Случайные жертвы стихийных порывов

— Когда мне грустно или страшно я всегда придумываю себе разные образы. — Это как? — спрашивает мальчик. — Представляю, что я совсем другой человек. Думаю, как бы он поступил в той или иной ситуации. Что бы сказал. Это странно, но часто помогает. — А это может быть любой-любой человек? — Конечно, все зависит от твоей фантазии. *** Холодный свет протянутых по потолку ванной комнаты ламп впивается в глаза острыми лезвиями, когда Чу Ваньнин запрокидывает голову в надежде хоть где-то отыскать решение сложившейся ситуации. — Такому самостоятельному взрослому мальчику не надо объяснять все нюансы подготовки. Полчаса, думаю, тебе хватит за глаза, — из развязанного холщового мешочка Мо Жань осторожно высыпает необходимые средства личной гигиены на кафельную стойку, предусмотрительно удерживая пальцами через ткань от падения только один довольно смущающий сознание Чу Ваньнина предмет. — Я же в свою очередь позабочусь обо всем остальном. Не скучай! Узоры жемчужных нитей царапают кожу придерживающей корсет ладони. Нет сил его застегнуть. Нет сил закончить начатое. Нет сил… Сейчас… Сейчас Чу Ваньнин выйдет из безопасной зоны и все расставит в разговоре с Мо Жанем по своим местам. Просто нужно еще немного времени. Нужно собраться. Им нужно серьезно поговорить. Случайный взгляд на забрызганное проточной водой зеркало… Нет. «Хочешь сказать, что я ошибся насчет тебя? Сделал неправильный выбор, Куколка?» «Мне стыдно, что я воспитал такого как ты! Ты главная ошибка моей жизни!» Хочется закурить. Первый раз в жизни это становится не блажью, а необходимостью. Никотиновая ломка во всей ее красе. Хочется затянуться так, чтобы в легких не осталось ни капли кислорода. Так хочется. Так надо. Может быть, никотин вытеснит собой расплавляющее внутренности чувство стыда. Оно съедает. Разъедает здравые мысли. Рвет в клочья самообладание. Рукой, придерживающей корсет, Чу Ваньнин сильнее надавливает на грудную клетку, пальцами со спины вцепляясь в межреберные промежутки. Наклоняет корпус и пытается дышать. Рваный выдох. Еще один. Еще. А вдохнуть не получается. *** Уложиться в полчаса у Чу Ваньнина не получается. Процедуры интимного характера, видеоуроки, которые пришлось на скорую руку искать в интернете, застегнутый трясущимися пальцами корсет и накинутый сверху завязанный потуже отельный халат — на все это уходит не меньше часа. Почему ты делаешь все это? Почему ты сейчас здесь? Почему? Почему? Нелепо. Как такое могло случиться? Мурашки пробегают по коже, когда за открытой дверью ванной комнаты оказывается темнота, нарушаемая лишь полоской мутного света из-под задернутой плотными шторами арки гостиной. Будь Чу Ваньнин дома, он бы находился в точно таких же условиях. За одним решающим исключением. Чувство чужого присутствия. Энергетика другого человека, так и застывшая в воздухе. Паника накатывает. Знакомая. Липкая. Чувство беспомощности, загнанности в тупик. Шаг в темноту. Еще один. Они поговорят. Вот прямо сейчас. Как бы ни потели ладони, как бы ни зашкаливал пульс, какие бы мысли ни лезли в голову. Поговорят и решат, что нужно делать дальше. Останавливается перед тканевой преградой. «Как перед битвой с боссом», проносится в голове, отчего уголки губ болезненно дергаются. Лицо слишком напряжено, чтобы вот так резко менять выражение. Единственным источником света в гостиной оказывается напольная лампа. Напольная лампа аккурат у входа. Указывающая путь. У панорамного окна спиной к вошедшему стоит альфа. Его темный четкий силуэт ярко контрастирует с невесомым задернутым тюлем, совсем прозрачным. Дымкой. Завесой между мирами. Их — замершего, тихого, напряженного, словно звенящая тетива лука. И живого мира ночного города — мира реальных людей за начисто вымытыми стеклами. — Я знаю, что сейчас не самое подходящее время, но нам было бы неплохо кое-что обсу… Слова умирают в глотке, когда резкий взмах чужой руки обрывает Чу Ваньнина на полуслове. Точеный профиль альфы выделяется на фоне приглушенно мерцающих огней, словно произведение искусства. Пугающее. Опасное. Привлекательное. Вполоборота. Смотрит и не смотрит одновременно. — Тебе было позволено говорить? Голос. Голос, будто Мо Жаню заменили пластинку, отвечающую за тембр. Или выставили в голосовом модуле неправильные настройки интонации. Чужой голос. — Что ты…? И больше ничего из себя Чу Ваньнину выдавить не удается. Остальные слова разбиваются о внутреннюю стену непонимания, как стая птиц о прозрачные стекла новостройки. — Что ты…? — грубо передергивает незнакомый голос, когда красивый профиль альфы пересекает яркая вспышка неонового света. Создается ощущение, что это и не он говорит. Кто-то за него. Но тут же вдогонку жестко раздается, разрушая догадки, ведь чтобы так четко попадать в губы, надо постараться: — Слушаться Этого достопочтенного ты, видно, не намерен. И для закрепления результата осознания: — Иди сюда. Последняя фраза, как беспрекословный приказ, звучит столь властно, что тело Чу Ваньнина неосознанно качается вперед. Мелко-мелко. Даже шага сделать не успевает и уповает на то, что альфа не замечает этой секундной слабости. — Ты же у нас любишь хардкор и выбросы адреналина, правда? Так вот оно что! — Мо Жань, тайм-аут, — откуда-то берутся жизненные ресурсы, чтобы сделать эту фразу максимально резкой, колкой, отпугивающей. Запрещающая команда для расшалившегося пса. Только оказывается, что сейчас перед Чу Ваньнином больше не собака. Нет. Волк. Самый настоящий. Дикий зверь, не понимающий человеческую речь. Дикий зверь, прожигающий добычу голодным взглядом. Дикий зверь, делающий шаг вперед с явным намерением урвать свой кусок человеческой плоти: — С Мо Жанем будешь потом беседовать, — неестественно быстро склоняет голову вбок, не то рассматривая получше, не то добиваясь эффекта зловещей долины. — Представь, что он вне зоны доступа. Медленно, будто гипнотизируя, хищник приближается шаг за шагом. След в след. Не спуская безумных животных глаз с Чу Ваньнина: — Этот достопочтенный не позволит никому вмешаться. Мозг понимает. Явственно понимает, что перед омегой Мо Жань. Но тот будто всеми силами старается переубедить в обратном. Все кажется инородным. Каким-то выкрученным на максимум. Чу Ваньнин вздрагивает. И сам не может дать себе отчет, почему. Тело на мгновение выходит из-под контроля. Нотки «нового» голоса Мо Жаня оседают в голове, как заметающие еще пышущую жизнью землю хлопья снега. — Давай не будем все усложнять. Ты и так опоздал. Этот достопочтенный готов ждать, но не стоит испытывать его терпение. Оно не безгранично. Цедит, почти не разжимая зубов. — Иди сюда. Снова сталкиваясь с молчанием и неповиновением. — Иди ко мне. — Не смей мне приказывать, — Чу Ваньнин косвенно понимает, что это звучит так, будто он принимает правила. Все возможные правила. Он это говорит с такой… С такой ненавистью. Презрением. Будто… Будто подыгрывает. Но слова слетают с губ быстрее, чем мозг успевает подумать о последствиях. Миг. Всего лишь миг ничего не происходит. А потом тени, танцующие на стене в свете напольной лампы, встречаются. Встречаются слишком быстро. Непростительно. Зрение Чу Ваньнина выхватывает фокус на поднимающейся руке, за счет татуировок будто окутанной дьявольской аурой. Дьявол. Именно. И теперь не просто кажется им. Больше это не эффект больного воображения омеги. Это реальность, раскрывающая свои темные крылья у него прямо перед глазами. Перед глазами, веки которых смыкаются в ту же секунду. Отработанная тактика. Упрощающая восприятие. Поток воздуха, оседающий на щеке. Кровь, хлынувшая в капилляры лица. Не от боли. Нет, ее нет. От жара. Жара внутреннего огня, который распаляется от маленькой искры. Все сильнее и сильнее, как лесной пожар, сжигающий все на своем пути. Чу Ваньнин понимает, что все это время не дышал, и хватает судорожно ртом воздух. Тихо не получается, поэтому он ловит на себе ехидный взгляд орлиных глаз. Цепких. Как когти хищной птицы, впивающихся в глазницы. И благо Мо Жань все происходящее интерпретирует по-своему: — Этот достопочтенный не станет портить столь прекрасное лицо. Тыльная демоническая сторона ладони невесомо касается кожи, прикосновение к которой тут же отдается пронзительной фантомной болью. Чу Ваньнин дергается, как от внезапного испуга, всем телом уходя с линии огня. Мо Жань раздраженно цокает языком: — Строптивый, — чеканит каждый звук, пытаясь повторить свое движение снова, но и тут сталкивается с сопротивлением в виде шага назад. — Убери свои руки, — как ледяной стрелой промеж глаз. Как хлестким ударом кнута по арене, чтобы привлечь внимание зверя. Только правило есть правило: чтобы животное слушалось, его нужно сначала выдрессировать, ведь дикому зверю все равно, стучишь ты, кричишь — захочет и нападет, и с этим уже ничего не сделаешь. Чу Ваньнин больше не пытается дозваться реального Мо Жаня. И окончательно проникается новой действительностью. Пропитывается ей. Тонет в химикатах растворяющейся привычной картины мира. Делает еще один шаг назад. — Неужели Этот достопочтенный не заслужил ничего за свою доброту? Или ты хочешь сказать, что он ошибся и пригрел змею на своей груди? Еще шаг назад. Темные когти в опасной близости от шеи разрезают пространство. Еще шаг. Еще… — Неблагодарную, — спина Чу Ваньнина встречается с предательски выросшей так не вовремя стеной, не оставляя никаких шансов на спасение. — Готовую в любую минуту вонзить ядовитые зубы в плоть Этого достопочтенного. Больше сглотнуть у Чу Ваньнина не получается. Длинные пальцы с выступающими костяшками добираются до цели. — Руки убери, — хрипит, пока последние оставшиеся частички воздуха позволяют это сделать. Пока глаза Мо Жаня не становятся единственным, что он видит. Глаза с омутами расширенных зрачков и еле заметными тоненькими фиолетовыми радужками. — Ммм, — сладко тянет альфа, будто смакуя какой-то невероятно вкусный десерт. — Лед напускного безразличия и пламень непокорности. Идеальный баланс. Этому достопочтенному нравится. Чу Ваньнин не понимает, как оказывается уже в другой части комнаты. Ноги сами несут его туда, когда в легкие начинает поступать спасительный кислород. Лихорадочный взгляд мечется по погруженным в темную дымку предметам на оказывающимся прямо перед ним столике. И останавливается, фокусирует все свое внимание на стоящем в ожидании использования вейпе и открытой баночке с жижей без этикетки. Это похоже на пробуждение от кошмара, который ты не помнишь. Страх, смешанный с неведением. Диффузия реальности и мира грез. Когда сердце готово просочиться сквозь ребра, бесформенной мякотью вытечь через поры. Когда мозг будто измельчают блендером. Вот уже мундштук касается нервно искусанных губ… И наступает тишина. *** — Извините! Вы не видели моего папу? Вопрос, заданный за последние сутки уже не в первый раз. И даже не в десятый. Кажется, что не самый обширный лексикон мальчика сократился до нескольких дежурных фраз. Фраз, которые потрескавшиеся губки повторяли снова и снова. Приветствие, вопрос и сдержанная тихая благодарность. Благодарность ни за что. Благодарность в ответ на снисходительную печальную улыбку. Благодарность людям, которые иногда и головы не поворачивали к промокшему до нитки ребенку с протянутой листовкой в продрогших пальчиках. Но чаще всего благодарность за «проси милостыню в другом месте, бродяжка», «не подходи ближе». Благодарность, а следом брошенное «проверьте кошельки, а то кто их знает». Благодарность, потому что папа так научил. Папа говорил, что людям нужно уметь говорить «спасибо». За что угодно. Быть вежливым и послушным мальчиком. «Если ты будешь вести себя как юный джентльмен, все вокруг будут с тобой милы и обходительны». Может быть, мальчик делает что-то не так? Может быть, нужно вести себя еще почтительнее? Почему же ничего не получается? — Извините! Вы не видели моего папу? — повторяет громче, чтобы порыв ветра не заглушил охрипшего голоса. Снова. Чтобы красивый омега, с плещущимся океаном тепла в расширенных от яркого неонового освещения рекламного баннера остановки зрачках, расслышал его слова. Подойти ближе не хватает духа. Подойти ближе мешает невидимая стена. Вдруг мальчик опять сделает что-то не так. «Отойди отсюда, еще вшей не хватало подцепить». Вдруг снова будет недостаточно учтив. А омега такой красивый. Прямо как принцы из мультфильмов. Мягкие черты лица. Легкий румянец на пухлых щечках. Симпатичные барашки вьющихся мокрых волос по подрагивающим, видимо, от холода плечам. — Пап, а как главные герои понимают, какого именно принца им нужно спасти? Их же очень-очень много. — Во-первых, не всех принцев надо спасать. Они бывают вполне самостоятельными. Во-вторых, главные герои, когда встречают свою судьбу, это чувствуют, — омега постукивает указательным пальцем по груди сына. Прямо над пышущим жаром новых открытий сердцем ребенка. — Вот здесь. И мальчик это чувствует. Вот сейчас. То, о чем говорил папа. Неведомая сила, заставляющая детское сердце неистово биться. А когда сквозь дробь капель слышится: — Можно посмотреть фотографию? — сердце и вовсе срывается на безудержный галоп. Даже голос отдает теплом, будто кто-то резко включил обогреватель. Мальчик неосознанно делает аккуратный шажок под навес остановки. Его словно тянет неведомой силой ближе. Совсем близко, где сквозь разрывающий чуткие обонятельные рецепторы аромат сырой земли мальчик ощущает знакомые нотки… Знакомые нотки любимого с самого раннего детства фрукта. *** Сначала хочется ЕГО остановить. Инстинктивно альфа даже порывается это сделать, но… Останавливается сам, гипнотизируя ЕГО спину, за которой в темноте на несколько секунд разгорается тусклый огонек. ОН затягивается долго, для Мо Жаня же проходит вечность. Альфа следит за НИМ, как за бомбой замедленного действия. Еще немного и… И… Часовой механизм дает сбой, когда ОН, запрокидывая голову, медленно выпускает струйку пара. Струйку пара, которая разносит по комнате знакомый запах бунтарской молодости Мо Жаня. Американской бунтарской молодости. Именно так пахло у многих его сокурсников в домах, когда там проходили вечеринки. Еще бы добавить повсеместный запах дешевого алкоголя, и тогда точно. Попадание один в один. Мо Жань сам редко баловался чем-то подобным. Дорогим алкоголем — да. Дорогими сигаретами — да, дымил как паровоз во время сорванных дедлайнов. А вот травка была самым редким гостем в его организме. Если, конечно, это была не травка от хорошего знакомого альфы из Голландии, которую он иногда по доброте душевной присылал «голубками» в Китай. В качестве бонуса. Комплимент за киберпомощь. Естественно, большую часть «подобной щедрости» разбирали сотрудники Мо Жаня, он же — что оставалось. Так, побаловаться на досуге. А то и вовсе выбросить за ненадобностью. Но сегодня после ЕГО выкрутасов альфа просто не мог отказать себе в капельке наслаждения. Правда, затянуться-то он сам не успел. Только жижку заправил «расслабляющую», а потом и вовсе забыл о ней, когда ОН начал стучать в дверь. Теперь вот вспомнил. Да поздно оказалось. Мысли прерывает хлопок, с которым вейп опускается на столик. — Эта твоя игра… — ОН прочищает горло, так как голос звучит глухо из-за большого количества пара. — У нее же должны быть какие-то правила? Игра. Казалось бы, ничего необычного, а сколько в этом слове. — Правила? А кому они нужны? — констатация факта. Выход из четко выстроенного образа. Всего на секунду. Не меняя интонации, не меняясь в лице. ОН даже и не заметил. Слова, брошенные между прочим, чтобы сострить. Брошенные для себя. Для собственного удовольствия. Но поострили — и хватит. От одной затяжки ничего критического с НИМ не произойдет. Ну, только если актерскую игру слегка поубавит. Тем лучше. Тем интереснее. Как все удачно складывается. Как Этот достопочтенный сам до этого не додумался. Мо Жань усмехается своим мыслям и с каждым произнесенным новым словом вальяжно приближается к НЕМУ: — Этот достопочтенный не так безжалостен, как может показаться, — подушечки пальцев касаются прохладной кромки заботливо оставленной официантами на столике глубокой чаши с кубиками льда и дожидающейся своего часа бутылкой дорогого шампанского, которое все же пришлось заказать самостоятельно, — у тебя будет шанс на спасение. ОН, не спуская с Мо Жаня слегка затуманенных, но все еще ледяных глаз: — Проявляешь великодушие? — ох, как мы заговорили. Да как непокорно. В голове перещелкивает, будто кто-то передергивает затвор рождающего мысли пистолета. Сразу вспоминается подростковая забава, придуманная Сюэ Мэном в юные годы, имеющая под собой пугающую метафору жизни «никчемной псины». Догонялки. Обычная игра, но ведь именно так сынок богатых родителей показывал свое превосходство. Неосознанно. Однако, достаточно доходчиво. Странно, Мо Жаню раньше в голову не приходило, что всегда убегающая поджав хвост дворняга — он сам. Был ей. Изголодавшаяся улыбка трогает губы. Сейчас Мо Жань уже не дворняга. Нет. Он выжил. Пережил всех и заслужил повышение. Теперь он чертова императорская гончая, готовая по мановению руки хозяина в своих мыслях догнать и задрать любого. Без разбору. Упиваясь страхом. Больше нет слепящего чувства безысходности, когда слышишь настигающее тяжелое дыхание за спиной. Больше нет боли, когда чужие гнилые зубы вгрызаются в незащищенную плоть. Больше нет ничего, кроме удовлетворения. Ничего, кроме собственной всепоглощающей власти. Он победил. Он достоин. Теперь он может поиграть. Теперь он может насладиться холодным непониманием в блестящих от рассеянных неоновых всполохов городских огней глазах феникса. — Десять, — раздается голос Мо Жаня в звенящей тишине. Ну, давай же, Ваньнин. Ты же умничка. Один из самых сообразительных омег современности. Представитель слабого статуса, который смотрит свысока даже на сильных мира сего. Осознаешь ли ты, что принадлежишь Этому достопочтенному? Полностью. Даже если осознаешь — не признаешь. До последнего будешь сопротивляться. Бесполезные телодвижения. Бесполезная актерская игра для плебеев. Маска. Восковая маска, которая уже давала трещину под умелыми руками Этого достопочтенного. Маска, которую, если потребуется, он сегодня сорвет зубами вместе с белоснежной кожей бесстрастного лица. — Девять. ОН срывается с места, получая в стремительно удаляющуюся спину довольное «хороший мальчик». Репетиция окончена. Игра началась. *** Чу Ваньнин бросается прочь из гостиной, запоздало понимая, что это не имеет смысла. Никакого. Ни малейшего. Они будто в квест-комнате в кромешной темноте с одним актером и одним участником. Замкнутое темное пространство, которое один знает наизусть, а второй, как слепой котенок, мечется в агонии, пугаясь каждого шороха. Пытаясь абстрагироваться от утихающего за спиной, спокойного, медленно отсчитывающего, кажется, роковые цифры голоса. Голоса, который отдается пульсацией в венах. Голоса, который словно меняет состав крови, заставляя собственные нотки бежать внутри нитей артерий. Мо Жань еще и специально перегородил собой проход к выходу. Знал, что в состоянии аффекта Чу Ваньнин, как и любой живой организм, выберет обратное от «опасности» направление. Легкие горят, будто их кто-то подпаливает снизу электрической горелкой. Во рту нестерпимая сухость. А кашель так и норовит прорваться наружу, как песчаная буря в засушливую пустыню. Выставленные перед собой в надежде не наткнуться на внезапные преграды руки нащупывают рельеф раздвижных панелей. Кто использует столько разных видов дверей в одном чертовом номере? Руки бы оторвать такому дизайнеру интерьера. В следующую секунду хочется оторвать не только руки, но и ноги. Но уже себе, так как более или менее теплый паркетный пол с подогревом коридора резко сменяется холодным полимерным покрытием. Лед. Самый настоящий. Если разбежаться, можно с легкостью проехать на другую часть комнаты. Правда, в темноте такие забавы обычно плохо заканчиваются… За спиной далеко, но довольно отчетливо раздаются быстрые шаги, а затем щелкающий звук выключателя. Нужно спрятаться. Куда угодно. Выиграть время. Если включит свет и сразу не заметит, то, возможно, удастся выбежать и выбрать более подходящее место. Торопливые шаги и удары по выключателям приближаются все стремительней, когда Чу Ваньнин наконец-то находит, что искал. Уступ в конце комнаты, сокрытый от посторонних глаз грубой портьерой. Только ткань перестает качаться от внезапного вторжения, как створки раздвижных дверей приходят в движение. Чу Ваньнин в последний момент успевает вдохнуть, чтобы хоть немного унять колотящееся на грани обширного инфаркта сердце. Сердце, стук которого слышно, кажется, за несколько десятков метров. Сердце, готовое вот-вот разогнаться до сверхзвуковой. Щёлк. Для Чу Ваньнина ничего не меняется, разве что ткань, кажущаяся в темноте помещения почти черной, сейчас перед его глазами приобретает бордовый оттенок. Для Мо Жаня же по ту сторону все становится как на ладони. А от звука его голоса, без возможности увидеть лицо, хочется вжаться в стену, просочившись сквозь бетонные сваи: — Лучше тебе не бояться. Этот достопочтенный чует страх. Не облегчай мне задачу. Мо Жань его чует. Конечно же! Как банальная истина могла вылететь у Чу Ваньнина из головы?! Благодаря невысокому уступу под босыми ногами омеги они становятся почти одного роста. Чу Ваньнину не нужно выглядывать, чтобы понять это. Напряжение в воздухе можно потрогать рукой. Оно обретает форму. Расширяется. — Оу, так это вовсе не страх, тогда что же это? Голос совсем близко. Так близко, насколько это возможно. Их разделяет лишь бархатная ткань. Плотная, правда, но ткань. Ткань, в которой застывает дыхание. Их обоих. С разных сторон. Дыхание, смешивающееся в волокнах портьеры. — Отвращение? Чу Ваньнина сканируют. Он буквально чувствует, как фиолетовые искры, прожигая бархат, скользят снизу вверх. Нервные окончания напряжены до предела, вызывая жгучие боли, хаотичными узорами расходящиеся по коже. Дай ему в руки кисть, он бы четко проследил траекторию взгляда альфы. Изобразил бы линии жизни на алебастрово-белом пергаменте. Мо Жань стоит вплотную, вторгаясь всеми правдами и неправдами в личное пространство. — Или, может быть, возбуждение? Дрожащие от перенапряжения губы Чу Ваньнина касаются ворсистой поверхности. Ворсистой поверхности, за которой отчетливо раздается тягучее: — Нашел. Альфа говорит один раз, а в голове, будто в заброшенном тоннеле, раздается эхо. Мо Жань его нашел. Нашел. Нашел. — Сам выйдешь? Или Этому достопочтенному тебе помочь? Новый виток сознания. Как старая пластинка, с которой забыли убрать иглу винилового проигрывателя. Так, пока «игла» не соскакивает, и мысли не обрываются вовсе. Когда ткань на уровне его нижней губы подается навстречу. Он чувствует, как кожа в этом месте начинает гореть от игривого укуса. Чувствует и наклоняется ближе. Чувствует и тоже смыкает подрагивающие лепестки на чужих губах. Ткань, наверное, безумно пыльная, давно не стиранная, но почему-то сейчас на это наплевать. Наплевать настолько, что сводит скулы. И тут Чу Ваньнин теряет точку опоры. Нарушение биоритмов организма. Полная десинхронизация. В последний момент омега успевает лихорадочно схватиться за единственный доступный и не самый надежный, как показывает практика, предмет. Скрежет. Лязг петель. Головокружительное чувство свободного падения. *** Ребенок. Маленький альфочка. С огромным зонтом. Похожий на забавного растрепанного воробушка. Нахохлившегося. С протянутой в ручке листовкой. В ручке, отдающей синевой от холодных потоков воды. Ся Сыни не знает, как общаться с детьми. Не имеет ни малейшего понятия. Вдруг напугает. Вдруг что-то сделает не так. Вдруг обидит. *** — Да ты прямо ураган, — оторвавшийся карниз все еще продолжает качаться из стороны в сторону, когда Мо Жань нагибается к остаткам портьерной ткани, напоминающей лужу свежей теплой крови на бликующем в холодном свете ламп полу. — Надо сообщить на ресепшн, — холодно раздается из-за плеча. Мо Жань ухмыляется, подцепляя бордовый уголок новой занятной игрушки: — Зачем же портить все веселье? Оборачивается на НЕГО, сидящего на полу. Растрепанного, тяжело дышащего, с пылающими от стыда щеками, но непреклонного. Со СВОЕЙ чрезмерно ровной спиной. Следящего ледяными глазами феникса за раскачивающимся карнизом. Не смотрит. Как и всегда, пока альфа сам не добивается внимания к своей персоне. Гордый. Даже сейчас, после того, как Этот достопочтенный спас его от падения. Падения, которое могло бы стать роковым для ЭТОЙ фарфоровой статуэтки. Сейчас бы Этот достопочтенный не просто ткань в руках держал, а ползал бы по полу, собирая осколки. А что это ОН расслабился? Подумал, что эта мелочь спасет ЕГО от внимания Этого достопочтенного? Смешно. Эта мелочь прекрасно впишется и поможет с их игрой. — Что ты хочешь этим сказать? — наконец-то, а то уж думал не дождется. — Этот достопочтенный мог ожидать чего угодно, но точно не такой прыти. Поломанное имущество это что-то новенькое. И за него… — Мо Жань внимательно следит, как напряженные белые пальцы цепляются за махровый рукав халата. В то самое место, где до недавнего времени красовалась золотая лоза браслета. Привычка, значит. Когда нервничаем, унимаем непозволительные эмоции ничем не примечательным жестом. Неплохо придумано. Но слишком очевидно для Этого достопочтенного. — И за него надо платить. Мгновение. И они оба срываются со своих мест. Но сейчас уже не до детских развлечений. Эта карта сыграна, больше нет смысла доставать ее из колоды, а вот для туза в рукаве самое время. Пора играть по-крупному. Ставки повышаются, и ЕМУ пора смириться. Больше нет счета. Нет дополнительного времени. Поэтому Мо Жань в два прыжка настигает ЕГО, не позволяя даже подняться в полный рост. Настигает и за тонкую талию притягивает к себе на колени, лишая последнего шанса на сопротивление. — Так и думал, — голова осторожно опускается на дергающиеся в попытках освободиться плечо, а губы выдыхают: — Над твоим послушанием нам придется еще долго работать. Но ничего страшного. Этот достопочтенный всегда получает то, что хочет. *** — Ты потерялся? Ся Сыни поднимает голову от листовки с начинающей расплываться типографской краской на переминающегося с ноги на ногу мальчика. Промочил, видимо. — Не я, — насупился альфочка, забавно шмыгнув порозовевшим носиком. — Папа. Он ушел на работу и не вернулся. «Мой тоже однажды ушел…» — острой иглой в сердечную мышцу. *** «Этот достопочтенный всегда получает то, что хочет». «Всегда получает то, что хочет». Как навязчивая реклама, которую ты однажды услышал на ТВ, и теперь она никогда не покинет твои мысли. Ничем не перебить. Ничем не заглушить. Она в тебе. Она часть тебя. «Получает то, что хочет». Это слишком. Слишком. Просто слишком. Собственные стоны удовольствия их прошлых встреч звучат в голове. Вспоминается возбуждение. До предела. До края манящей бездны. До точки невозврата. Грязь. Стыд. Похоть. И все по кругу. И вот венец. Вот он. Чу Ваньнин лежит на полу. На жестком полу, застеленном одной лишь портьерой. На бордовой ткани, которая сбивается хаотичными волнами в ногах. На ткани, к которой его прижимают всем телом. К которой его прижимают и целуют. Целуют властно. Дико. С остервенением. Целуют, укрывая от всего остального пространства. Мир вокруг схлопывается до жесткой полимерной земли под позвонками и небосвода сильного мускулистого тела. Больше ничего нет. Просто не существует. Чу Ваньнин уже не разделяет прошлое и настоящее. Все смешивается в один нескончаемый поток. Он не отдает себе отчет. Подыгрывает он. Или сам полностью отдается процессу. Он не понимает. Чу Ваньнин ощущает, что под пальцами, сомкнувшимися на загривке, волоски раньше, кажется, в прошлой жизни, напоминали мелкие иглы. Мелкие иглы, которых сейчас и след простыл. Вместо них только мягкие, проливающиеся сквозь пальцы шелковистые густые нити. Он понимает, что у Мо Жаня отросли волосы. Это единственное, что получает статус важности в его подсознании. Единственное, что удается удержать в голове дольше, чем на миг. Даже не сразу улавливает внезапно произнесенные Мо Жанем в самые губы слова, сопровождающиеся быстрыми поцелуями-покусываниями: — Разденешься сам или попросишь помощи у Этого достопочтенного? Тормозные механизмы срывает с петель. Поломка, требующая срочной замены. Но больше ничего не остановить. Чу Ваньнин попытается, будет пытаться до последнего, но также он здраво оценивает свои силы. Мо Жань все знает. Все знает за них обоих. Он не тормозит, не ломается. Он уверенно следует проложенному курсу. Он сама неотвратимость. Нависает сверху, комкая в пальцах бархат вокруг головы омеги. Смотрит, не мигая. Смотрит, смотрит. Не самыми здоровыми глазами. Не самыми здоровыми глазами, на которые падает растрепанная челка. Падает красиво, как будто небрежная укладка для фотосессии с эффектом мокрых волос. Чу Ваньнин почему-то уверен, что его собственные растрепанные после душевой волосы сейчас больше напоминают прутья жженой травы после пожара. Онемевшие губы еле поддаются мозговому импульсу: — Бесстыдник! Рука сама собой поднимается вверх и небрежным усталым жестом отпихивает лицо Мо Жаня. Один раз. Второй. А он даже ухом не ведет. Как собачка с качающейся головой на торпеде автомобиля. Как бы ни трясло, что бы ни происходило, она всегда с одной и той же нарисованной мордочкой. Не приветливой, правда, — ехидной. — О, мой хороший, это только начало, — приподнимается выше, чтобы Чу Ваньнин мог только кончиками ноготков задевать его подбородок. — Прибереги столь сильные обвинения для недалекого будущего. Этот достопочтенный сделает вид, что ослышался. Резкий поток холодного света. Ногти, прорезающие пустое пространство. Пропажа чужого тепла. Шаги. Шелест раздвижных дверей. Куда? Куда он пошел? Чу Ваньнин силится повернуть голову и посмотреть, но не может. Больно. Он закрывает глаза, но и это не помогает. Сквозь сомкнутые веки все равно пробивается тоненькая полоска губительного освящения. Только ладони спасают. Только через них не проходит яркий свет. Слишком яркий. Яркий до рези по сетчатке. «С Вами все хорошо? Не отключайтесь! Смотрите на меня!» Звук стучащего о рельсы состава поезда. Все ближе. Ближе. — Знаешь, за что Этот достопочтенный любит дорогие отели, — голос альфы отдается гулом предупреждающей сирены, — так это за быстрый дополнительный сервис. «Он привез тот столик с шампанским», — проносится в голове. Провез через весь номер, наверняка где-то нещадно царапая паркетные плиты. Какой же счет им в конечном итоге выставят за нанесенный ущерб — страшно представить. Представить… Страшно представить другое. То, что Чу Ваньнин никогда не представлял себе как что-то реальное. Что-то, что может произойти с ним. Это было что-то далекое. Существующие за пределами его мироздания. Что-то, как мелькающие картинки музыкальных клипов. Что-то, что можно посмотреть, но не самому принимать участие. В голове все было так… просто. На периферии сознания, когда доделываешь очередную презентацию. Когда утром наливаешь себе манговый сок. Когда отключаешь геймпад от зарядки, чтобы насладиться прохождением. Оно преследовало Чу Ваньнина повсюду, но было не сильнее навязчивой идеи. Навязчивой идеи, от которой становилось нестерпимо стыдно. Но которая оставалась лишь в пределах его собственных стен. Сейчас же… Сейчас же это происходит в реальном времени. С ним. Внутренности скручивает. Они становятся одной склизкой массой, которая с легкостью, как слайм, меняет форму. Чу Ваньнин сильнее прижимает ладони к лицу, когда теплые пальцы Мо Жаня пытаются убрать их. Сильнее прижимает, даже когда альфа садится на его бедра, плотно сжимая их коленями. А когда раздается: "И ты не удостоишь Этого достопочтенного даже взглядом?", удается только вымолвить: — Выключи свет. — Как же тогда я буду видеть тебя? — Выключи, — повторяет, абстрагируясь от внезапно ставшего нежным голоса. Ставшим голосом Мо Жаня из его воспоминаний. — Придется нам достигнуть компромисса, — альфа переносит вес тела на одну ногу, тянется за чем-то. Потом возвращается в исходное положение. Но случайно качается немного вперед, грубой джинсой с прохладной молнией задевая ткань кажущихся несуществующими тонких спальных шортиков. Не случайно. Повторяет еще раз медленнее, с чувством. Чу Ваньнин дергается, как от дефибриллятора. Разряд. Разряд. Разряд. Мо Жань опытный. Уверенный. Вышедший победителем не из одной любовной битвы. Каждое действие, каждое слово, каждое дыхание отточено до мелочей. Отточено до мелочей так, чтобы Чу Ваньнин еще долго не мог прийти в себя. Так, чтобы не успевал этого сделать. — Опусти руки, — почти приказ, если бы не продолжение, — сейчас станет немного легче. Стоит Чу Ваньнину повиноваться, как его запястья перехватывают, фиксируя рукой над головой. *** — А Вы здесь автобус ждете? — опуская зонтик, мальчик морщится от капающих со сводов остановки капель. Ся Сыни судорожно кивает. Но уже от следующих слов нового маленького знакомого становится не по себе настолько, что комок нервов подкатывает к горлу. Холодные пальцы плотнее сжимаются на корпусе разряженного мобильного телефона. Корпусе с совсем недавно полученной трещиной. — Следующий будет только утром. *** Маска для сна на глазах и пояс собственного (теперь уже распахнутого) халата, умело сдерживающий запястья над головой. — Здорово, правда? Каждая клеточка тела напряжена. Но ему нравится. Ему это нравится. Правда накрывает с головой под оглушающий шепот Мо Жаня, опаляющий ушную раковину теплым потоком: — Здорово, когда твое тело в руках Этого достопочтенного? Правда, которую Чу Ваньнин от себя гнал. Правда, которая пугает до потери сознания. Правда, которая разбивает вдребезги оставшиеся хрупкие стены. Настолько хрупкие, что даже надпись fragile на упаковке не спасла бы их. «Вы же знаете, как у них бывает? Омега, что с него взять. Правда, Куколка?» Часто-часто дышит. «Всем бы им под богатенького лечь… Сам небось первым полез». Сучит ногами по скользкой ткани. «Омеги подчиняются только гормонам. Пальцем помани — приползут на коленях» — Ублюдок! — рычит, потому что не может сдаться. Не может проиграть вот так. Ты дал повод так думать. Ты. Только ты. Все из-за тебя. — Т-с-с, — как быстродействующее успокоительное, как обволакивающая детская микстура от кашля, как сон без сновидений: спокойный, безмятежный. — Не думай. Просто не думай ни о чем. Поцелуй в шею. Скользящий. Влажный. Вечный. — Где у тебя кнопка? Как тебя снять с сигнализации? Мо Жань проводит языком по коже над дрожащим кадыком. — Сегодня я запрещаю тебе думать о чем-то кроме Этого достопочтенного, — тише повторяет. — Запрещаю. «Запрещаю», и пропускает руку между телами. Пропускает и тянется ниже. Ниже по жемчужным нитям корсета, к стягивающей тазобедренные кости резинке шортиков. Танцует по ней пальцами. Поддевает. Дразнит. Трогает. Гладит. Проскальзывает внутрь… Чу Ваньнину приходится из последних сил сжать зубы, чтобы не застонать. Наверное, так чувствует себя музыкальный инструмент в руках умелого мастера. Протяни по Чу Ваньнину струны — и они отзовутся мелодичными переливами. Они отзовутся от самого незначительного прикосновения. Отзовутся от колебаний дыхания. — Этот достопочтенный не гнушается лишней работы, но тратить каждый раз драгоценное время на ненужные элементы одежды не намерен. — Мо Жань немного приподнимается, на незначительные несколько сантиметров, и начинает стягивать спальные шорты. Резинка трется о кожу все ниже и ниже, пока не достигает стоп. Потом и вовсе исчезает. Больше ничего нет. Больше нет даже минимальной защиты. Остается только стыд и жар, волнами обнимающий нижнюю часть тела. Пальцы ног сжимаются на бархате портьеры. Сжимаются до боли, когда Мо Жань, разводит, мягко подталкивая, колени Чу Ваньнина в стороны. — А тебе, кажется, нравится, — посмеивается, царапая ногтями нежную кожу оголенных бедер. Все ощущения концентрируются лишь там, под ногтями этого дьявола. Отголоски эйфории. Но… Нельзя… Нельзя… Импульс, и Чу Ваньнин сводит ноги, зажимая между ними горячие, кажущиеся доставленными с пылу с жару из преисподней ладони. — Оу, нет, — ладони, которые не знают пощады. — Не так быстро. Не закрывайся от Этого достопочтенного. Голос альфы приобретает стереоэффект. Он повсюду. Он отдается от стен. Журчит по полу. Окутывает все тело, словно кокон гусеницу. От него вскипает кровь. От него сводит мышцы. От него сознание разлетается каждую секунду на мириады новых осколков. Чу Ваньнин снова разложен, открыт полностью перед диким зверем. Беззащитен, как черепаха, оставшаяся без панциря. Лишенный зрения часто наделен острым слухом. Чу Ваньнин слышит каждый шорох, каждый вдох свой и чужой, каждое малейшее движение. Не может определить что конкретно, но слышит, как что-то надрывается. Отточенно так, как будто зубами. Одним движением. А потом… Звук, с которым обычно врачи надевают плотно прилегающие к коже резиновые перчатки перед осмотром. — Что… что ты делаешь? — Чу Ваньнин понимает. Догадывается. Чувствует затылком. Но не верит. Не может поверить. — А-а-а! — вырывается из собственных губ, когда вместо ответа тело Чу Ваньнина импульсивно подается навстречу пульсирующей жаром головке вибратора. Он еще не вибрирует, не проникает, только греется. А Чу Ваньнину уже хочется кусать губы в кровь. Уже хочется. Хочется очень сильно. — Ты думаешь, что Этот достопочтенный так просто позволит тебе получить удовольствие. Какой шустрый. Тебе нужно его сначала заслужить. Иначе никак. Испепеляюще жарко. Нестерпимо. Так жарко, что у кромки роста волос Чу Ваньнина выступают капельки пота. Выступают и долго не задерживаются, неторопливо соскальзывая по пылающей коже лица все ниже и ниже. — Скажи, что хочешь только Этого достопочтенного. Капли пота затекают в ложбинку ключиц. Говорят, что если человеческий мозг будет концентрироваться на том, что соприкасается с телом, он сойдет с ума. Ведь столько информации одновременно от каждой задействованной клеточки кожи он не переварит. Взорвется. Лопнет как воздушный шарик, перекачанный гелием. Лопнет, и останется только тряпочка, пригодная лишь для помещения в мусорный бак. — Скажи. Скажи, что хочешь. Ну же. Одно слово. Чу Ваньнин не скажет. Будет дышать, хрипеть, урчать, стонать, шипеть. Но не произнесет вслух. Не позволит этим словам даже невольно сорваться. — Упрямый. Ты ведь не отступишься, да? Будешь до последнего отрицать очевидное. Будешь просить перестать. Будешь делать вид, что тебе все равно. Но Этот достопочтенный знает. Он чувствует каждый импульс твоего тела. Видит каждую мимолетную эмоцию на твоем лице. Кого угодно сможешь обмануть, но не Этого достопочтенного. Кого угодно, но только не Твоего достопочтенного Альфу. *** — Я приеду не один. Мо Жань выпускает изо рта струйку пара, уносящуюся в темное ночное небо Наньтуна. Беззвездное. Нарушаемое лишь мелькающими огоньками садящихся самолетов. — Ой, только не говори, что наш великолепный, изумительный, волшебный, прекрасный, красивый, уникальный… Рык сквозь зажатый в зубах мундштук: — Не паясничай. — Ши Мэй, — Наньгун Сы вдохновенно продолжает, будто не слышит, — согласился отправиться с «другом» в путешествие навстречу мечте. — У Ши Мэя много дел. Прочищает горло, постукивая указательным пальцем по железным перилам балкона. — Погоди, — в трубке раздается странное копошение, как если бы Наньгун Сы торопливо вскочил с кровати, отбросив одеяло. — Только не говори, что ты приедешь с НИМ. Только не говори, что это ОН. Молчание, лишь тихий смешок в ответ. Сказал не говорить — Мо Жань не будет. — Сука-а-а, — протяжно воет Наньгун Сы на том конце. — Ты бы еще за минуту до приезда об этом сказал. Е Ваньси меня убьет. — Не убьет, не ссы. Он слишком хорошо знает законы, не станет марать руки. — Убьет-убьет. И сам же на заднем дворе закопает. Скажет, что это новая клумба для редких растений. Мо Жань прыскает, выпуская «расслабляющий» пар через ноздри: — Ты, главное, завтра не светись, а то, знаешь, мой гнев куда страшнее.