Случайные жертвы стихийных порывов

— Я надеюсь, что эта легкая прогулка не доставит вам и вашему спутнику никаких неудобств. — Вовсе нет, — бросает Мо Жань, не отрывая взгляда от искусно подстриженных насаждений вокруг насыпной дорожки. Выверенных словно по линеечке. Внутренний перфекционист даже не знает, к чему бы придраться. — Здесь недалеко, буквально полкилометра. Голос охранника. Шелест мелкой листвы. Шум колес проезжающих где-то сбоку, за высоким забором, машин. Шаги за спиной… Шаги за спиной, кажущиеся мерным шуршанием гравия, вдруг сбивают ритм, что нарушает привычную картину реальности. Что-то начинает предательски скрестись внутри. Что-то, заставляющее обернуться. Как назойливый прогрызающий сочный плод фрукта червяк. Но Мо Жань сдерживается. Он терпит. Терпит шаг. Другой. Третий. Но потом шаги и вовсе замирают. Червяк добирается до сердцевины, нарушая общую волокнистую структуру. Сворачивается и ежится внутри. Взгляд через плечо. Быстрый. Еле заметный. Будто не обернулся, а просто невзначай повернул голову, заслышав хруст в окружающей их слишком сочной для этого времени года зелени. ОН стоит в нескольких метрах. Просто стоит на месте. Со своей холодной непроницаемостью совершенно не вписывающийся в общий пейзаж. Как ледяная скульптура, выставленная на суд общественности в разгар весны. Искусно выполненная, но такая чужая. Инородная. Монохромная, незакрашенная деталь посреди прекрасной, цветущей буйством красок картины. ОН стоит, опустив голову к экрану айфона, причудливо изламывая пальцы, придерживающие корпус. Особенность. Привычка, которую Мо Жань заметил совсем недавно. Раньше даже не думал заострять на мелочах внимание, а сейчас каждый раз волей-неволей ловил себя на этих мыслях. Неосознанно. Не желая. Инстинкт, наверное, ничего больше: исследовать то, что принадлежит тебе, даже если это ЧТО-ТО никогда этого не признает. *** (Несколькими часами ранее) Мо Жань был приверженцем хаоса, но во многих аспектах жизни любил порядок и расчёт. Противоречивая натура. Противоречивая до невозможности. Хаос порядка — вот что разрушит этот мир. Вот что станет искрой, из которой воспылает пламя апокалипсиса. — Тебе достаточно будет сказать одно слово, и Этот достопочтенный доставит тебе самое сладкое удовольствие, на которое способно твое тело. Одно. Слово. ОН запрокидывает голову. Открывает рот с тянущейся тонкой тетивой слюны между искусанными губами. И в ответ Этому достопочтенному только дыхание. Дыхание сбивчивое, хрипящее. Прерывающееся иногда на глотательный рефлекс. Отброшенный в сторону корсет сейчас одинокой тряпкой лежит где-то в дальнем углу небольшого кинозала. Кинозала, черт его дери. Мо Жань сам не ожидал, что в номере будет что-то подобное. Кликнул на самый дорогой и не вдавался в подробности, а тут вон как. Тут есть диван. Огромный. Королевских размеров. Но это не для них. Нет. Не для Этого достопочтенного и его новой игрушки. Обнаженная белая кожа на алом полотне портьеры. ОН будто купается в крови. В крови жертв Этого достопочтенного. В крови тех, кто посмел когда-то прикоснуться к НЕМУ или посмотреть на НЕГО без разрешения ЭТОГО достопочтенного. — Расслабься, — с силой нажимает на высеченное из мела бедро. Будто дотронешься, и останется след. Белый след на руках Этого достопочтенного. Слишком чистым ОН хочет казаться. Слишком уж чистым. — Если будешь так зажиматься, Этот достопочтенный может доставить тебе дискомфорт. Тихо. Почти угрожающе: — Мы ведь этого не хотим, правда? *** «Добрый день. Мое имя: Чу Ваньнин. История болезни: 0923200. Не могли бы Вы мне подсказать ближайшее время для записи к моему лечащему врачу?» «Здравствуйте, Чу Ваньнин. Ближайшее время: вторник 08.00». «Запишите меня на это время, пожалуйста. Спас…» Экран гаснет, а в его темноте через секунду отражаются фиолетовые искры. Чу Ваньнин не успевает поднять голову, как его пальцы с зажатым, будто в тисках, айфоном накрывают теплые руки. Такие теплые по сравнению с собственными, что становится не по себе. Скользит взглядом по черной толстовке, задерживаясь только на незамысловатых кулонах в виде серебряных лезвий, инкрустированных бриллиантами. Крохотными, почти как кристальная стружка, но эстетически приятными глазу. — Что-то случилось? — тихо спрашивает Мо Жань, когда его губы невесомо касаются лба Чу Ваньнина. Как нежное прикосновение перышка. «Ты случился», — отчетливо звучит в голове ответ. — Работа? — шелестит голос альфы у виска, шелестит в забранные в тугой пучок напряженные волосы. Слегка вьющиеся, потому что вчера омега совсем забыл их выпрямить. «Ты случился», — та же болезненная шпилька в сознании. — Не у всех свободный график, Мо Жань, — подчеркнуто равнодушно отвечает Чу Ваньнин, просверливая грудь альфы прищуренными от непрямых солнечных лучей глазами. — Даже если график не свободный, — Мо Жань наклоняется ближе к лицу Чу Ваньнина в попытке урвать хоть каплю внимания. — Они не имеют права дергать тебя в ТВОЙ законный выходной. — Ребячество, — в поле зрения все же попадают два фиолетовых омута, подчеркнутые слишком пушистыми для альфы ресницами. — Ты будто никогда не работал на других людей? Пойманный лучик веселья в пучинах лавандового отчаяния Чу Ваньнина становится ответом на все вопросы. — Скажи им, что ты занят. Если будут звонить — дай мне трубку, я им все доходчиво объясню. Мо Жань оглаживает большим пальцем напряженные костяшки. Очерчивая каждую. Мягко надавливая на кожу. Медленно, в одном только ему известном ритме. Успокаивающем, заставляющем сконцентрироваться на себе. — Я бы на это посмотрел. — «Ваньнин? Это что, флирт?» Осознание накрывает слишком поздно, когда слова уже вырвались из груди и достигли цели. Когда оскал уже тронул чужие губы. Немного влажные. Чужие губы, которые… — У тебя еще будет возможность, — чужие губы, которые запечатлевают прохладный, слегка мокрый след в уголке рта. Чужие губы, которые почему-то сейчас… Сейчас ощущаются реальнее собственных. Ближе. Живее… — А я-то все думал, почему вы так задержались. *** (Несколькими часами ранее) ОН не девственник. Истина. Аксиома. ЕМУ почти тридцать лет. Конечно же, ОН не девственник. И ты сам это знал. Знал с самого начала. Это был факт. Факт, преследующий тебя его сильным запахом с нотками горечи. Нотками горечи, которые раскрываются только у «потерявших честь» омег. Его запах… Яблочный запах, который усиливается. С каждой секундой становится все отчетливей. И вот уже кажется, что только он один заполняет легкие. Только он один щекочет обонятельные рецепторы. Яблочный запах, который Мо Жань при любом удобном случае хотел бы содрать вместе с прозрачными слоями кожи. Снять тонкой стружкой по лоскутку, собрать и спрятать. Чтобы больше никто не мог чувствовать его, чтобы больше никто не носил его. Чтобы он остался прекрасным воспоминанием прошлого. Каким и был всегда. Всегда… До встречи с НИМ… Этот достопочтенный не единственный. Лишь один из многих. Сколько их было до тебя? Единицы? Десятки? Даже с Ши Мэем у тебя с этим проблем не было. И нет. Ты отдаешь себе отчет в том, что все вы взрослые люди. Что у каждого есть прошлое, у каждого есть свои истории отношений. У каждого… Так почему сейчас… Это ревность. Ревность, как у собаки к отобранной любимой игрушке, которую хозяин вынес во двор и положил в пасть сопернику. И не отобрать. Только когтями скрести поверхность закрытой двери веранды, истошно лая, скуля. Бесполезно. Больно. Через воздушный тюль пытаться разглядеть, как чужие, грязные после корма, зубы пронзают шею любимой пищалки. Слышать в отдалении ее звук. Звук, который был только твоим. Должен быть только твоим. Мо Жань уверен, что это и ненависть. Сочащаяся кровавыми разводами внутри. Как на слайсере с тонким лезвием нарезающая куски собственного самообладания. Ненависть к НЕМУ, но, да что греха таить, и к самому себе. Он ведь не должен ревновать ЕГО. Кого угодно, но не ЕГО. Мо Жань же все знал. Сам себя уверял. Сам представлял в красках, наблюдая за удаляющейся белоснежной спиной после очередной «случайной» встречи в университете. Знал и все равно сейчас хочется запустить руки в рот, выворачивая себя наизнанку. Выворачивая себя наизнанку, чтобы хоть как-то унять водопад хлещущей крови внутренней боли. Чтобы она окропила пол, стены, проектор, полотно экрана. Чтобы люди видели. Чтобы она не клокотала внутри. Дать ей выход, которого так жаждет ее вязкая структура. Но кровь брызгает не своя — чужая. Брызгает в капилляры лица цвета первого снега. Брызгает и остается розовыми росчерками на полотнах щек. Мо Жань из-за маски не видит ЕГО глаз. Только надлом выточенных изо льда приоткрытых губ. Выточенных очень умелым мастером. Мастером с отличным глазомером и чувством прекрасного. Губы, из которых то и дело вырываются несдержанные урчания. Мо Жань подтягивается выше. Теперь они лицом к лицу. Альфа тенью нависает. Нависает и чувствует, как ЕГО нижнюю часть тела пробивает дрожью. Он наблюдает, как маленькие светлые волосочки на связанных над головой руках приподнимаются. Наблюдает, как капельки пота скользят по вискам все ниже и ниже. И наконец нажимает на кнопку. Нажимает и не целует — нет. Кусает. Кусает подающиеся новыми волнами судорог все выше и выше косточки ключиц. До этого момента Мо Жань и не думал, что человек может так выгибаться. Кошка с мягкими костями — да. Но не человек. Выгибаться, чуть не выворачивая себе плечевые суставы. Выгибаться, как от удара плетью по спине. Выгибаться, так и норовя со всей силы встретиться затылком с жестким полимерным покрытием пола. Мо Жань чуть сильнее давит на корпус вибратора, проталкивая его глубже. Погружая налитую жаром головку внутрь «ледяного» тела. Если поднести огонек зажигалки к глыбе замерзшей жидкости — она начнет таять. Неумолимо. Долго. Может быть, процесс растянется на несколько часов… Но он запущен и необратим. — Это еще не Этот достопочтенный, — вибрация голоса, прерывающегося от мимолетных покусываний, синхронизируется с тихим шумом колебаний теперь уже в ЕГО теле. — Только представь себе, что произойдет с твоим телом, когда он будет внутри. На последнем слове губы задевают текстуру, сильно отличающуюся от кожного покрова. Шершавую. Как наждачная бумага. Первый импульс — не заметить. Сделать вид, что так и должно быть. Сделать вид, что все в порядке, так, как он делал всегда. Но губы снова опускаются на кожу по той же траектории, а после слова сами собой вырываются из груди. — Что у тебя с плечом? Не время. Не место. И даже ОН замирает. Замирает, а в воздухе остается висеть осадок сказанных слов. Рука медленно немеет от беспрестанно вибрирующей секс-игрушки. Такое всегда происходит. Чувствительность покидает конечность, принимая новые правила игры. Регулярные мелкие подрагивания, инерция движений. — Неудачно… — ОН сглатывает вязкую слюну. — Неудачно сведенная татуировка. Татуировка? В таком месте? Мо Жань как-то слышал от своего мастера, что омегам отказываются бить тату в таких местах. Что-то с анатомией связано… Что-то связанное с… ОН издает тихое рычание. Тихое рычание, которое разжижает все оставшиеся мысли. *** — А я-то все думал, почему вы так задержались. Первая и последняя фраза, сказанная Е Ваньси в присутствии Мо Жаня на китайском языке. Потом только беглый японский. Быстрый, как пулеметная очередь. Наньгун Сы часто упоминал, что его будущий муж хорош в языках, но чтобы настолько быть полиглотом. И первые секунды альфа не понимает, почему вдруг такая резкая смена языковой среды, а потом слышит сбоку знакомый, но звучащий на другом языке немного ниже голос. — Знаешь японский? — Да, можно сказать, что это мой второй родной язык. — Как здорово, я обожаю японские мультики. А можешь меня чему-нибудь научить? ОН при появлении Е Ваньси напрягся. Заметно. Мо Жаню даже показалось, что ОН сейчас отскочит, перемахнув через зеленые кустарники. Но ОН наоборот, будто врос в одно место. Только руки высвободил из теплого капкана. Нет, высвободил — не самое подходящее слово. Вырвал — вот это куда лучше. Вырвал так резко, что у Мо Жаня до сих пор горят ладони. Даже сейчас, поднимаясь по лестнице коттеджа, отдаленно напоминающего скандинавское шале, на второй этаж (куда его быстренько сплавил Е Ваньси, чтобы наедине побеседовать с «умным человеком»), он чувствует, что его будто наебали. Какое-то опустошение. ЕГО так просто от него забрали. Увели из-под носа. С НИМ говорили, а ОН отвечал. И отвечал не односложно. Казалось, даже с охотой, хотя по НЕМУ понять трудно, сдержанная ли это вежливость или действительно ОН хотел поддерживать диалог. И Мо Жань не мог не признаться самому себе, что каждый раз, когда ОН открывал рот и произносил что-то на отличном от китайского языке, в душе альфы что-то переворачивалось. Он не мог понять что именно, но это настораживает. Лестница заканчивается, и Мо Жань толкает первую попавшуюся дверь, которая, к его величайшему восхищению собственной удачей, оказывается не заперта. — Если твой будущий муж что-нибудь ЕМУ скажет... — отношения с лучшим другом позволяли иногда избегать банальных приветствий и церемоний, можно было сразу переходить прямо к сути вопроса. Экономия такого ценного ресурса как время, несомненно, радовала и являлась неоспоримым плюсом. — Я тебя придушу. — Ах… Сильнее, папочка, — раздается от приоткрытой балконной двери, к косяку которой Наньгун Сы вальяжно привалился спиной. Расслабленный. В домашней оверсайз футболке и свободных спортивных штанах. Стоит, бросая на приближающегося друга наигранно возбужденные взгляды. Немного оседает, прикусывая губу, когда Мо Жань почти оказывается с ним лицом к лицу. — Чего же ты ждешь, папочка? Ау, осторожно! — Наньгун Сы, цокнув языком, потирает единственной свободной (в другой оказывается тумблер с виски) рукой ушибленный, не без помощи Мо Жаня, бок. Одергивает низ футболки и продолжает, оценивающе глядя на Мо Жаня: — Я еще не определился, — лед в тумблере предупредительно звякнул о стенки, — Восхищаюсь я тобой или борюсь с желанием прямо сейчас вызвать санитаров по твою душу. Мо Жань скалится: — Одно другому не мешает. — Значит ОН все-таки не нетрадиционной статусной ориентации? — Ты так тонко спрашиваешь, трахаемся ли мы? — Прости уж мне мое любопытство. Я просто надеюсь, что ты выбросил всякий бред у себя из головы и вы вместе, как нормальная пара. Только я с трудом представляю, какие же высокие у вас будут дети. — Все в силе. — Сколько нужно денег за промывку мозгов? Или на покупку новых? Я одолжу необходимую сумму. Только скажи. — Тебе на наших детей так хочется посмотреть? — Не без этого. Но я, если честно, удивляюсь, что один из самых завидных холостяков нашей страны обращает на тебя, оболтуса, внимание, а ты ищешь во всем этом теории заговора. — Сколько раз я оказывался прав со своими «теориями заговора»? — Все. — Что и требовалось доказать. Пауза. Затяжная. Нарушаемая лишь мерным стуком отсчитывающих секунды дорогих настенных часов. Они оба смотрят через застекленные окна балкона на улицу. На улицу заднего дворика, куда Мо Жаню еще только предстояло дойти. Туда, где он встретится сегодня с самым желанным существом за всю его жизнь. С маленьким другом, о котором так долго грезил. Он еще папе когда-то обещал… Нет, нельзя. Голос Наньгун Сы звучит тихо, немного приглушенно после очередного глотка горячительной жидкости, но и этого достаточно, чтобы Мо Жань вздрогнул от неожиданности: — Какой ОН? *** (Несколькими часами ранее) — Мо Жань, — выдох кажется несуществующим. Невесомым. Чем-то, доносящимся из другого мира. Какая-то незыблемая реальность по другую сторону пространства и времени. — Его здесь нет, — оглаживая незанятой рукой втянутые мышцы ЕГО живота. Живота, на котором пальцы то и дело задевают блядскую сережку пирсинга. Сережку пирсинга, манящую слишком сильно. Вызывающую слишком много ненужного восторга. Ненужного восторга к НЕМУ. Мо Жань пытается его загасить. Топчет ногами тлеющие угли, но они разгораются вновь. С новой силой. Порочный круг безнадежности. Почему? Какого хера происходит? Почему ты вообще чувствуешь что-то кроме отвращения к ЭТОМУ омеге с истекшим сроком годности? Почему тебе не омерзительно подбирать за другими ЭТУ поломанную фарфоровую куклу? Почему? Когда тянется к связанным рукам над ЕГО головой. Почему? Когда мягко переводит кольцо подрагивающих рук себе за голову. Почему? Когда тянет за халатный пояс и ловит губами болезненное тихое ругательство. Кажущееся сейчас особенно сладким. Особенно интимным. Лично для него. Только для него. Почему? Когда тонкие пальцы лихорадочно цепляются за его собственные плечи. Цепляются так неистово, что следов будет точно не избежать. У Мо Жаня тяжелеет внизу. Нижнюю часть тела охватывает пламя. Раньше чуть тлеющее, а сейчас приобретающее разрушительный масштаб. Почему? Мозг сопротивляется. Но возбуждение сильнее. Оно накрывает все новыми и новыми волнами, а сопротивление начинает затухать. Как будто Мо Жаня утаскивало против воли в океан. Сбивало с ног. Тащило невиданной силой. Силой, которой он не мог противиться. И, к своему неподдельному ужасу, не хотел. Почему? Когда ОН подается вперед, надсадно шепча какой-то нечленораздельный бред в шею Мо Жаня, он вслушивается. Пытается разобрать хоть что-то, но удается различить только собственное имя. Собственное имя среди множества непонятных слов. Пытается разобраться до тех пор, пока ЕГО тело не пробивает потоком новых судорог, а ровные белоснежные зубы не вгрызаются с остервенением в нежную кожу альфы. Резко. Неожиданно. Испуганно, будто пытаясь удержаться всеми возможными способами. Первый инстинкт — оттолкнуть. Мо Жань даже заносит руку, чтобы грубо отцепить новоявленного вампира от собственной плоти, но замирает. Мо Жань и сам не заметил, как переключил режим вибрации. Видимо так сильно вцепился в рукоятку устройства, что нарушил привычный ход вещей. Разгоряченные пальцы на затылке, зубы, то и дело сжимающиеся на коже. ОН хочет его. ОН хочет Мо Жаня. Сейчас, прямо сейчас. ЕГО тело кричит об этом. Каждый импульс, каждое подрагивание, каждая пылающая клеточка тела — все хочет быть в его руках. В руках Мо Жаня. И сейчас только его. Это так. Искренне. Так живо. Так по-человечески. ОН мокрый. Уже давно. Но влага внизу ощущается только сейчас, будто бы раньше и не было. Мо Жань чувствует ее на собственных пальцах. До постыдного хочется ощутить ЕГО вкус. Поднести к губам и облизнуть пальцы, смакуя этот яд. Смакуя, пока слюна не пропитается им. Смакуя, пока только он не останется внутри. Неважно, сколько их было? Неважно… Об этом он подумает позже… Он обо всем подумает позже. Позже. Позже. Мо Жаню перестает быть больно или даже неприятно. Место укуса наполняется странным новым чувством. Полнится. Расширяется. Ползет, как успокоительное, под кожей. По венам и артериям. Бежит. Бежит. Пока не достигает сердца. И оно сбивает ритм. У него останется след. Сначала он будет алым, потом перетечет в темно-синий, потом сменится на грязно-желтый. Мо Жань будет натягивать толстовки выше, заматывать шею шарфами. Постоянно мазать тешащими только собственное успокоение гелями и сетовать на «эту не сходящую мерзость». Но это будет потом. Сейчас ему хорошо. Сейчас Мо Жань выдыхает. Сейчас он касается ЕГО темных растрепанных волос. Касается и притягивает ближе. Притягивает, вздрагивая от разливающейся сладкой боли эйфории. — А говорил, омегам не свойственно, — хрипло рокочет Мо Жань, еще немного — и удовлетворенно рассмеется. — По-моему, вполне твоя стихия. Вибратор выскальзывает из ЕГО тела в тот самый момент, когда ОН разжимает зубы. И тут Мо Жань четко понимает. Он хочет видеть ЕГО глаза. Когда… Когда ОН станет полностью принадлежать ему. Когда альфа будет в нем. Хочет до сведенных челюстей. Хочет до звона в ушах. Хочет до потери связи с реальностью. Мо Жань протягивает руку и медленно, чтобы не спугнуть, тянет маску за резиночку. Она без сопротивления поддается и скользит все выше и выше. Мажет по светлой коже. Задевает черные густые кисточки ресниц, которые будто отбрасывают тени на впалые щеки. Скользит по подвижному веку, которое трепещет. Трепещет, но не открывается. Мо Жань не торопит. Он смакует. Осыпает множеством фиолетовых брызг, но ничего не говорит. Терпеливо ждет. Только дышит в унисон с НИМ. Сам не знает почему. Приспускает резинку домашних штанов и чуть не пропускает заветное мгновение. Заветное мгновение, когда глаза феникса распахиваются. Все становится на свои места. ОН собирался с силами. Все эти томительные секунды ОН собирал крупицы самообладания, чтобы посмотреть на Мо Жаня прямым, тяжелым взглядом. Но это не срабатывает. Не теперь. Они изучают друг на друга. Мо Жань с чуть приспущенными свободными штанами между ЕГО ног, ОН, открытый перед альфой во всех отношениях, но старающийся держать себя так, будто находится на приеме у высокопоставленных господ. Будто только что выпил чашечку крепкого чая, но никак не трахался со своим достопочтенным студентом. ОН же не знает… Штаны спускаются ниже. Еще ниже. А глаза феникса стекленеют. Стекленеют, задерживаясь на переносице Мо Жаня. ОН всегда так делал. Привычка. Защита. Методика. Думал, Мо Жань не заметит? Наивный. Он не должен, но он приглядывается. Обращает все чаще внимание на мелочи, которые обычные люди никогда не заметят. Ведь Мо Жань ближе всех. Мо Жань сейчас единственный. Он сглатывает, чувствуя жаждущую разрядки пульсацию. Ему это необходимо. Как вода в засушливой пустыне. Как пламя огня в холодный день. Как первый вдох после удушья. — Мо Жань, — собственное имя, произнесенное странно испуганно, эмоционально, касается грани слуха. Касается, когда реальность вокруг начинает расплываться. — Я здесь, — отзывается, когда его член прижимается к НЕМУ. Мо Жань почти внутри НЕГО. Ваньнин. Мой. И в разрушающемся перед Мо Жанем мире остаются лишь глаза феникса и тихий вскрик. *** — Ты про горизонтальную плоскость? Ничего выдающегося, — скучающе выдает Мо Жань, стараясь максимально естественно сохранить презрительное выражение лица. Наньгун Сы многозначительно кивает, не отрывая губ от стеклянного обода тумблера. Темная жидкость медленно стекает по стенке: — Кстати, не знал, что ты полюбил пожестче, — мизинцем указывает на выглядывающий из-под воротника толстовки алеющий кровоподтек. — Раньше ты рвал и метал за такие выкрутасы. Потом чуть тише, с наигранной надеждой: — Ну, может, хоть одного ребёнка сделаете? Мо Жань фыркает: — Только после вас с Е Ваньси. — Уфф… иногда мне кажется, что в нашей паре рожать буду я. И самое страшное знаешь в чем? — Мо Жань вопросительно выгибает брови. — Что я и не против. — Физиологически ты в безопасности, друг мой, — немного настороженно: — На мой день рождения-то Е Ваньси тебя отпустит? — Конечно, какие вопросы? Только… — Что? — Есть одно условие, — Наньгун Сы растягивает каждый звук, всегда так делает, когда нужно обкашлять вопросики. — Мне придется у тебя пожить денек-другой, пока окончательно не протрезвею. Прошлого раза моему ненаглядному хватило с лихвой. Мо Жань скалится, как бы невзначай поправляя цепочки кулонов-лезвий, а вместе с ними и воротник толстовки: — Тот раз, когда ты отдавал душу на всю близстоящую мебель? — Он самый. — Тогда я могу его понять… — Я оплачу клининг. — Идет. Звякни мне вечерком. Мо Жань салютует и уже разворачивается, чтобы уйти, но слова, прилетающие в спину, острее любого умело заточенного клинка: — Что будет, если ОН узнает?