Случайные жертвы стихийных порывов

Пять часов назад — Мой хороший, ты можешь на меня положиться. Мой хороший. Можешь положиться. Где Чу Ваньнин свернул не туда? В какой именно момент? Когда стал часами разговаривать с почти незнакомым человеком по телефону? Или когда какая-то невиданная сила потянула его вслед за удаляющимся из зала силуэтом альфы в темном костюме? Или может быть, когда омега решил не оформлять заказ на дом, как он обычно делал, а пойти в магазин электроники, чтобы проверить и оценить товар лично? Он не знает. И, кажется, не узнает больше никогда, потому что еще немного, и у него откажет сердце. А не отказало ли оно уже? Есть же такое понятие, как «последний сон», когда мозг формирует в сознании человека из обрывков воспоминаний и образов, увиденных при жизни, одну длительную иллюзию. Иллюзию, которая должна стать гранью между прошлой жизнью и неизвестностью. «Последний сон» помогает уйти спокойно, построить свой собственный новый мир и раствориться в нем без сожалений и страданий. Он ни в чем не уверен на сто процентов. Жизнь была такой понятной, структурированной последние несколько лет. Он был уверен, что так и будет. Работа. Дом. Время на собственные хобби. И так по кругу. До бесконечности. Чу Ваньнина это не просто устраивало. Это было его гармонией. Стабильность, которая не позволяет оставаться наедине с собой… Постоянная занятость. Когда уверен в завтрашнем дне и уже заранее знаешь, как он пройдет. Система. Четкая. Работающая как швейцарские часы, останавливающиеся только после смерти владельца. Он жил этим. Пока однажды ему не позвонили и не сообщили о том, что съемки ток-шоу решено временно приостановить из-за смены политики канала в связи со скандалом в руководстве. Это казалось страшным сном. Кошмаром наяву. Ведь какие-то другие проекты не были постоянной рутиной. Их было много, но не настолько, чтобы занимать все будние дни и иногда, возможно, выходные. Их было недостаточно. Поэтому, когда ему поступил спасительный звонок с предложением преподавать в университете, он был на седьмом небе от счастья. Ухватился за эту возможность, как за спасательный круг. Ухватился и держался чуть ли не зубами, чтобы восстановить привычный круговорот жизни. И ему почти удалось. Пока… Пока не появился альфа. Альфа, ворвавшийся в его жизнь без разрешения. Вошел с ноги, бесцеремонно сорвав желто-черные ленты с говорящей надписью «Посторонним вход воспрещен». Вошел и начал устанавливать свои порядки, путать мысли, как затерявшийся в сумке магнит, сбивать компас сознания с правильного пути. Вирусом поражать все тело. Биооружием, которое кто-то случайно выпустил из секретной лаборатории, и оно в теле человека сейчас нависает над ним. Каждым словом, каждым действием проникает под кожу, бьет по болевым точкам. Чу Ваньнин сопротивляется. Действительно старается. Но это похоже на предсмертные конвульсии отравленного ядом грызуна, за которым из высокой растительности уже наблюдает в предвкушении сытного обеда аспид. Пустая трата сил перед неизбежным. Но самое страшное — двойственность собственных мыслей и ощущений. Когда одна сторона души уже подчинилась. Податливо поднимает голову, как милый пушистый котенок, подставляясь под ласки… А вторая царапается, шипит, пытается сделать хоть что-то, чтобы окончательно не потерять себя. Свой контроль. Свою жизнь. Мо Жань после странных нежных слов ненадолго останавливается и только смотрит. Может, потому, что все-таки обладает эмпатией: дает возможность отдышаться и переварить услышанное. А может, потому, что это лишний раз позволяет поиздеваться. Посмеяться. Потешить его внутреннее, желающее полного контроля эго. — Такой мокрый… Говорит альфа какое-то незначительное время спустя. Говорит он, а интерпретировать его слова приходится Чу Ваньнину. Пропускать через плохо работающие извилины уставшего мозга. И Мо Жань, судя по всему, замечает недоумение на его лице: — Тш, не напрягайся, — с легким смешком и уже привычным оскалом. Оскалом, который является его визитной карточкой. Если бы незнакомый человек попросил бы описать Мо Жаня, то одним из первых пунктов в списке Чу Ваньнина была бы именно хищная ухмылка, обнажающая белоснежные зубы. — Я про одежду. Думаю, нам стоит ее сменить. У меня есть парочка футболок небольшого размера, тебе должно подойти. — Я могу отказаться? — последняя попытка. — И подхватить простуду? Не в мою смену. Тяжесть с рук над головой пропадает. Чу Ваньнин растирает запястья, которые до сих пор горят огнем прикосновения. Растирает, как будто разгоняет кровь после снятия реальных железных браслетов. — Какой цвет предпочитаешь? Мо Жань как ни в чем не бывало стоит у комода и оглядывает чрезмерно аккуратно сложенные вещи в выдвинутой полке. — Мне без разницы, — на колени только что устроившегося спиной у изголовья кровати Чу Ваньнина прилетает красная удлиненная футболка, так что он даже не успевает договорить. Растягивает и придирчиво рассматривает хлопковое изделие с вышитым логотипом известного бренда поперек груди. Не самый худший вариант, чтобы переждать дождливую ночь. Стоп, что? Его вообще здесь быть не должно. О чем он только думает? Все это ненормально. Неправильно. От самой первой секунды и до настоящего момента. Пропасть. Пучина. — Мо Жань, тебе не кажется все это странным? Он это говорит. Через силу. Чуть ли не скрипя зубами. Говорит и будто выныривает с большой глубины. Альфа, начинающий стягивать с себя мокрую футболку, останавливается. Пальцы сжимают ткань плотнее, и Чу Ваньнину кажется, что если бы они не были оплетены темными узорами, то костяшки сейчас бы налились белой краской. Но, несмотря на все условности, голос Мо Жаня звучит спокойно и ласково: — В каком смысле? — Все это. Исчерпывающе, Чу Ваньнин. Молодец. Гром оваций. Сам-то понял, что сказал? — Все это, — повторяет немного уверенней и продолжает мысль. — Ты ведь меня совсем не знаешь… Мо Жань так и стоит. Скрестив руки и поддев нижний край домашней футболки: — Мы знакомы больше месяца. — Я не о времени. — Ой, только не говори, что «только после свадьбы». Загсы сейчас закрыты. Когда он успел раздеться, демон? Чу Ваньнин делает вид, что придирчиво рассматривает выданную ему одежду, на самом же деле собирая остатки здравых мыслей в одну кучу. Почему этот альфа такой красивый? Что он делает рядом с таким, как Чу Ваньнин? Почему так долго терпит? Мо Жань снял футболку и теперь стоит… Светит своим точеным прессом. Он прекрасно знает, что красив. Чу Ваньнин в этом не сомневается. За таким альфой очереди выстраиваются, как за новенькими моделями айфонов каждый год. Правда, есть одно отличие. Тут эксклюзивный, единственный в своем роде экземпляр. — Отвернись, пожалуйста, мне нужно переодеться. Не показывать симпатию, пока это возможно. Он только этого и ждет. Сохраняем голову, Чу Ваньнин. Мо Жань обиженно цокает языком, но все-таки поворачивается спиной к кровати. Поворачивается и отрывисто дышит. Как бык бьет копытом от вида красной тряпки, только тут наоборот… ненахождения в поле зрения красной тряпки на теле омеги. Чу Ваньнин понимает, что положиться лишь на слово, причем достаточно сомнительное, нельзя. Понимает, но ничего другого не остается. На чаше весов всего два исхода: первый — рискнуть ради комфорта и уюта, второй — продолжать сидеть в мокрой одежде. Приходится положиться на удачу, прекрасно осознавая абсурдность ситуации. Удача и Чу Ваньнин — вещи несовместимые. Диаметрально противоположные. Омега молниеносно стягивает через голову блузку. Надо было засекать время, вошел бы в книгу рекордов Гиннесса, не иначе. Мо Жань действительно держит слово и даже не порывается обернуться, только говорит: — А обязательно собирать и заучивать целое досье, чтобы чувствовать себя рядом с человеком комфортно? Мы из спецслужбы? Становится теплее, когда сухая плотная ткань касается кожи. Футболка, хоть и довольно большая, греет. — Мо Жань, прошу, услышь меня, хотя бы на этот раз. — Чу Ваньнин старается делать голос максимально спокойным, чтобы слова звучали взвешенно. Обдуманно. Как принятое решение, которое обсуждению не подлежит. — Я не тот человек, который тебе нужен. Поверь. Просто поверь. Чуть погодя: — Я закончил. «И давай-ка и мы закончим все мирно. Без сильных потрясений и разочарований. Сейчас еще не поздно. Самое время. Ну, соглашайся. Что ты молчишь?» — назойливой мухой в мыслях. Мо Жань молчит какое-то время. Буквально несколько секунд, но они кажутся обратным отсчетом. Обратным отсчетом до смерти последних, теплящихся в сердце надежд. Надежд, что все еще можно исправить. Что еще не слишком поздно. Но стоит услышать следующие слова альфы, как они все же умирают. Медленно. Мучительно. Будто их разъедает серной кислотой. Чу Ваньнин слышит их предсмертный крик. — А если я не хочу верить в это? Все. Чу Ваньнин больше не может. Будь что будет. Мо Жань сам устанет от этого. Со временем сбежит, сверкая пятками. Надо только подождать. «Ты все портишь!» Матрас прогибается, когда альфа опускается на кровать по другую сторону. Опускается и молчит. Просто сидит и смотрит куда-то перед собой. Будто не он задал вопрос и не он ждет ответа. Будто он ничего и не говорил. А может Чу Ваньнину показалось? Он бы не удивился. Скорее наоборот. Обрадовался. Но решает ответить. Ответить, возможно, и на несуществующий вопрос. — Отношения нельзя строить на недоверии. Альфа оживает. Прыскает. Ведет плечами. — Не урыл, а закопал. Пока произносит это, заваливается на подушки у изголовья. От него жарко. Только ложится, а тело Чу Ваньнина обдает потоком тепла. «И это он еще не касается», — странные мысли. Чужие. Сторона, которая никогда раньше не являла себя. Скрытая. Поднявшая голову только с появлением этого настырного альфы. — Тогда что же нам, по-твоему, делать? Мо Жань не может знать. Не может знать его мыслей, чувств. Он не экстрасенс. Он не умеет залезать в голову. Не умеет. Он как хищник, который чувствует страх. Но мысли — не его профиль. Об этом можно не беспокоиться. Честно: — Я не знаю. Мо Жань опять близко. Подползает почти вплотную. Невзначай. Как будто случайно так получилось. Опирается на руку, на которой под узорами татуировок проступает рельеф мышц. За такие руки в качестве модели скульпторы в эпоху Ренессанса, наверное, перегрызли бы друг другу глотки. Слишком эстетично. Чу Ваньнин и сам бы с удовольствием изобразил их… И не только руки изобразил бы. До сих пор пытается не опускать взгляд на пресс, не дающий покоя его внутренним демонам. Мысли нарушает вторая рука альфы, которая ложится на бедро. Ложится беспрепятственно. Ложится и начинает вседозволенно перемещаться туда-сюда. Даже через плотную ткань по коже будто проходят разряды тока. — Ну, может быть, расслабимся и не будем думать о всяких глупостях? Хотя бы сегодня. Ему легко говорить. Чувствует себя в своей стихии. Как акула, плавающая в этих водах похоти долгие годы. А Чу Ваньнин в этой метафоре, скорее, упавшее в эти воды поневоле сухопутное травоядное. Мо Жань настойчивый. Сильный. Без комплексов и границ. Если захотел, то точно получит. Какой бы недостижимой ни казалась цель. Чу Ваньнин молил, чтобы это было не так. Молил… И никто этого не услышал. Или не обратил внимание. Мысленно поднимает белый флаг. Белый флаг, сотканный из обрывков ошибок прошлого и надежд на лучшее будущее. Но он не должен показать. Не должен дать понять, что Мо Жань победил. Что победили собственные гормоны омеги. Гормоны, жаждущие нахождения рядом этого альфы. Гормоны, которые путают мысли и не позволяют думать здраво. В полную силу. Мо Жань просчитывает до миллисекунды каждое действие. Да так умело, что Чу Ваньнин не сразу понимает всей плачевности ситуации. Он снова под Мо Жанем. И в прямом, и в переносном смысле. На лопатках. Только никто из арбитров не отсчитывает время до проигрыша. Он уже в нокауте. Уже побежден. Чу Ваньнин шелестит одними губами: — Я тебя не пугаю? Ты же знаешь, что я тяжелый человек. Сам сказал, что интересовался мной до нашего знакомства. Глаза в глаза. Только руки сейчас свободны. Бери и отталкивай. Отталкивай и беги. Беги и не оглядывайся. Но… Не хочется. — Я люблю вызовы. Сложные задачи. Не представляешь, насколько сложные. «Тебя нельзя любить. Ты все разрушишь». — Терпения тебе не занимать, Мо Жань. Его имя почему-то так нравится произносить. Чувствовать эти звуки. Чувствовать их послевкусие на языке. От них сладко. Рот вяжет, как от того шоколадного торта в кофейне. Вяжет, и это ощущение не перебить ничем. Даже тревожные мысли уходят на второй план. Уходят и напоминают о себе лишь легким дискомфортом в затылке. Альфа приподнимает уголки губ с тихим смешком: — Это правда. Немного погодя повторяет, замечая недоверие в глазах Чу Ваньнина: — Чистая правда. Видимо, поняв, что одних слов недостаточно, поддевает кончик носа Чу Ваньнина своим, как маленький щенок, который просит хозяина поиграть (еще немного и лизнет). Поддевает и спрашивает, выдыхая теплый воздух на сомкнутые, кажется, до онемения губы: — Ну, что мне сделать, чтобы доказать серьезность моих намерений? Чу Ваньнин скептически выгибает бровь. Не самая лучшая тактика, когда оказываешься в плену у альфы в два раза сильнее себя, но с телом и темпераментом совладать сложно. Практически невозможно. Бровь взлетает вверх быстрее, чем мозг успевает осознать, что только что сам же и послал эту команду: — А ты настроен серьезно? — Более чем. Пора нам вместе разорвать круг, по которому я за тобой бегаю, и найти выход, ты так не думаешь? Чу Ваньнин думает лишь о том, что он попал. Увяз по самые уши в этих зыбучих песках, которые вот-вот поглотят его полностью. Поглотят, и больше ничего не останется. А может, оно и к лучшему? Может, так будет правильно? — И что же я должен сделать? — Остановись и дай мне поймать тебя, — звучит в ответ. В следующую секунду слышится щелчок застежки брюк омеги, открывшейся под умелыми татуированными пальцами, и мир над головой Чу Ваньнина исчезает, поглощенный железными створками захлопнувшегося капкана. *** Этот достопочтенный перевыполнил планы. Очень хорошо. Очень. Застежка ЕГО брюк поддается без всяких проблем. Выскальзывает из петли так быстро, что даже усилий прикладывать не приходится. Мо Жань внутренне ликует, когда ловит губами ЕГО сбившееся дыхание, дополненное собственным именем. ЕГО «Мо Жань» оседает на языке, и хочется облизнуться. Облизнуться, дольше смакуя этот миг очередной маленькой победы. Вот отголоски ЕГО истинного развратного естества. Еще мгновение, и Мо Жань доберется до новой зацепки, которая в его глазах полностью разрушит маску «неприступного небожителя». И имя этой зацепки — нижнее белье. О, сколько по нему можно сказать об омеге перед собой. Сколько тайн оно одномоментно может раскрыть. Мо Жань-то знает. Молния поддается не сложнее застежки, открывая перед альфой целый новый мир. Он еще его не видит, уже предвкушает что-то очень интересное. Но перед тем, как полностью разбить вдребезги очередную ложь и доказать самому себе очевидную истину, Мо Жань решает немного поучаствовать в «этом спектакле». Когда еще представится такая изумительная возможность. Иногда даже приятно почувствовать себя дураком, которого обводят вокруг пальца. — Ты такой красивый, — выдыхает и вместе с угасающим звуком последнего слова накрывает трепещущие лепестки бледных губ своими. Углубляет неспешно, так, как бы делал, будь перед ним любимый человек. Так, словно под ним сейчас не деревянная кукла, а жаркая живая плоть. Углубляет поцелуй и представляет смущенную искреннюю улыбку, которой бы после наградил его Ши Мэй. Улыбку, которой от НЕГО никогда не дождаться. Улыбку, на которую способен только человек, не растерявший в жажде наживы самого себя. Способен только настоящий человек. А ОН… ОН продолжает играть свою роль. Профессионально. Отыгрывать на все сто процентов. Сначала совсем не шевелясь, будто в оцепенении, потом все же начиная хаотично двигать губами. Не тягуче и нежно — как надо, а рвано и чрезмерно влажно, будто ОН — задыхающаяся на суше рыба. Мо Жань хочет, чтобы ОН поймал ритм. Прикладывает все усилия, но тщетно. Нужно показать ЕМУ, что альфа поверил в ЕГО потрясающую актерскую игру. Для собственного комфорта Мо Жань примет эти правила. Танго танцуют двое, ведь так? — Ваньнин, эй, эй, притормози. По имени, Мо Жань? Серьезно? Ну, давай еще привязываться к НЕМУ начнем. Это всего лишь игра, не забывай. Всего лишь игра… — Ваньнин, — повторяет и поглаживает тыльной стороной ладони по фарфоровой щеке. — Не торопись. Мы попробуем снова, и ты пообещаешь мне расслабиться, хорошо? Я покажу, как надо. Не сопротивляйся и просто повторяй. И, заметив в ледяных глазах напротив что-то, отдаленно напоминающее согласие, снова припадает к губам. Медленно двигает и с животным удовольствием ощущает, как за ним немного дергано, но достаточно точно отзеркаливают движение. Ускоряется он — ОН ускоряется в ответ. А это даже заводит. Подстегивает к большему. Будто Мо Жань подстраивает под себя музыкальный инструмент. Все интересней и интересней… Этот достопочтенный не должен покупаться на дешевые провокации элитной проститутки. Поэтому, наверное, и элитной, кстати. Мало кому удается так правдоподобно сохранять образ. Или, может быть, для разных клиентов у НЕГО разные тактики? Было бы довольно забавно взглянуть на НЕГО в другой ипостаси. Самое время попробовать что-то еще. Не все же им как смущенным подросткам губами друг об друга тереться. И Мо Жань решает добавить язык. Чтобы совсем глубоко, совсем влажно. Чтобы посмотреть, как ОН отыграет и здесь. Сначала, буквально по миллиметру углубляет поцелуй, чтобы ОН ничего не заподозрил. Углубляет и наслаждается ЕГО отрывочным дыханием. Мо Жань даже и не думал, что ему когда-то может понравиться что-то подобное. Понравиться до такой степени, что станет жарко. Жаль, что все это фикция. Что все это отточенная годами практика обольщения. Ничего. Ничего. Наиграется с ЭТИМ и потом, может быть, встретит человека, который подарит ему палитру схожих ощущений. Только по-настоящему. А пока… А пока Мо Жань властно вторгается языком, умело преодолевая преграду из отполированных зубов, в теплую полость рта. Странно, что и там у НЕГО не царит лютый холод. Странно… Пора заканчивать. Пора переходить к самому интересному, а поцелуи можно продолжить позже. Сначала расставить все точки над «и». Прикусывает ЕГО за нижнюю губу и с развратным чмокающим звуком переходит на подбородок. Переходит с поцелуями на подбородок, а свободной рукой переходит к активным действиям на передовой. Скользит вниз к недавно оприходованной застежке. Металл молнии холодит подушечки пальцев, когда они одним отточенным движением проливаются внутрь. И… Их дергает одновременно. Будто по молнии брюк пустили высоковольтные проводки. Дергает, как под напряжением, и они, отпрянув, тяжело дыша, смотрят друг на друга, словно видят впервые. Какого черта? Даже не так. Какого хуя? Единственное, что сейчас висит в воздухе. Единственное, что проносится в голове Мо Жаня смертоносным торнадо. Показалось. Просто показалось, Мо Жань. Сейчас ты все перепроверишь и убедишься в своей правоте. — Тш, — он снова возвращается на исходную позицию, обволакивая рокочущими нотками кожу вокруг ЕГО губ. — Я просто хочу сделать тебе хорошо. Если что-то будет не так, можешь меня остановить, но позволь хотя бы начать. Вдруг тебе понравится. И, не дожидаясь ответа, снова тянется к заветной ширинке. Не забывая по пути слегка задеть пирсинг. Ну фетишист он, с кем не бывает. Этот чертов прокол не дает ему покоя. Почему не у Ши Мэя, а именно у НЕГО? Чтобы позлить Мо Жаня, наверное. Скользит дальше и наконец-то достигает цели. Ему не показалось. Ни тогда, ни сейчас. Обычные мягкие трусики. От далеко не бюджетного бренда, но никак не подходящие под определение «сексуальные». У Мо Жаня не было никаких предубеждений против повседневного аккуратного нижнего белья, но он ожидал другого. Совершенно другого. А тут ни намека на белье, которое надевают с расчетом на продолжение пламенного рандеву. ОН же не может быть настолько продуманным. Все предусмотрел. Все обставил, словно и не думал о том, что что-то может быть. Чертов гений. Ну, только за одно это можно стоя поаплодировать. Маэстро эскортных дел. Мо Жань давно понял, что имеет дело не просто с дилетантом, а с профессионалом. Но сейчас убедился в этом окончательно и бесповоротно. Этот достопочтенный не ошибся в выборе жертвы. Это станет венцом его коллекции разоблачений. ОН заслужил подарок за столь восхитительный перформанс. Однозначно. Этот достопочтенный не против сделать ЕМУ приятно. — Я хотел сделать тебе хорошо, но сейчас решил сделать еще лучше, — объявляет Мо Жань, приспуская ЕГО брюки. Не без труда, так как после дождевой воды они стали кое-где прилипать к коже, но достаточно быстро. Достаточно быстро, чтобы ОН не успел начать оказывать сопротивление. Правда, ОН успевает что-то там промурлыкать из разряда: «Что ты имеешь в виду? Мо Жань…» Но Мо Жань даже головы не поднимает. Опускается ниже, оставляя легкий укус на тазобедренной косточке, вслушиваясь в, кажется, единственное матерное слово, которое он когда-либо слышал из уст ЭТОГО небожителя. Зализывает. Обводит контур собственного творения язычком. Кусаться — это его страсть. Псина, что с нее взять. Самая натуральная. Зубами поддевает жесткую резинку с названием бренда нижнего белья и тянет. Тянет, приподнимая рукой ЕГО поясницу, чтобы было удобнее снять этот ничем не примечательный элемент гардероба. Можно не церемониться. Прижимается вплотную носом к коже над лобком и втягивает ЕГО запах. Блядский запах. Блядских яблок. А ведь раньше казалось, что сильнее этот аромат быть не может. Может, еще как. Сейчас кажется, что весь мир сжался до одного участка белоснежной кожи и его аромата. Существует только он и Мо Жань, вдыхающий его. И берет в рот. Без мыслей о ненависти. Без угрызений совести. Просто берет, потому что сейчас хочется. Самому. Хочется до зуда в паху. До звездочек перед глазами. Цепляется за оголенные бедра, думая о следах, которые его пальцы там оставят. Темных. Грязных, как и они сами. Напоминание. Ловит губами головку и проталкивает глубже, упираясь языком. Лижет, развратно сглатывая накопившуюся слюну. Слюну, которая хранит в себе ЕГО вкус. Многие альфы этого стыдятся. Считают, что это принижает их достоинство как доминантов. А Мо Жань не гнушается доставлять удовольствие своим любовникам. И совсем не считает, что сделать приятное — это что-то постыдное, влияющее на его статус сильного гена. Просто не надо прикрывать отсутствие собственных навыков в чем-то силой. Это не сила, а банальное отрицание очевидного факта неумения. Если вам противно что-то в вашем партнере, зачем вы с ним спите? Надо бы и себе задать этот вопрос, но позже. Хотя… Ему не противно с НИМ находиться в одной постели. Совсем наоборот. Это даже забавно. Подстегивает к новым ощущениям. Ведь секс и отношение к личности — разные вещи. Тут спутанные после дождя волосы трогают ЕГО пальцы. Сначала неуверенно, как-то настороженно. Потом с силой впиваются в пряди у корней. А Мо Жань совсем не против. *** Настоящее время Взгляд застывает на полоске стерильных бинтов, пересекающей покоящуюся на подушке перед лицом ладонь. Мо Жань сказал, что сейчас все решит об оплате с врачами и придет. Сказал идти ложиться и засыпать, если он задержится. — Я бы хотел Вас кое о чем попросить. — Слушаю. — Мне вчера прописали один не самый удобный в применении препарат… может быть, вы покажете, как правильно его вводить. Я никогда не делал себе уколы в живот, поэтому… — Разумеется. А-а-а. Знаю, знаю. Я сам делал инъекции подобного спектра действия. Долго мучился. Но результат оправдывает средства. Поверьте мне. Не торопитесь. Скоро будете с трепетом вспоминать дни свободной жизни. — Это для нормализации ОСГ (основной слабостатусный гормон), и только. — Такие сильные? У Вас нарушен цикл? Чу Ваньнин закрывает глаза, когда слышит приближающиеся к двери шаги. — Вот так. Все довольно просто. — Спасибо. У вас легкая рука. — Не благодарите. Профессия обязывает. Думаю, стоит позвать вашего… альфу, а то чувствую, он там изведется в неведении. — Только не говорите при нем ничего об инъекциях, пожалуйста. Я хочу сам ему все рассказать… позже. — Не затягивайте. Партнер должен быть осведомлен о таком. Он должен знать все еще лучше вас. Чтобы смог помочь, когда надо. Чтобы понимал ваше состояние. При приеме гормональных препаратов у омег бывают сильнейшие перепады настроения. Поэтому лучше всего предупредите сразу. Закрывает глаза и старается больше ни о чем не думать. Разве что о прыгающих через забор наперегонки маленьких драконах. Последнее, что он чувствует, — тепло внезапно подтянутого повыше одеяла. *** Звук разбивающегося о паркет стекла. А за ним крик. Громкий. Пронзительный. Больше напоминающий вой. Протяжный. Сейчас глубокая ночь. Ся Сыни не спит. Он лежит на детской кроватке под невысоким ажурным балдахинном. Лежит в украшенной веселыми инопланетянами пижаме, вкусно пахнущей душистым ягодным мылом. Лежит, до боли сжимая в детских пальчиках край пододеяльника. Он еще ничего толком не понимает. Что происходит? Почему? Но уже чувствует. На самом деле, он почувствовал неладное уже несколько часов назад. Когда спустился вниз с альбомом с рисунками, чтобы показать папе новые законченные страницы. Это было совсем не обязательно, ведь папа думал, что он уже давно спит. Но так хотелось… так хотелось показать. Он так старался. Лестница осталась за спиной. Преграда, которую в четыре года не всегда удавалось преодолеть достаточно быстро. В четыре года, когда даже страницы раскраски чуть меньше половины собственного роста. Ся Сыни всегда ориентировался по ароматам, доносившимся с кухни. Это было «путеводной звездой», гарантом — папа дома. Но сейчас он не чувствовал ни одной нотки специй в воздухе. Ничего, хотя прекрасно знал, что родитель никуда не уходил. — А чего ты не спишь? — раздался голос за спиной. Папа был не в домашней одежде. Стеганная куртка, джинсы, кроссовки на босу ногу. Куда-то уходит? Поздним вечером? — Я пришел показать, — и Ся Сыни протянул альбом. Папины пальцы с другой стороны перехватили цветастые страницы. Он поднял их на уровень лица и посмотрел. Долго. Потом перелистнул на другой разворот. — Это ты нарисовал? — Угу, — кивнул, не отрывая взгляда от лица папы. Ему не нравится? Почему он так смотрит? И губы дрожат. Что случилось? Его рисунки расстроили? Или опять…? Или опять они из-за него поругались с отцом…? Мысли прерывал незнакомый запах. Терпкий. Врывающийся без спроса в дыхательные пути. За спиной папы появился чужой альфа. Вырос, словно из-под земли. Весь в черном. Персонаж, сошедший с экранов кинолент, которые очень любил смотреть вечерами в гостиной отец. — Здравствуйте, — Ся Сыни — мальчик воспитанный. Из приличной семьи. Правила хорошего тона стоят превыше всего. Даже тогда, когда внутри начинают потихоньку скручиваться от испуга внутренние органы. На него не обратили внимания. — Ты ж сказал, что оно спит. Голос грубый. Слишком грубый для ушей маленького ребенка. Слишком грубый… Но привычный… Естественный в стенах их дома… — Оно — мой сын! Папа даже не сказал, а выплюнул из себя эти слова, не оборачиваясь к альфе. Глаза все так же скользили по цветным линиям рисунков сына. — А по-моему, — уменьшенная копия твоего муженька. Альбом с громким хлопком со всего размаха впечатался в широкую, увешенную винтажными жетонами грудь. — Он все слышит. Папа опять кричит… Опять… Ся Сыни снова что-то сделал не так? Почему… Почему папа всегда повышает голос…? Альфа демонстративно стряхнул невидимые пылинки с одежды и продолжил, как ни в чем не бывало: — Да похуй, ребенок все равно ничего не понимает и не запоминает в этом возрасте. Они теперь лицом к лицу. — Все равно! Имей совесть! Папа уже шипел. Еще немного, и можно было бы услышать скрежет зубов, так сильно он сжал челюсти. Альфа сделал шаг вперед и почти вплотную нагнулся к папиному лицу. — Оу, как мы заговорили. Где же твой родительский инстинкт был раньше? Может, еще его с собой захочешь взять?Не ты ли совсем недавно говорил, что избавился бы от него при первой возможности? Ся Сыни знал, что, когда взрослые разговаривают, нельзя вмешиваться. Ни при каких обстоятельствах. Цена сиюминутной слабости слишком высока. Папа опустил руку с альбомом и удивительно ласково, не оборачиваясь к сыну, сказал: — Поднимайся наверх. Я сейчас приду, уложу тебя. И Ся Сыни не поднялся наверх, он взлетел. Даже не заметил как. Спрятался под одеяло и замер в ожидании. Открытыми глазами пожирая темноту. Папа так и не пришел. Ся Сыни слышит тяжелые быстрые шаги по лестнице. Шаги, сопровождающиеся странными незнакомыми словами. Словами, произносимыми голосом отца. Зажмуривается, когда дверь в детскую чуть ли не срывает с петель. Ся Сыни ничего еще, может быть, не понимает. Но чувствует. Он остался один. *** Чу Ваньнин просыпается. Хотя тут было бы вернее употребить слово в прошедшем времени. Проснулся. Так как то, с какой резкостью он это сделал, ни один момент настоящего не смог бы зафиксировать. Чу Ваньнин проснулся порывисто, сорвав вуаль сна одним отточенным резким движением. Он открывает глаза и осознанно смотрит на потолок. Потолок с трещиной у перекрытия. Потолок, который омега некоторое время до сна изучал достаточно подробно. — Ты проснулся? Ваньнин? Ваньнин, — повторяет голос у самого уха. Повторяет тихо, чтобы не напугать. Чу Ваньнин медленно опускает веки, давая себе еще секунду отдохнуть и не думать ни о чем. А потом открывает одновременно с внутренним голосом, который скандирует «поехали». Поворачивает шею, и в поле зрения попадает лицо Мо Жаня. Довольное такое лицо, на удивление выспавшееся. Чу Ваньнина всегда удивляла эта жизненная несправедливость. Альфы — победители генетической лотереи. Им достаточно с утра просто умыться, и все. Красота неземная. Омегам же куда сложнее. Одни утренние процедуры чего стоят. На несколько часов раньше вставать каждый день, чтобы просто выглядеть достойно. Да что там достойно, хотя бы сносно. — Ты и правда соня. Мо Жань протягивает руку и мягко треплет Чу Ваньнина по щеке. Привычка у него такая, что ли. Он сидит у бортика кровати и довольно щурится от попадающих на лицо солнечных лучей. Чу Ваньнин сначала хочет стряхнуть руку альфы, но потом передумывает и лишь спрашивает: — Сколько сейчас времени? — Два часа дня. Я заказал нам завтрак… Ну, уже обед, получается. Ты и так вчера намучился, мне не хотелось тебя будить. Чу Ваньнин неспешно выдыхает. Через нос. Выдыхает, кажется, весь воздух из организма — до темных пятен перед глазами. Все хорошо, Ваньнин. Все хорошо. Если он еще ничего не сделал, значит, пока не планирует. Все хорошо. Есть время отдохнуть. Чу Ваньнину нужна передышка. Тайм-аут. Царство Морфея такой возможности не предоставило, поэтому приходится пользоваться секундами тишины наяву. Даже рука альфы, которая теперь гладит омегу по волосам и тихий голос, шепчущий на ушко собственное имя, не изменят этого. Это все должно напрягать. Прикосновение. Близость. Но сейчас скорее переходит в статус «несмертельно — значит, потерплю». И организм принимает происходящее как данность. Прибегать не приходится и к дыхательным техникам, которые психоаналитик советовал использовать в стрессовых ситуациях. Неужели настолько привык? — Давай так, — Мо Жань кладет руку поверх живота омеги на одеяло, игриво постукивает пальцем, будто размышляет о сказанном далее, но по лицу видно, что он улыбается. — Мы сейчас отправимся перекусить, а потом я сделаю тебе деловое предложение, от которого ты вряд ли сможешь отказаться. *** — От тебя за километр несет другим омегой. Это первая приветственная фраза Жун Цзю на следующий день. И Мо Жань жалеет, что поленился и надел вчерашнюю рубашку, не стирая. Он не увидел в этом смысла, так как вся его квартира теперь напоминала яблоневый сад. Пришлось даже клининговую компанию после ЕГО ухода вызывать, но не помогло. И уже закрадывались шуточные мысли о переезде. — Ты прав, я встретил кое-кого. Зачем отнекиваться, если все очевидно? Только о том, что все это один большой план, Жун Цзю знать не обязательно. Встретил и встретил, че бухтеть-то. — Оу, неожиданно. И кто же этот несчастный? Жун Цзю вальяжно устраивается на высоком стуле у кровати. Мо Жаня всегда удивляло, как этому представителю слабого статуса в одних стрингах удавалось вести себя столь деловито. Будто он на официальной встрече членов Организации Объединенных Наций, а не комнате отеля, куда он пришел предоставлять секс-услуги. По-своему расценив затянувшуюся паузу, Жун Цзю продолжает: — Ладно, не горячись. Я просто шучу. Сам расскажешь или поиграем в угадайку? А это уже неожиданно. С чего бы такая внимательность к личной жизни клиента? Поддерживай легенду, Мо Жань. — Ты у нас в экстрасенсы заделался? Отшутиться, судя по всему, не совсем получается и, стягивая спиной к омеге рубашку, Мо Жань слышит: — Нет, но я учился на психолога, поэтому могу составить портрет твоего возможного партнера. Как я это вижу, естественно. Вот, кстати, наглядный пример для дяди, что высшее образование на самом деле не всегда идет на пользу. Иногда это просто трата времени. Теперь вот сидит тут один обладатель степени магистра психологии, мозг ему ебет. Зато Жун Цзю честен перед другими и перед собой. Он понимает, кто он и чем занимается, а не придумывает себе кучу степеней и званий, лишь бы прикрыть одну простую истину. Честность всегда должна поощряться, а вот ложь — наказываться по всей строгости. — Ну попробуй. Усмиритель «людских душ». Мо Жань устраивается на кровати напротив Жун Цзю и копирует его позу точь-в-точь. Закидывает ногу на ногу и смотрит прямо в глаза в ожидании психоанализа. И Жун Цзю выдает то, что Мо Жань меньше всего ожидает услышать, — правду: — Ты вроде и хочешь казаться взрослым и самостоятельным, но внутри все такой же маленький испуганный мальчик… Стоп, стоп, стоп. Этот достопочтенный должен это немедленно прекратить. — Ты же не мой психологический портрет собирался составлять? Разве нет? Грубее, чем следует. Резко. Омега улыбается: — Я же говорю — ребенок. Твоя личность неразрывно связана с тем, кого ты ищешь, поэтому, пожалуйста, не перебивай «дядю». Смеется, получая шлепок по оголенной ягодице. Мо Жань всеми силами пытается остановить запущенную им же машину для убийства, но поздно. — То, что ты еще внутри маленький альфочка, дает мне право полагать, что тянешься ты к более зрелым омегам. Ты ищешь себе «папочку». Старше, образованнее. Самодостаточного. Утонченного. Кого-то, кто будет заботиться… Вот ведь шлюший жук. — Наньгун Сы проболтался? Жун Цзю морщит носик: — С чего бы? Я твоего пугливого брата вижу чаще, чем этого собаковода. А что, я угадал? Альфа кивает, а что уже скрывать. — Почти в точку. Ведь все вокруг видят ЕГО именно так, как описал Жун Цзю. Кажется, что лишь Мо Жань знает ЕМУ цену и всем ЕМУ подобным. Так всегда и бывает, но потом вскрывается ИХ истинное лицо. — Вот видишь. Я всегда говорил, что Ши Мэй тебе не пара. Не твой коленкор. Покажешь хоть нового? Фотки есть? Должен же я знать, в чьи руки отдаю самого платежеспособного клиента. Ши Мэй не пара, говоришь? Приличный мальчик с обворожительной внешностью и добротой в сердце, кто всегда несет людям только радость и тепло. Кто никогда не обманывает. Кто заботится. Мда, лучше уж проводить время с «выдержанным» омегой, которому чужды слова: забота, тепло, радость, улыбки. Вокруг которого царит мертвецкий холод. В чьи глаза не хочется смотреть по собственной воле. Кто ведет себя, как высокомерный ледяной король, на самом деле ничего из себя не представляя. Кто погряз в собственной лжи. Так еще и, судя по недавним событиям, является великолепным актером в постели... Идеальный вариант, ничего не скажешь. Мечта любого уважающего себя альфы. Золотой стандарт. Мо Жань вежливо уходит от ответа: — Он довольно известная личность, поэтому оставлю свое право на конфиденциальность. Так и подмывает рассказать, но у Жун Цзю язык за зубами не держится. И он может помешать всему веселью. Этот достопочтенный сам должен наиграться. А когда надоест — посмотрим. — Ла-а-адно. Тогда позволь узнать, чем он тебя зацепил? А Жун Цзю сегодня прям птица-говорун, но, к сожалению, не отличающаяся умом и сообразительностью. — Я вроде бы не сеанс психотерапии оплачивал? — Ты вообще еще ничего не оплачивал. Так что… — Жун Цзю цокает язычком, и потом почему-то резко меняется в лице и озабоченно спрашивает. — А что ты вообще здесь делаешь? — В каком смысле? — Почему не проводишь время с «любимым папочкой»? У Жун Цзю привычка давать всем подряд опознавательные клички, видимо, с именами у него проблемы. Так и подмывает спросить собственное. Помнит ли он его. Но Мо Жань решает, что не сейчас. Оставит на будущее. Отвечает: — Мы еще не на том этапе отношений. — Оу, как это мило. Ты ждешь, пока тебе дадут зеленый свет? Феноменально, — прикрывает рот рукой, скрывая слишком широкую улыбку, от которой его накачанные губки, кажется, начнут трескаться. — Это кто же за столь короткий срок смог обуздать такого похотливого кобеля? Расскажи-ка мне, каково быть на коротком поводке, а, Мо Жань? Помнит имя. Смотрите-ка. Это успех. — Давай лучше перейдем к делу, а, Жун Цзю? А то деньги и вправду направлю в фонд психологической помощи вместо твоей карты. До четверга он постарается больше не думать о НЕМ. Хотя сам понимает, что это бесполезно…