По творчеству Тайгеты (основное "Изуна. Хроники лунной химе" и побочные.

Кайо - шиноби. Во-первых, а во-вторых, Учиха и потом уже Кайо. Он, по крайней мере, надеется. Он даже склонен считать, что прав, иначе не выдержал бы... все это. Гибель (почти), свою и всего отряда. Будущее, страшное и одинокое, где от клана осталось двое, да добавились он с отрядом. Химе, очнувшаяся раньше и без них, пробудившая какой-то особо извращенный мангеке, чуть не утянувший ее в невесть какие дали (Кайо до сих пор помнит продравший морозец от дыры в самой ткани мира, куда химе с любопытством сунулась (и он позволил ей заглянуть), и чуть не ушла полностью. Кайо бы тоже ушел, если бы не инстинкт, взвывший: "нельзя!", заставивший его отпрыгнуть, невесть как оттащив и химе Изуну. Он наложил ей на глаза повязку, наврав что-то про повреждения и традиции, только бы не ушла в эту жуткую, затягивающую дыру. Она хотела, он видит, до сих пор хочет. Кайо учит ее слепому бою, заставляет развивать сенсорику до предела, только бы не давать ей активировать глаза. Он уверен, что своим мангеке она видит что-то ему недоступное, что-то, что может ее забрать себе. Он не готов делиться осколками своего дома ни с кем. Даже с судьбой. Кайо - шиноби Конохи и Учиха, и ему страшно от осознания, насколько в этом времени не сочетаются эти понятия. У Конохи - нет Учиха, ни одного, официально, по крайней мере. Кайо послушно молчит и одергивает сокомандников, внезапно ставших единственной его семьей: тише, не провоцируйте. Когда химе, его Изуна-химе, хрупкое воплощение клана, обнаруживается среди нукенинов, Кайо истерично смеется: чего он ждал? Химе как всегда, в чем-то до ужаса глупа, а в чем-то и проницательна сверх меры. Она нашла целых трех Учиха, и, конечно же, присоединилась к ним. Кайо вспоминает шепотки в клане, что первым словом Изуны было "шаринган". Быть может, и правда - воплощение? Вот и тянет - к Учиха. Вот и мечется в попытках собрать всех в одно место, вокруг себя, рожденной быть живым камоном клана. Кайо видит ужасающие масштабы войны и молится: ками помоги! У него жмень осколков, да химе, эдакая рама от разбившегося зеркала (Кайо до сих пор поверить не может, насколько дешевы стали зеркала, но его драгоценное зеркало собрано из людей, он вспоминает Кагами-сама * и хочет плакать). Кайо чувствует, война не оставит никого, а знамя - Изуна слепа и готова идти за Мадарой хоть к Шинигами в пасть. И тащит их следом. Изуна - его знамя, на каком бы древке оно не висело, на нем все еще изображен учива. Она почти не меняется, даже, к стыду своему, Кайо не замечает этого сразу. Просто проснувшаяся любовь к старым приемам боя, да она и раньше не пренебрегала, просто искренняя совершенно привязанность к "самому ужасающему шиноби", так и раньше она была не менее искренней. Подумать только, много лет их химе общалась с отступником и никто не узнал. У Изуны усталый, словно пылью припорошенный взгляд и широкая злая ухмылка. И что-то надрывно-виноватое, словно общее преступление. В ней. В Мадаре. И в Нидайме, как ни странно. В краткое перемирие они даже держатся вместе, словно и сами не замечая. Кайо бы не обратил внимания, если бы сам не поступал так же (Учиха должны держаться вместе), и не заметил настырно маячащего Сенджу. Тоже слегка виноватого. Кайо чувствует, но не верит, да кто в своем уме поверит в такое? Впрочем, чем помнящая реинкарнация хуже ожившего мертвеца? (Потом Кайо узнает, от самой Изуны, что вспомнила она как раз потому, что Изуну-сама пытались возродить и душа ее чуть не покинула тело. Кайо как никогда желает, чтобы Нидайме, внезапно оказавшийся автором изуверской техники, вдруг стал смертен). Когда вдруг выясняется, что Изуна - наполовину Сенджу, почему-то первым ржать начинает Мадара, от души, даже слезы утирал. Изуна таращится и пытается выяснить, что же в этом нового? Она, мол, с младенчества знала, кто ее отец, а что? И пальцем показывает на шокированного Нидайме. Потом ее лицо озаряется вдруг пониманием, и тоже начинает совершенно не по-девичьи, с постаныванием, хохотать, повиснув на грозе мира шиноби. Кайо понимает, что все от нервов, но нельзя же так... и ухмыляется: действительно ведь иронично - быть отцом собственноручно убитого врага.