнявшего голову и смотря на своего двойника из подо лба, его глаза поблескивали от воды и белого света лампы сверху, а по лицу скатывались капли воды, они разбивались о поверхность раковины падая с носа и подбородка, — Частично ты прав. Да, мне не хватает мафии, не хватает Чуи, не хватает того удовольствия которое мне предавали убийства, — он наконец выпрямился, чуть прогнувшись в спине придерживая руками поясницу. — пусть я по твоему и дурак. Но это только твое мнение, а как раз твое, то мнение меня абсолютно не интересует, — он вернулся в исходное положение чуть сгорбившись и расслабившись, — и по своему ужасному поступку я тоже понял, что обидел Чую, не маленький что бы мне объяснять мои же ошибки. Что ж раз обидел, то придется к нему наведаться и извиниться. — Спешу тебя расстроить, Ромео, он тебя пошлет куда подальше, что потом месяца два уже ходить не сможешь, — зазеркалец так и стоял скрестив руки, скептически наблюдая за действиями шатена, чуть подняв бровь, пусть не было видно второй брови, которая явно опустилась, но понять по тону в голосе вполне можно было понять его недопонимание. Шатен в свою очередь подошел к ванной и нагнулся, чтобы закрыть дырку для слива и включил холодную воду на полную, так что кран немного захрипел, а потом с неким грохотом неожиданно хлынул сильный напор воды. — Чтож, я его обрадую — он разогнулся и обернулся чтобы видеть того, с кем сейчас разговаривает. Хотя, если бы в ванной был еще какой-то посторонний человек, то он бы счёл Дазая за самого настоящего психа, который разговаривает сам с собой. –Я же от туда, а посылать меня обратно домой не считается оскорблением.