Случайные жертвы стихийных порывов

По ногам протягивает теплый воздух. Обволакивает ступни. Чу Ваньнин при посадке в такси сразу попросил включить обогрев, потому что иначе подхватить простуду в такую обманчивую погоду не составило бы большого труда. Мо Жань… Да, теперь у альфы в сознании Чу Ваньнина появилось имя. Более или менее реальное. Имя, с которым можно ассоциировать внешние данные, голос, беспринципность. Так вот, Мо Жань перед поездкой спросил, куда ему лучше сесть. Получив ответ, не стал спорить. И в итоге даже прислушался. Действительно сел на переднее сидение, за что омега в глубине души испытывает безмерную благодарность. За окном пролетают широкие улицы, дома, магазины и питейные заведения с неоновыми вывесками, цвет которых различается даже через тонированные стекла. *** (Полчаса назад) — А теперь можно я задам вопрос? — Мо Жань скашивает взгляд и наблюдает за НИМ, идущим по правую руку. Обязательно было после того, как ОН разлил свой треклятый чай, подниматься сильному ветру? Закон подлости в действии! Сильный ветер плюс близость воды — гремучая смесь. САМ вон идет теперь мерзнет. Зуб на зуб не попадает, зато вещи дизайнерские. Шмотки дизайнерские, а руки кривые. ОН, в подтверждение мыслей Мо Жаня, зябко кутается в пальто, натягивая шарфик-косынку повыше: — Спрашивайте. Бросает так, между прочим. Как будто не слушает, но отвечает правильно. Это бесит. Царапает ржавым гвоздем в извилинах мозга. Новый порыв ветра пронизывает до костей. Последние отголоски ушедшей зимы. Мо Жань дует на продрогшие пальцы и начинает: — Вы сегодня гораздо приветливей, чем раньше. Вы стали мне больше доверять или есть какие-то другие причины столь резкой перемены? ОН не выглядит тридцатилетним. Как ни пытается Мо Жань искать признаки, выдающие возраст — не находит. Нет даже ни одной лишней мимической морщинки, за которую можно было бы зацепиться взглядом и позлорадствовать. Ничего нет. Пока не открывает рот, выглядит точь-в-точь как ровесники Мо Жаня. Сколько у них разница? Лет девять? ОН пьет кровь девственников? Нет. Скорее всего, в криогенной камере ночует. Это бы и холод, исходящий от НЕГО, объясняло, и бледность кожи. Белая кожа — писк моды среди представителей слабого статуса, никто не спорит. Но одно дело краситься, придавая себе искусственную бледность для выхода в публичное место, другое — краситься, чтобы хоть немного стать похожим на живого человека. — Мой психолог посоветовал чаще выходить из зоны комфорта, такой ответ вас устроит? Альфа не может не признаться даже самому себе, что напускная вежливость, граничащая с интонацией презрения, которой обычно посылают на все четыре стороны, бодрит. Подстегивает к дальнейшим действиям. Перед этим, правда, переборов желание устроить геноцид ЕМУ подобных, но это уже мелочи. Есть что-то… В НЕМ есть что-то… Мо Жань заведомо ненавидит это «что-то», но почему-то пугающе-манящее желание узнать все ярче расцветает в душе. — Отличный у вас мозгоправ, хочу отметить. Не дадите номерок? Поблагодарю от всего сердца. — Не утруждайтесь. Не хватает еще, чтобы вы звонили ночью и ему. Мо Жань чувствует себя запертым в лабиринте. Сначала долго плутаешь по темным, пропахшим плесенью коридорам, потом вроде и находишь спасение — выход, а он оказывается заколочен. Альфа смотрит, как ОН опускает голову, пытаясь скрыть едва тронувшую губы полуулыбку. Через секунду она потухает. Будто и не было. Будто показалось. Черт. Мо Жань готов избить себя, восклицая: Соберись, тряпка! Ты не можешь покупаться на такие дешевые провокации. Он ни в чем не уверен. Это раздирает изнутри. Он путается. Путается в том, что еще вчера казалось аксиомой, не требующей доказательства. Это вымораживает. Загоняет в тупик. — Знаете, а я предполагал, что вы прибегаете к помощи специалистов. С вашей работой такое неудивительно: терпеть каждый день множество моральных уродов и не терять лицо при общении с ними… Я слышал, вы еще и преподаете с недавних пор. Тоже своеобразный выход из зоны комфорта? Мо Жань звучит как человек, который катастрофически спокоен: произойди взрыв за спиной, он бы не обернулся. Проблема в том, что взрывы происходят внутри него. В грудной клетке. Раскорчевывает ребра, разрывает сердечную мышцу, стирает в прах легкие. Хочется курить, даже не так — дымить, как паровоз, самые забористые сигареты, чтобы болело физически. Чтобы отвлекало, переводило стрелки. ОН молчит пару секунд, потом приподнимает рукав пальто и, перебирая пальцами золотые листики лозы браслета на запястье, отвечает: — Скорее, заменил «моральных уродов» на студентов. Съемки нового сезона отложили и, так как меня давно приглашали поработать в вузе, я решил, почему бы и нет, раз освободилось время. ОН нервничает. Мо Жань своими недавними действиями выбил ЕГО из колеи. Только он рассчитывал на более бурную реакцию. Удар. Крик. Хоть что-то, что отрезвило бы Этого достопочтенного. А он получил… Ничего из того, что запланировал. Только промокшие ноги разве что. — И как оно? Много молодых поклонников? Сам знает, что много. Тут и там в группах или беседах видит восторженные отзывы и хвалебные оды от студентов всех статусов. Кто-то хочет видеть ЕГО научным руководителем или работодателем, кто-то хочет стать таким, как ОН, кто-то просто хочет… Что далеко ходить, Наньгун Сы — прогульщик в восьмом поколении, человек, которого на первых парах никто никогда не видел, взахлеб недавно рассказывал оторопевшему Мо Жаню, как ОН охуенно объясняет материал на лекциях и какие нестандартные у НЕГО семинары. — Совру, если скажу, что чрезмерное внимание юных учащихся к моей персоне не напрягает. Сразу оговорюсь: отношения со студентами я считаю недопустимыми. Неэтичными и просто неуместными. Каково же будет твое удивление, когда этот достопочтенный студент тебя трахнет? Мысль странная, новая, но правильная. Нормально ли хотеть выебать ТОГО, кого ненавидишь? ТОГО, кто носит непозволительный запах. ТОГО, кто его недостоин. ТОГО, кому хочешь прокусить шею и выпить до капли всю голубую аристократичную кровь. ТОГО, чью душу хочешь разбить и слизывать вытекающие слезами из глаз осколки. А почему бы нет? Этот достопочтенный волен делать, что хочет. — О, вы предпочитаете постарше? Простите. Вырвалось, — Мо Жань показно стучит себя по губам. — Держусь из последних сил. Внутри наступает затишье. Хочется смеяться. Хохотать что есть сил. ЭТИМ трофеем надо наслаждаться. Растянуть удовольствие. Смаковать. Уничтожить всегда можно, когда надоест. Надо подобраться. Сколько бы сил ни было вложено. А потом уже искать рычаги давления, искать бреши в ЭТОЙ «неприступной» крепости. Так будет интереснее. Так будет азартнее. Этот достопочтенный повеселится на славу. Этот достопочтенный добьется успеха. — Не будем об этом, ладно? Будем, еще как будем, но, так уж и быть, попозже. Думает, а сам мягко отвечает: — Как пожелаете. Не успевает договорить, как осекается, когда вдруг в фокус взгляда попадает смутно знакомая фигура. В метрах двадцати от них. Конечно… Как он мог об этом не подумать… — А за нами давно следят? Вырывается из собственного рта прежде, чем мозг обдумывает дальнейший исход событий. Сердце начинает подозрительно сбоить. Все немного не по плану. — С самого начала. Очевидная истина. Констатация факта. Как будто говорит о погодных условиях на завтрашний день, а не о высоченном телохранителе-афроамериканце. — Вы знали? Как ты, Мо Жань, не знал, вот тут вопросы. Настолько увлекся своей «целью», что позабыл обо всем на свете, даже по сторонам смотреть? — Меня удивляет, что вы только заметили. Это один из охранников моего работодателя. Иногда после подобных праздников к омегам приставляют телохранителей, чтобы представители слабого статуса беспрепятственно вернулись домой. Такие вот корпоративные нормы последних лет. С ума сойти. Мо Жань осознавал, что дядя любит тратить деньги направо и налево, помогая сирым и убогим, но чтобы настолько заморачиваться с безопасностью. Хотя когда денег так много — можешь себе позволить немного поиграть в «защитника». Поднимает руку и пару раз машет из стороны в сторону, привлекая внимание старого знакомого. Ровно точно такое же движение в ответ. — Постойте тут, я на секундочку. Нужно же как-то разгрести сложившуюся ситуацию. Благо решать вопросики придется с хорошим человеком, хоть с этим повезло, был бы кто другой, вот тут проблем бы не обобрался. — Мо Жань! Доносится сзади щекотанием ветра. Альфа не оборачивается. Пусть постоит, померзнет, может, отморозит себе что-нибудь и научится одеваться по погоде. Не манекен в дорогом бутике, все-таки. Приближаясь к «хорошему человеку», Мо Жань улыбается во все тридцать два: — Привет, Ник. Ты как тень, ей-богу, заметил только потому, что узнал. Как жизнь, брат? Гасит в себе желание удариться кулаками, решает лучше этого не делать. Вдруг ОН смотрит. — Путем. Сам как? Так давно тебя не видел — думал, может опять умотал куда-то. Ник всегда говорит на английском с сильным растягиванием гласных. Если бы Мо Жань год не прожил с ним бок о бок в США, то сейчас бы, наверное, с трудом мог понять, что он «исполняет». — Да, как видишь, на Родине, — Мо Жань кивает за спину, — при делах. Давно альфа не практиковал живой английский. Даже в университете-то на языковых парах появлялся исключительно на аттестациях. Стоило один раз показать преподавателю сертификат, и все вопросы о пропусках пропали сами собой. Потому что даже у некоторых из них его не наблюдается. Ник смотрит через плечо Мо Жаня, улыбается: — А у тебя, я смотрю, губа не дура. Его выражение лица такое открытое и жизнерадостное, что диву даешься: он ли все полтора часа по холоду толкался за парочкой «элитных господ». Опа, вот и плавный переход к нужной теме: — Что есть, то есть, — с налетом наигранной гордости в голосе. Так же обычно сообщают о новых покоренных вершинах? — Кстати, об этом. Слушай, такое дело… Ник улыбается еще шире, казалось бы, куда больше, но потенциал этого весельчака безграничен: — Никому пока ничего не говорил. Фоток не делал. Если босс узнает — тебе уши оторвут. И не только уши, — многозначительно помигивает и кивает на ширинку Мо Жаня. — Никки, — альфа не удерживается и все же игриво стукает телохранителя кулаком в плечо. — Ты просто прелесть. Но дело даже не в этом. С легким недоумением: — А в чем еще? — Можешь нас оставить? — а сразу после Мо Жань добавляет с заискивающей ухмылкой: — Знаешь ведь, вознаграждение не заставит себя долго ждать. Ник присвистывает. Протяжно так, с осознанием дела. — Понимаю, брат. Видел уже, как вы миловались. Как ты, правда, в лицо не получил за такие выкрутасы, ума не приложу. Хотя, че греха таить, сам бы воспользовался ситуацией на твоем месте. Я же не против вас, голубков, выпустить на свободу, но загвоздка в том, что мне надо представить отчет начальству. Ник, мое ты солнышко, как же иногда не хватает таких людей рядом. Мо Жань обожает разговоры по делу, не пустую болтовню, а практическую сторону вопроса, то, с чем можно работать: — Что конкретно нужно? Сделаю в лучшем виде. — Про лучший вид я и не сомневаюсь, — хихикает Ник. — А так нужны фотографии, что объект доставлен до дверей подъезда. В его случае — до пропускного пункта. — Не в первый раз провожаешь? Мо Жань оборачивается и смотрит на застывший у парапета силуэт. ОН стоит в свете фонарного столба, окутанный золотистым сиянием. Эстетика. Какая-то неземная. Воздушная. Как прозрачный мотылек, рвущийся к свету, но застывший на полпути к цели. ОН что-то печатает в телефоне. Быстро, одной рукой. Вторую подносит ко рту и через несколько секунд выпускает из губ облачко пара, кажущееся почти что осязаемым на таком расстоянии. Вот тебе на. Не такой и безупречный оказывается ЭТОТ ваш небожитель. Стоит вон парит, как самый настоящий смертный. Наверняка еще затирает потом на каких-то информационных ресурсах о ПП (правильном питании) и ЗОЖ (здоровом образе жизни). Лицемерие в чистом виде. Лицемерие, царапающее потолок нимбом. Лицемерие под личиной «непорочной чистоты». — Да, можно сказать, породнились уже. Только я никак в толк не возьму — он же не твой типаж. Так еще и старше… Не в бровь, а в глаз. Почему-то сразу вспоминаются времена старших классов школы и бакалавриата, когда все юные альфы так и стремились заполучить омег постарше. Прикладывали все возможные усилия, чтобы заработать авторитет. Тогда отношения с взрослыми представителями слабого статуса считались чем-то вроде желанного трофея, чуть ли не обязательным пунктом в резюме уважающего себя альфы, который хочет претендовать на позиции лидера. Мо Жаню это казалось несусветной глупостью. «Чем старше вино, тем оно изысканней», — говорили все последователи церкви любителей «выдержанных омег». Во-первых, Мо Жань разбирался в алкогольных напитках и знал, что даже у вин есть срок годности, и только определенные виды могут храниться больше десятка лет, а, во-вторых, сравнение довольно странное. Ведь дорогой благородный напиток до тебя вряд ли кто-то пробовал, разве что сомелье. С омегами… Ну, мягко говоря, ситуация другая. Чем больше выдержка, тем, скорее всего, больше дегустаторов. Попробовал один, второй, третий, так ничего и не останется. А если ценитель вовремя не находится, то тут уже можно и о качестве товара говорить. — Вкусы меняются, Никки. Мо Жань сам себе поражается. Может, стоило подумать о карьере актера… — В лучшую сторону, должен признать. Одобряю, брат. Вы когда там, у воды, обнюхивались, — думал, дораму без звука смотрю. Чуть за чипсами не побежал. Еле удержался. Ну хоть кто-то был удовлетворен происходящим. — Ладно, беги, а то окоченеет твой кавалер, настрой растеряет. ЭТОТ не окоченеет — лед не может замерзнуть, это ЕГО стихия. Должен плавать как рыба в воде. Правда, по дороге в обратном направлении выясняется, что может. Да еще как может. Может так, что даже на расстоянии видно, как ЕГО тело подрагивает. Подрагивает, но продолжает парить. — Секундочку… — холодно передразнивает ОН последнюю сказанную Мо Жанем фразу. Пытается звучать как обычно хлестко, но зуб на зуб не попадает, поэтому получается неэффектно. Альфу так и подмывает сказать: дубль два, давай по новой. В порозовевших от холода пальцах зажат айфон. На чехле альфа замечает смутно знакомый символ, но рассмотреть полностью не удается, так как девайс быстро исчезает в широком кармане пальто. Остается полагаться исключительно на интуицию. И, если он прав, то можно провернуть одну забавную штуку, чтобы проверить наверняка. Мо Жань, да ты романтик! Чего только не сделаешь ради поставленной перед собой цели. — Не злитесь! — с придыханием, мягко. Приветствуйте, профессиональный актер больших и малых театров — Мо Жань. — Кстати, проблема устранена, теперь я ваш единственный полноправный телохранитель. Должен доставить до дома в целости и сохранности. — Не много ли ты на себя берешь, Мо Жань? Вот это да! С чего бы это? Где напускной официоз? ОН говорит беззлобно, говорит так, будто пробует имя на вкус, хотя произносит не впервые. Снова подносит вейп к обветренным губам, вдыхает. Между сомкнутыми пальцами загораются лампочки. Медленно приоткрывает рот и, не выдыхая, позволяет пару самому начать подниматься в ночное, на удивление чистое, весеннее небо. Следующую фразу произносит задумчиво: — «Мо» как что? «Пена», «тушь»… Мо Жань перебивает: — «Мо» как «жасмин». Как удобно, что в таком богатом китайском языке можно легко соврать о значении иероглифов. Сказал другое значение — и все. Дело сделано. Пустил по ложному следу. Все возможные подозрения о «Мо Вэйюе» — имя, которое наверняка значится у НЕГО в электронной базе университета — стерты. — Ясно, — только ОН хочет опять припасть губами к вейпу, как руку перехватывают цепкие пальцы альфы. Прикосновение ощущается странно. Да, самое подходящее слово. Что первый раз, что второй. Странно. Необъяснимо. — Обещаю, мы просто вместе доедем на такси. Ничего больше. Глаза в глаза. По спине пробегает неприятный холодок. Наверное, что-то подобное чувствуют собаки, когда их гладят против шерсти. Гладят, не переставая, пока пес послушно сидит и радуется вниманию. Даже такому. На ЕГО впалых щеках четко проступает форма сжатой челюсти. Вздергивает подбородок то ли с вызовом, то ли потому, что кто-то опять дернул переключатель в черепной коробке. Видимо, все-таки второе, так как темные глаза подергивает дымкой инея. Легкие снова и снова, как фильтр, прогоняют через себя блядский аромат цветущих яблонь, который не перебивает даже пар с едким тропическим запахом. Это как зарин. Именно он. Один в один. Яд, пахнущий яблоками. Яд, который убивает за считанные минуты. Почему? Почему тогда Мо Жань все еще жив, а не выплевывает свои органы где-то на уровне асфальта? Все же симптомы на лицо. Перебои с сердцем, стук в висках, спутанность сознания. — Обещаю, — с усилием разлепляя губы, произносит альфа. Еще один симптом отравления зарином — затрудненность речи. Срочно нужно противоядие. Спасительный антидот. Мо Жань медленно, боясь спугнуть, подталкивает ЕГО руку к себе и нагибается. С секунду выжидает, а потом, решившись, обхватывает дрип-тип губами и затягивается. Хорошо так. Продолжительно. Со вкусом. Отрывается от мундштука и задерживает дыхание. Забористая вещь. Думал, будет полегче, но так даже лучше. Так гораздо лучше. Глоток свежего воздуха. В легких и гортани начинает саднить, подсказывая, что пора. Мо Жань ловит взгляд феникса, мечущийся по его лицу в непонимании и… Следующие действия становятся шоком даже для него самого. Свободной рукой обхватывает ЕГО подбородок и мягко, нажимая большим пальцем в ложбинку, чтобы хоть немного приоткрыть рот, подается навстречу. Сомкнутые губы поддаются. Мо Жань выдыхает. Выдыхает прямо в приоткрытые губы. Близко. Вторгаясь в личное пространство. Бесцеремонно, нарушая все рамки приличия. Но не касаясь. Альфа не чувствует сопротивления и улыбается, продолжая позволять белому облачку беспрепятственно попадать точно в цель. Сейчас их дыхание — одно целое. И все связные мысли растворяются вместе с рассеивающимся в воздухе паром. Будто их и не было. Будто реальность вокруг разъедает, как пролитая кислота — цветную затертую картинку. Мо Жань подается ближе и физически ощущает пробегающий по венам разряд тока, когда ОН застывает, столбенеет, будто парализовало. ЕГО тело, как напряженная тетива, вытягивается в четкую линию. Еще немного — и зазвенит. Все же было хорошо. Ну что мне с тобой делать? — Не бойся, — на грани восприятия, когда альфа перемещает руку от ЕГО подбородка чуть дальше. Легонько царапает кожу в области шеи. Обхватывает сзади, пропуская темные струйки волос сквозь пальцы, удерживает мягко, но властно. Ловит ртом каждое сбившееся дыхание. — Просто в детстве меня всегда учили делиться. Я рос послушным мальчиком. Если бы за вранье давали Оскар или любую другую премию, то за одно это можно было бы смело претендовать на две номинации: «За лучшую ложь» и «За работу над спецэффектами». В ответ неожиданно звучит: — Четыре. Мо Жань не понимает. Теряется. Даже отступает на шаг назад, чтобы заглянуть в ЕГО глаза, но руку не опускает, чтобы можно было с легкостью вернуться в прежнее положение: — Что? Голос хриплый. Только сейчас слышит отчетливо, раньше будто и не он вовсе говорил собственным ртом. — Четыре балла твоему подкату. Один и то накидываю за эффектность исполнения. Не рекомендую использовать в дальнейшем. Кому-то это может показаться домогательством, потом проблем не оберешься. Строптивый… — «Послушному мальчику» стоит вызвать такси и покинуть мое личное пространство. Этому достопочтенному будет ой как весело, когда он получит СВОЕ! А вслух лишь: — Будет исполнено! *** И вот они здесь. В теплом салоне такси. Мо Жань что-то тихо говорит водителю и, получив утвердительный кивок, начинает проводить манипуляции со своим айфоном. Слуха легко касаются приятные ноты знакомой до боли в сердце композиции — саундтрека к одной из любимых игр. Чу Ваньнин поднимает голову и взглядом встречается с Мо Жанем, который, видимо, специально поворачивается посмотреть на реакцию. Ремень безопасности опасно натягивается. Они изучают друг друга. Альфа выглядит немного напряженно, будто чего-то ждет. Ждет и ищет ответ в лице напротив. До Чу Ваньнина доходит. Не сразу. Но доходит. Доходит, когда музыка начинает затухать, чтобы потом начать звучать с новой силой. Он знает каждую ноту и что конкретно происходило в игре под эту мелодию. Знает, поэтому выдыхает одними губами, одно единственное слово: «Окей». Как обещание. Как акт доверия. Как ответ на все незаданные вопросы. Нет длительных бессмысленных тирад «Да, давай попробуем, начнем все с чистого листа, жизнь продолжается, все ошибки надо оставить в прошлом» и другой банальной безвкусицы, которой все равно никто не верит. Одно простое «окей», сказанное и повисшее в густом воздухе теплого салона такси. И они поняли. Поняли, что не до конца еще все решили, что пока не доверяют друг другу, что это только самый первый шаг к чему-то новому, своеобразный зеленый свет следующему этапу, но уже что-то. Неосязаемое. Хрупкое. Но значимое. Чу Ваньнин нарочито небрежно вскидывает руки, звякнув лозой на запястье, и скрещивает пальцы (указательный и средний). Десять. Альфа щерится, обнажая белоснежные зубы. А омега откидывается на подголовник, прикрывает глаза, мысленно передавая привет своему психологу. И почему-то сейчас это кажется правильным. *** Чу Ваньнин пытается забыть. Правда. Как только переступает порог квартиры в эту злополучную ночь пятницы… уже субботы. Пытается забыть. Честно пытается. Будь у него хоть что-то, что стирало бы память, — он воспользовался бы, не задумываясь. Какими бы ни были последствия. Что бы ни стояло на кону. Этот вечер кажется неправильным от начала и до конца. Вырванной из контекста неудавшейся сценой фильма, которую даже не выпустили бы в дополнительных материалах. Вырезали и удалили со всех жестких дисков. После пробуждения на следующее утро и вовсе осознает, что, возможно, все это было простое сновидение. Детальное. Во всех мыслимых и немыслимых подробностях. Но сновидение. Однако стоит выйти из душа и поднять айфон экраном вверх, как все надежды на нереальность произошедшего разбиваются, впиваясь осколками в глазные яблоки. Рука с полотенцем так и застывает у влажных волос. Несколько пропущенных звонков. И три сообщения. Каждое из которых, наверное, сродни последним гвоздям в крышку гроба веры в спокойное дальнейшее существование: «Надеюсь, что после нашей сегодняшней прогулки ты все же ляжешь спать вовремя😉 Сладких снов». «Доброе утречко, уверен — ты не ответил вчера, потому что лег спать. Это меня безмерно радует. Кстати, не забудь заглянуть на ресепшен, там тебя будет ждать маленький сюрприз😉 для поднятия настроения». «И еще, если ты больше спишь после длительных вечерних променадов, то я доброволец. Буду помогать тебе выгуливаться. Как сможешь, набери мне сегодня. Или хотя бы напиши в чат скобочку, чтобы я знал, что с тобой все в порядке. Подай знак ☹». Каждое предложение. Каждое слово. Каждая буква вгоняли ножи в мягкую плоть жертвы по имени «надежда». Ладно бы просто били в состоянии аффекта, нет же, проворачивали лезвия в кровоточащих ранах, глумились, драли теплое мясо, как голодные шакалы. Напечатанный текст. Просто пиксели на экране. А сердце все равно вздрагивает. Да так, что становится трудно дышать. Разве что хватать воздух небольшими дозами, как рыба, выброшенная на поверхность. Звонит портативный телефон: — Господин Чу, вам прибыла доставка. Занести к вам в квартиру? — Я спущусь чуть позже сам, спасибо большое. Не хватает еще людей гонять по таким пустякам. Этим сюрпризом оказывается набор небольших шоколадных капкейков, красиво упакованных в цветастую коробочку с голубой лентой. Он достает телефон быстрее, чем открываются створки лифта. — Доброе утро, соня… — Ты меня напрягаешь. — Слишком тороплюсь? — Летишь со сверхзвуковой. — Хорошо, прости. Тебе нравится помедленнее? — Я сказал, что мы попробуем начать общение сначала, не более того. — Ладно… Любишь держать все под контролем? Хочешь, чтобы было по-твоему? Тебе так привычнее? Да, самое правильное слово. Да. Мо Жань сам сказал это? Он не ослышался? — Привычнее. — Тогда я полностью полагаюсь на тебя. Первые два дня так и происходит. Они просто изредка переписываются и один раз созваниваются по телефону. Говорят. Недолго. О всякой ерунде. Это было… ненапряжно. Чу Ваньнин просто сидит с ноутбуком на коленках, работает и краем уха параллельно слушает голос альфы. Иногда, конечно, приходится говорить самому, но для человека, работающего в сфере масс-медиа, большого труда не составляет вспомнить пару рандомных фактов и историй, которыми можно быстро и «безболезненно» поделиться. Потом… потом начинается рабочая неделя. Постепенно становится не по себе, потому что такие разговоры по телефону получают платиновый статус — регулярных. И с каждым новым звонком Чу Ваньнин все чаще концентрируется на том, что говорит ему альфа и что говорит он сам в ответ. У них оказывается гораздо больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Стало ли это следствием нестандартных для представителей слабого статуса увлечений Чу Ваньнина — он не знает. (Хотя почему нестандартных, вполне обычных, однако вызывающих некоторое удивление, стоит о них заговорить в обществе). Но факт остается фактом — им есть о чем поговорить. Так, приблизительно на пятый разговор, Чу Ваньнин обнаруживает, что он полностью поглощен обсуждаемой темой. Откладывает ноутбук с недоделанной презентацией для пятничной пары и ходит взад-вперед по комнате, обдумывая дальнейшие аргументы в пользу своей точки зрения. «Пора с этим заканчивать», — мелькает мысль. Мелькает и слишком быстро исчезает, не успевает пустить свои корни. Просто не успевает. — Что в субботу делаешь? Думал, может, перенесем наши беседы в более подходящее место. — Утром в субботу я занят, поэтому никак не получится. — Только утром? Хочешь, заберу тебя после «дел» и отвезу покушать. Знаю один неплохой ресторан. Чу Ваньнин об этом пожалеет. Обязательно. Он это чувствует каждой клеточкой своего тела. Но стоит бросить быстрый взгляд на стопку подготовленных для решения «дел» документов, как он понимает, что сейчас это самое здравое решение. Хоть отвлечется, когда все закончится. — Да, хорошо. Адрес скажу позже. Даже если Мо Жань на том конце и удивляется такому скорому согласию, то ничего не говорит. *** Иногда Чу Ваньнин ловит себя на навязчивой мысли: дизайн частного центра продвинутой медицины так подозрительно схож с дизайном его квартиры, что чувствуется ее расширенной версией. Преобладание белого или приглушенных пастельных тонов, пластиковые растения, расставленные тут и там, чтобы взгляд посетителей мог, задержавшись на них, отдохнуть. Потолок, испещренный рядами прямоугольных ламп. Холодное освещение. «В космосе никто не услышит ваш крик», не иначе. Проектируя интерьер, омега как раз и опирался на идею воплощения околокосмической тематики. Минимализм, острота углов, стерильность пространства. Правда, потом все равно понял, что без уюта никуда, поэтому на полу появился ворсистый мягкий ковролин, а на сидячих поверхностях — пушистые монохромные пуфики. Если есть космическая станция, то должен быть и космос. Функцию последнего выполняла игровая. Просторная комната, по всем параметрам отличающаяся от всей остальной квартиры, умело скрытая от посторонних любопытных глаз за зеркальной панелью. Если не знать, что она есть, то догадаться о ее наличии достаточно сложно. В больницах, на памяти Чу Ваньнина, таких «островков счастья» не наблюдалось. Зато были аквариумы. С вычищенными до блеска прозрачными стеклами почти во всю площадь стоек регистратуры на каждом этаже. — Господин Чу, пойдемте со мной. Вас ожидают, — подходит омега в стандартной униформе обслуживающего персонала данного учреждения с вышитой эмблемой и стоячим воротничком. В наманикюренных пальчиках — довольно плотная карточка пациента. Чу Ваньнин сдержанно кивает и следует за семенящим впереди медбратом в не самой удобной для хождения по скользкому паркету обуви на ровной платформе. Ну что поделать, хочешь работать — терпи все причуды начальства. За дверью кабинета сначала оказывается маленькая комнатка, отдаленно напоминающая примерочную в дорогом бутике. Зеркало с подсветкой по всему периметру, сиденья, обитые кожей, только вместо брендовых вещей на вешалках — именные махровые халатики. — Пожалуйста, раздевайтесь и проходите. Вас ожидают. Ткань халата приятно щекочет кожу, когда Чу Ваньнин входит в просторное помещение, разделенное на две половины высокой ширмой, и здоровается, кивая в знак приветствия. У высокого косметологического кресла стоит омега средних лет, улыбается, стреляя глазами поверх оправы очков. — Проходите, Ваньнин. Присаживайтесь. Голову чуть повыше, да, вот так. Сам устраивается на табуретку рядом и берет с полочки карточку пациента, любезно оставленную медбратом перед тем, как убежать. Врач сосредоточенно изучает вкладыши последних страниц документа: — Вижу, вы сделали ультразвуковые исследования, сдали анализы на гормоны, все верно? — Да, и еще кровь на статусный ген. Вы говорили, что необязательно, но лучше все предусмотреть и исключить подозрения. Чу Ваньнин смотрит на плазменную панель телевизора на стене. Там показывают утреннее кулинарное шоу. Только без звука. Сначала единственное звуковое сопровождение — перелистывание страниц и шелест неудачно приклеенных к корешку стикеров. Потом добавляется голос омеги, комментирующего результаты: — ГСС (гормон сильного статуса) мы почти привели в норму — это несравненно хорошие новости, а вот с ОСГ (основной слабостатусный гормон), который как раз и отвечает за регулярность цикла и процессы репродуктивной системы, нам еще работать и работать. Картина неутешительная, говорю сразу. Видимо, придется подключать сильные гормональные препараты на длительный период. Чу Ваньнин переводит взгляд на лечащего врача и зависает на выглядывающей из нагрудного кармана халата ручке. Ручке красивого винного оттенка. Ручке с гравировкой «Дорогому супругу». — Но вы не волнуйтесь, мы подберем правильные дозировки, поэтому никаких серьезных побочных эффектов быть не должно. Легкое недомогание первое время разве что. У вас сейчас есть партнер или, может быть, потенциальный кандидат на это место? Видимо, заметив легкий ступор на лице Чу Ваньнина, врач решает пояснить. — Я спрашиваю не из праздного любопытства, просто если такой человек имеется, то в ближайшие десять дней до первой инъекции и десять последующих инъекций, то есть, соответственно, десять дней, вам необходим половой покой. Потом, когда организм адаптируется, уже можно будет подпускать партнера ближе. А если такого человека нет, то все упрощается и можно начинать курс хоть завтра. Рассчитываем курс ориентировочно на полгода и будем наблюдать за изменениями. Я чуть позже все подробно распишу. — Хорошо, спасибо. Приглушенно, немного устало. Чу Ваньнин пытается разложить всю полученную информацию по полочкам картотеки сознания. А чего он еще ожидал? Чудеса бывают, но не с ним. — Приспустите, пожалуйста, халат. Мне нужно осмотреть ваше плечо. «Боль, слепящая». — Конечно, — махровая ткань спадает до локтя. «Всепоглощающая, будто черная дыра». — Так аккуратно заклеено, мне даже неудобно тревожить. «Раздирающая кровавыми когтями отчаяния кожу». — Не переживайте. Делайте, что должны.