Случайные жертвы стихийных порывов

Облатка таблеток, блеснув красным металликом оборотной стороны, скрывается в растянутом кармане худи на уровне живота. Движение быстрое, отточенное. Глоток отдающей вкусом марганцовки воды из термокружки. Еще один. Еще. Пока горечь от капсулы не пройдет во рту. Пока последнее упоминание об этом не будет стерто. В темной поверхности экрана выключенного плазменного телевизора мир преломляется. Становится тусклым. Как некогда прекрасный живой цветок, который загубили, положив между пожухлых страниц древнего фолианта. Учащенное дыхание. Пульс, отстукивающий секундомером ровный ритм в голове. Беговые шаги, сопровождающиеся шуршанием полимерной ленты тренажера. Порядок. Все под контролем. Все… Внезапная ослепляющая вспышка. Телефон, покоившийся на подставке дисплеем вниз. Ни звука, ни вибрации. Ничего, что могло бы как-то раздражать слух. Только вспышка. Так ему удобно. Так он привык. Сюэ Мэн, не сбавляя темпа, поднимает влажной от длительного бега ладонью девайс. И тут же на защитном стекле остаются характерные отпечатки. Это бесит. Но высветившиеся на иконке сообщения иероглифы быстро отвлекают на себя все внимание. «Закажи мне пропуск. Надо поговорить *номер автомобиля*» Через секунду приходит: «Это срочно!!! Я на пропускном пункте» Это что еще за новости? — думает, но пропуск все же оформляет. — Учишься у лучших… Похвально, — фыркает он, когда открывает дверь после продолжительных настойчивых звонков несколькими минутами позже. В ответ прилетает: — Не хочешь мне ничего рассказать? Мо Жань смотрит исподлобья. Несколько темных прядей отбрасывают тени на лицо, как кривые ветви деревьев в свете фонарных столбов аллеи. В холодном освещении прихожей он выглядит бледнее обычного. Будто лицо припорошило снегом. И кто-то пролил на него каплю красного вина. Прямо в уголок губ. Капнул и оставил как напоминание. Сюэ Мэн не сразу понимает, что смотрит на кровь. На кровь с расползающимся темным ореолом гематомы вокруг. — Кто тебя так? Говорит, словно поворачивает ключ зажигания. Корпус Мо Жаня приходит в движение. Выпад. Молниеносный. Осколки сознания цепляются только за цветастое предплечье. Сюэ Мэн не успевает никак среагировать и ничего предпринять, как его тело по инерции отклоняется назад. Задушенный кашель вырывается из глотки. — Не суй свой клюв, куда не следует. Мне повторить вопрос? — Мо Жань повышает голос. Лопатки пронизывает тупой болью, когда Сюэ Мэна спиной впечатывают в стену. Что-то с глухим стуком падает. Что-то, что он, видимо, потеряв ориентацию в пространстве, случайно задел ногой. — Не понимаю… Хрипло звучит из пережатого горла. Жжение на коже усиливается под колкой тканью свитера на предплечье. — Ты меня сдал? — рычат ему прямо в лицо. Ранка в уголке губ Мо Жаня кровоточит. Каждое слово, мимическое движение снова и снова открывает ее. Не позволяет полностью свернуться крови. Тревожит. Голова Сюэ Мэна то ли от встречи с жесткой поверхностью, то ли от нехватки воздуха начинает кружиться. Мысли вроде и составляют условное единое целое… Единое целое, как кубик Рубика с перетасованными цветами. Казалось бы, целое, но такое хаотичное. Целое, которое нужно еще доработать до идеального состояния. — Ты о крышу конуры головой трахнулся? Последние слова Сюэ Мэна умирают в громком вдохе, когда дыхательным путям перестают мешать. Стал ли тому причиной точный удар в мягкие ткани живота названного брата? Уже неважно. Важно, что можно сделать еще один глубокий вдох. Вдох с примесью приторно-сладкого запаха. Приторно-сладкого запаха пышущей гневом кожи. Кожи, которая еще немного — и воспламенится листом старого пергамента. Сюэ Мэн улавливает нотки жженого сандала. — Хотя чего я мог ожидать. Чистосердечного признания? От тебя? — плюют ему в спину. Воздух тяжелеет. Как соленая морская вода, которой не напиться. Сколько ни пей, все равно не достигнешь желаемого результата. Воздух тяжелеет с каждой секундой, и Сюэ Мэн захлебывается им. — Мо Жань, я правда не понимаю, о чем ты говоришь, — произносит через силу. — Не «тебе» на других доносить… Голос утопает в ярком мерцании сознания. Его глючит. Реальность. Вспышка. Реальность… Пальцы цепляются за мягкие светлые пряди. У корней. Как крюк игрового автомата, которым можно вытащить желанную игрушку из прозрачного бокса. Только здесь не нужно несколько попыток. Всего одна. Потянуть вверх и… И приз выпадает сам собой. Приз, изменяющий пространство вокруг порочным всхлипом и последующей, оседающей сладостью на языке просьбой: — Сделай так еще раз. О, нет. Нет. Нет. Нет. Взгляд останавливается на ладонях. На ладонях, испещренных линиями. Линиями, которые почему-то сейчас двигаются, скручиваются. Каждая их черточка, каждый узор, который они образуют, — все приходит в движение. Руки не слушаются. Будто онемели. Покалывают и только. Еще трясутся. Мелко-мелко. — Эй, ты чего? — доносится надломанно-гневный голос Мо Жаня. Он злится. Все еще. Но не понимает, что происходит и можно ли продолжать их потасовку. Обычное дело в прошлом… Сейчас… — Прекрати это, — нарочито медленно произносит Сюэ Мэн, цепляясь за звук собственного голоса, как за хрупкий прутик, который не выдержит вес его тела, но создаст иллюзию надежды. Ему нужен… Смех. Громкий. Нескольких голосов. Он отдается от перекрытий. Наполняет стереоэффектом пространство однокомнатного номера. Очень плохая звукоизоляция. Ее почти нет. Дыхание перехватывает. Сердце трепещет в груди, готовое вот-вот раскрошить скорлупу ребер и, порвав кожный покров, явить себя миру. — Ш-ш-ш, — чувствуется теплым шепотом ветерка на плече. — Не напрягайся. Никто не зайдет. Сюэ Мэну нужен ингалятор. Пока не стало слишком поздно… Пока… Сюэ Мэн знает, как сейчас выглядит со стороны. Знает, поэтому и не удивляется, когда Мо Жань хватает его за плечо, разворачивая к себе лицом. Не удивляется и начинает медленно оседать на пол. Опускается на колени. Плечо все еще во власти чужих рук. Голова тяжелеет. Мо Жань все это время что-то тараторит. Монотонный гул его голоса обрывается только когда Сюэ Мэн, еле двигая мышцами лица, по слогам говорит: — Спальня, нижняя полка правой тумбочки. Глаза. Глаза, в которые он смотрит и никак не может насмотреться. Зеленые даже при выключенном свете. Или ему так кажется. Он видит их зелеными, даже когда тело перестает ему принадлежать. Когда чувство свободного падения, неритмичный стук сердца и рваные выдохи заполняют собой каждую клеточку. Когда волны судорог прокатываются по всему телу. Когда холодеют кончики пальцев на ногах. Когда сознание отключается, уступая место тягучему удовольствию. Когда он чувствует тепло внутри… — Это отвратительно, — выстанывает, припухшими губами припадая к тонкой кожице смеженных век с колкими кисточками ресниц. Смеженных век над зелеными глазами. Перед лицом маячит знакомый предмет. Мо Жань трясет ингалятор у его лица как погремушку перед не желающим засыпать ребенком. Трясет и не знает, что делать дальше. Он, наверное, пиздецки напуган. Еще немного. Еще немного, и все нормализуется. Нужно только… — Это же для омег… Слышит первый отчетливый комментарий Мо Жаня и вдыхает. Сначала с трудом. С какой-то фантомной болью в легких. Будто дыханием расширяет их объем. Потом… Со следующим вдохом необходимая доза лекарства оказывается внутри. Доза, начинающая медленно приводить организм в норму, а мысли в порядок. Очень медленно. Осипшим голосом в надежде, что его расслышат: — Еще раз выпустишь свои ебаные феромоны в моем присутствии… После непродолжительного приступа сухого кашля Сюэ Мэн вдыхает лекарство снова. — Прогулял вуз, называется, — устало резюмирует все произошедшее Мо Жань, откидываясь спиной на незакрепленную подставку для зонтиков… Раздается грохот… *** В кабинете профессора Чу несколькими часами ранее Щелчок. Ударная волна бьет по барабанным перепонкам. Рассыпается. Оседает на дне ушных раковин. Взгляд фокусируется сначала на гибких пальцах перед носом, а потом переводит зум на ЕГО лицо. ЕГО лицо, пронизанное надменным спокойствием. Смертельным. Будто не ОН виноват, что левая часть лица альфы сейчас немеет. Они сидят по разные стороны стола. — Вы нашли себя в списках, студент Мо? ОН кивает на обращенный к Мо Жаню ноутбук с разделенным на два окна экраном. Там светятся две таблицы: одна — посещаемость, другая — успеваемость. — Да, — главное — ляпнуть с уверенностью. Это всегда деморализует даже самых дотошных собеседников. Не дает им повода сомневаться в словах. Дает фору. — Прекрасно, если не учитывать тот факт, что вас там нет. — Каждое ЕГО слово — осколки разбивающихся ледяных скульптур. Все летят и летят в лицо. Но руками закрыться не получается. — Возьмите вашу зачетку и заполните графы. Тоненькая книжечка в потрепанной обложке скользит по столу. ОН постукивает по ней пальцем, привлекая максимальное внимание. Постукивает до тех пор, пока до пса не доходит смысл команды. А доходит он медленно. Не об этом сейчас Мо Жань думает, совсем не об этом. Ему нужно выработать тактику. Срочно. Сделать все возможное. Прощупать новую почву. Пересадить тепличный цветок в засушливый песок пустыни. Невыполнимо, но помогает выиграть время для планирования дальнейших действий. Поначалу делает вид, что просто тянется за документом, усыпляет бдительность, в последний момент меняя траекторию. — Ты имеешь полное право злиться, — осторожно давит на холодные пальцы. Холодные пальцы, которые при любой другой ситуации попытался бы отогреть теплым дыханием. Холодные пальцы, которые еще вчера ночью цеплялись за плечи альфы. Цеплялись, оставляя розовые полосы от длинных ногтей. На омегах обычно срабатывало проявление заботы, участливости, на НЕМ — нет. Уж точно не сейчас. Сейчас ЕГО надо вывести из себя. Дать возможность выплеснуть все, что копится в этом мнимом затишье. — Соблюдайте субординацию, студент Мо, — ОН высвобождает руку. Конечно же, ОН это делает. — У вас есть задание, приступайте. Команда. Как на собачьей выставке. Только отдают ее не породистому ретриверу… В воздухе Мо Жань улавливает тонкие нотки… — Когда ты злишься, начинаешь сильнее горчить, — Мо Жань следит, как ОН выходит из-за стола. Следит, как ОН направляется к стеллажу с множеством разноцветных папок. — Твой запах. — Какое не относящееся к сути дела наблюдение, — бросает ОН через плечо, вынимая тоненький файл из секции синего цвета. А тут мы все по полочкам и цветам раскладываем? Ваньнин, ты пытаешься обмануть Этого достопочтенного? Тут же другая мысль: Для кого ОН так старается? Кто-то приходит сюда? Кто-то важный? Для НЕГО? И следом снова дозой яда: Этот достопочтенный для НЕГО обыденность… С ним не надо стараться. Нет. Но это как выметать мусор на ветреную улицу, не закрыв дверь. Все равно задувает обратно. Меньше. Но все же. — Это вкусно, — Мо Жань прикладывает усилие, чтобы голос звучал в должной степени соблазнительно, несмотря на борьбу с фильтром собственных мыслей. — Ты так обычно пахнешь, когда я нахожусь внутри т… Его прерывают: — Мы здесь не затем, чтобы обсуждать вашу личную жизнь, студент Мо. Недостаточно, нужно продолжать: — Мы можем обсудить нашу. ОН, резко понижая голос до громкого шепота, цедит: — Нет никакой «нашей». Есть ты, а есть я. Так всегда было, и так всегда будет. — ЭТОТ голос. Будоражит. Мо Жаню нравится. ОН переходит на «ты». Уже гораздо лучше. Еще немного, и можно будет говорить на одном языке. — Так много свободного места, — Мо Жань проводит подушечками пальцев по свободной поверхности стола, обводит по контуру клавиатуру ноутбука, мягко перемещает его в сторону. Шуршат страницы перелистываемого ИМ документа. Мо Жань томно продолжает: — Часто ли сюда приходят в ожидании наказания? Напряженное молчание в ответ. Снова шелест страниц. Мо Жань ухмыляется: — Или, может быть, вы любите, когда наказывают вас, Учитель. Не профессор. Нет. Учитель. Интимнее. Личное что-то. Мо Жаню нравится. Это интересно. Надо будет запомнить на будущее и попробовать называть ЕГО так во время секса. — Студент Мо, вернитесь к своим обязанностям. Вы теряете время. ОН на грани. Мо Жань это чувствует. Чувствует, будто у него в руках пистолет. Чувствует и дергает затвор. С секунду наслаждается своей властью. Но только с секунду. Дуло к ЕГО напряженному от стянутых в тугой пучок волос виску. Раз. Два. Три. «Headshot»: — Почему другим можно трогать Учителя здесь, а мне нельзя? Как ОН оказывается рядом, остается загадкой. Глаза феникса, полные гнева. Горящие ярче сверхновой звезды. Вот оно… Но триумф длится недолго. Громкий оглушающий хлопок. ОН бьет наотмашь. По щеке разливается жжение. Еще немного, и зашипит. Разливается жжение так, словно ОН не пощечину дал, а кислотой плеснул, не меньше. Кончиком языка Мо Жань слизывает выступившие капли крови. Капли крови на еще не затянувшейся ранке. Ранке, которую несколько томительных минут назад оставили ЕГО острые костяшки. — Я рассчитывал на другую щеку, — честно признается альфа. — Хотя все мое тело уже знает, что ты любишь причинять боль. Тебя это заводит. Следы укусов, расцветающие на коже шеи и груди, глубокие царапины от ногтей на спине, вырванные волоски на затылке. Сдерживаться не в ЕГО правилах. Плавно и нежно не в ЕГО правилах. Дергано, слепо, иступленно — ближе к истине. Гнев цветет в воздухе. Горечь наполняет легкие лучше любого анестетика. ОН сжимает и разжимает ладонь. Гоняет кровь. ЕМУ и самому, наверное, больно. Печет, как от ожога. — Ты совсем не понимаешь, в чем проблема? Или притворяешься? — Я же нерадивый студент, вы как учитель должны просветить меня, — и Мо Жань не верит своим глазам, когда ОН действительно начинает объяснять. Поначалу альфа думает, что это шутка. Поначалу… ОН отворачивается. Выхватывает из подставки на столе маркер. Подходит к небольшой белой магнитной доске и на примере работы Pr-агентств чертит целую схему. Целую схему ИХ взаимодействия. Историю ИХ отношений с использованием профессиональной терминологии. Мо Жань в ступоре. Встает из-за стола. Подходит ближе. Слушает, но не слышит. Следит за ЕГО рукой, которая оставляет красные росчерки на белом фоне. Следит, как двигаются ЕГО губы. Улавливает мимолетное слово «престиж» в потоке речи и… — Непрестижно самому Чу Ваньнину «взаимодействовать» с кем-то вроде меня? Стыдно? Это ты пытаешься донести? ОН замирает. На доске остается прямая линия. Стрелочка без треугольника на конце. — Что? — не сводя глаз феникса с незаконченной детали, напрягается, так как Мо Жань встает вплотную. Встает вплотную и, почти не разжимая зубов, рокочет. Рокочет и далеко не от удовольствия: — Я племянник одного из самых влиятельных людей страны. У меня свой бизнес и несколько миллионных контрактов. Поверь. Здесь все укладывается в рамки «престижа». Мы птицы одного полета. ОН порывисто разворачивается: — Причем здесь все это? — Да брось. Скажи прямо. К чему условности, — альфа опирается рукой на жалобно скрипнувшую доску, ставшую невольным соучастником происходящего. — Меня сейчас меньше всего волнует, сколько денег у тебя на банковской карте, — несдержанно Мо Жаню прямо в лицо. "ОН не так давно курил", — успевает пронестись в мыслях. — Ты солгал мне. С кем ОН ходит курить? — проносится следом. В голове всплывает кусочек ЕГО объяснения. Кажется, ОН с этого начал. С оформления договора. С сокрытия информации. С замалчивания фактов. Мо Жань едко улыбается: — Профессор Чу, а вы сами-то ничего не прописывали в нашем договоре мелким шрифтом? Стук в дверь как возвещение об окончании аудиенции. Так невовремя. Так неправильно. ОН выскальзывает из-под руки Мо Жаня. Выскальзывает, воспользовавшись его секундным замешательством. — Свяжитесь со мной на следующей неделе, студент Мо. На сегодня вы свободны. И ОН отворачивается, полностью посвящая себя другому. Другому, замершему в дверях альфе со стопкой книг в руках. Все слишком быстро. Нет. Нет. Какое странное чувство. Неприятное. Как резко оторванный пластырь, забравший с собой несколько волосков. Хотя нет… все. Почему ему всегда достается вид ЕГО спины? Хочется крикнуть: Посмотри на меня! Как смотришь, когда принадлежишь только мне! Когда я владею тобой! Кажется, только тогда они долгое время находятся лицом к лицу. Только тогда Мо Жань может видеть что-то в ЕГО глазах. Еле уловимое. То, что принадлежит в тот момент только ему одному. Только… Только… «Только перед лицом смерти человек становится тем, кем он является на самом деле». А оргазм — это маленькая смерть, ведь так? Мо Жань стал зависим от этого чего-то. Все должно было закончиться раньше. Должно было, но уже поздно жалеть. Теперь он должен наиграться. Наиграться, а потом… А будущее слишком размыто… Мо Жань знает, на ком сорвется. Знает и не будет терять ни минуты. *** — Ее нельзя прерывать. Это не шутки, господин Чу. Такие американские горки могут повлечь за собой опасные последствия. Гормональная терапия в вашем случае — сложный и трудоемкий процесс. Я как ваш лечащий врач настоятельно рекомендую отложить командировку. Если нужно, я выпишу все необходимые справки, чтобы вас не беспокоили ненужными вопросами. — Можете мне объяснить… роль альфы? — Тут все просто. Стабилизация. Поясню. У вас до появления партнера практически полностью отсутствовал ОСГ. Сейчас гормон в пределах нормы именно благодаря вашему альфе. Все это звенья одной цепи. Не будет альфы — ОСГ снова пойдет на спад, без ОСГ невозможна течка, даже искусственная. Последнее — наш желаемый результат на данном этапе. Поэтому я вам советую взять больничный и до наступления цикла почаще проводить время со своим партнером. «Профессор Чу, а вы сами-то ничего не прописывали в договоре мелким шрифтом?» Прописывал, еще как. Только не мелким шрифтом, который еще можно углядеть при подробном рассмотрении. А невидимыми чернилами поперек всего белого листа. Невидимыми чернилами, которые можно разглядеть только при определенном свете. Только если знать, что там что-то написано. Он злится на себя. Злится. Ненавидит себя за беспечность. Они ничего друг другу не обещали. Их отношения даже не имели конкретного статуса. Доигрался? Пустил жизнь на самотек? Что теперь делать будешь? Это стандартная процедура. Для него. Последние несколько лет — это рутина, подобная чистке зубов или стакану воды с лимоном. Движения на автомате. Достать все необходимое, с тихим шелестом вскрыть упаковки, повернуть портативное косметическое зеркальце так, чтобы в нем отражалось только то, что нужно. На плече, едва заходя на нежную кожу шеи, белеет шрам. Шрам в форме неровного круга. Когда-то давно Чу Ваньнин сказал, что свел неудачную татуировку. Когда же его спросили, что там было изображено, ляпнул про змея-прародителя, кусающего себя за хвост. Ему поверили. Так и закрепилась еще одна легенда. Еще одна естественная для себя ложь. Необходимая. Ложь, не оставляющая за собой ненужных вопросов. Ложь, которая жила с ним все эти годы. Как иронично, что в своей лжи он интуитивно упоминал Уроборос — бесконечный цикл всего сущего. Тогда как истина была куда прозаичней и являлась не чем иным, как началом его личного конца… *** День спустя Это похоже на зеркальный лабиринт. Неон, стекла вокруг, множество одинаковых лиц и тел, где волей-неволей узнаешь самого себя. В разбитых зеркалах. Зеркалах, пронизанных рябью трещин. Будто кто-то разбил, а потом пожалел о своем поступке и собрал заново. Потом опять не выдержал и снова разбил, оставляя на осколках свою сочащуюся из исколотых ладоней кровь. И так до бесконечности. И так до потери самообладания. Здесь шумно. Жарко. Ослепляюще ярко. Организму нужно время, чтобы привыкнуть. Нужно время и определенная помощь расслабляющих сознание напитков. А кому-то и не только их. Дышать тяжело. Дышать получается через раз и неглубоко. Ровно столько, сколько нужно человеческому телу, чтобы поддерживать биологические ритмы. Хотя о каких биологических ритмах может идти речь, если через некоторое время телесная оболочка уже не ощущается своей. Не ощущается чем-то реальным, близким. Она становится помехой. Чем-то, что удерживает в своей власти. Как сковывающая движения куртка на несколько размеров меньше. Хочется ее снять. Поменять. Вздохнуть полной грудью. Расстегнуть и высвободить рвущуюся душу. Грязно. Взгляд то и дело цепляется за прожженные обивки диванов, за блеск липкой глади разлитых по полу алкогольных напитков, подернутой дымкой от кальянов. Грязно. По-животному. По-людски. Все вместе. Не разберешь. Остается только чувствовать. Свою работу на этом празднике он уже выполнил. Оплатил все веселье и поприветствовал толпу неизвестных ему людей со сцены. Многие и его-то не знают, но пришли за компанию со своими друзьями, чтобы поприсутствовать на самой грандиозной вечеринке университета. Судя по количеству людей в этом году, не только из университета… К Мо Жаню обращаются. Но он различает только собственное имя. Только его и ничего больше, дальнейшие слова тонут в нескончаемом потоке басов, звучащих уже, кажется, внутри него самого. Стучит по мочке уха, намекая на временную потерю слуха. Намекая на то, что нужно повторить. Как можно громче и наклонившись как можно ближе. — Наньгун Сы спрашивает, что еще будет Этот достопочтенный именинник? — от Мэй Ханьсюэ всегда восхитительно пахнет. Всегда дорогими парфюмами, которые только подчеркивают его природный аромат. Аромат, который Мо Жань при первом знакомстве никак не мог распознать. Ходил, ломал голову, потом все же поинтересовался, так, между прочим… Цветок дикой сливы. Цветок дикой сливы, который распустился в холодный зимний день. Запах цветка дикой сливы вместе со свежими нотками морозного утра. — Этот достопочтенный хочет, чтобы Наньгун Сы выбрал что-то на свой вкус, — отвечает упирающийся обнаженным боком в барную стойку ВИП-зоны Мо Жань, одновременно салютуя проходящей за низеньким ограждением парочке ярко одетых омег. Парочке ярко одетых омег, которые чуть головы себе не выворачивают, жадно пожирая глазами то его самого, то спину Мэй Ханьсюэ рядом. — В следующий раз буду предусмотрительнее и закажу несколько десятков ведер для сбора слюней. Весь пол сейчас загадят. Мэй Ханьсюэ одаривает Мо Жаня покровительственным взглядом: — Ой, не делай вид, будто тебе это не льстит, — даже при повышенных тонах его голос звучит очень мягко. Ровно. Обволакивающе. Нет ни одной режущей слух нотки. Наньгун Сы всегда шутил, что братьям Мэй Ханьсюэ можно смело идти в озвучку, нельзя такому дару зазря пропадать. — Стоит тут голым торсом светит и жалуется. — Я вообще-то египетский фараон, — напускное высокомерие и скрип обиды в голосе. Мо Жань рукой оправляет высокую заколку, вплетенную в длинный темный парик. — Вот что, фараон, — Мэй Ханьсюэ поддевает серебряным фаланговым кольцом-когтем позолоченный ускх, единственную деталь гардероба на точеном торсе Мо Жаня. — В твою пирамиду уже выстроилась очередь, и явно не за тем, чтобы тихо и мирно провести с тобой вечность. В следующий раз сразу говори, что вечеринка в нудистском стиле, к чему эти выдумки с костюмированным фарсом. — Ты его еще в прошлом году не видел, — вклинивается в диалог Наньгун Сы, после того как дает ценные указания официанту с подносом шотов в руках. — Он купил себе дорогущее ханьфу, чтобы потом перекроить его в порнокостюм Этого достопочтенного извращенца. Я до сих пор удивляюсь, как в ателье взялись за подобный заказ. Мэй Ханьсюэ фыркает: — Почему я не удивлен? — Потому что сам на каблуках, — Мо Жань улыбается в шот текилы, украдкой наблюдая за прозрачными сапожками на ногах альфы. — Не припомню, чтобы вампиры в таких ходили. — Не завидуй, я современный вампир, — на Мэй Ханьсюэ подобный экстравагантный стиль выглядит более чем уместно. И так естественно. Несмотря на высокий рост, они с братом всегда были довольно жилистыми. По фотографиям их статус было угадать просто невозможно. Да и в жизни, пока близко не подойдешь, будешь ломать голову. Статусные андрогины, как таких людей часто называют в СМИ. — Ладно, оставим нудистов в покое. Лучше расскажите, что у вас тут новенького, надо же как-то время скоротать. Наньгун Сы чуть ли не светится: — Из последнего есть охуенная сплетня о том, как Мо Жань отхватил по лицу. — Наньгун Сы, — Мо Жань предупредительно клацает зубами. Но в ответ получает только отмашку с подтекстом «не порть веселье»: — Короче, — под градусом в Наньгун Сы часто просыпается неимоверное желание потрындеть. В такие моменты у него бывает стопроцентное сходство с омегами, собирающимися в туалетах для обсуждения насущных проблем. — Наш Мо Жань начал мутить с преподом. Молоденьким, хорошеньким. Но рассказать, что он его студент, забыл. Мэй Ханьсюэ задумывается: — Я что-то не припоминаю хорошеньких и тем более молоденьких преподов-омег в нашем университете. Хотя за пару лет все могло измениться… Наньгун Сы радостно: — Чу Ваньнина знаешь? Мо Жань, давясь воздухом: — Ты блять бессмертный? Мэй Ханьсюэ удивленно: — Кто это? Мо Жань, повысив голос: — Никто, неважно. Наньгун Сы, протягивая телефон: — Смотри, какой красавчик. Мэй Ханьсюэ немного отклоняет голову. Его зрачки сужаются и расширяются в зависимости от неоновых бликов, то и дело касающихся его лица. — Так вот одна из причин, по которой я здесь, — тянет медленно, будто каждое слово имеет вес. — Не напрягайся ты так, я умею хранить секреты. Хотя за такой секрет и убить не жалко. — Ты нашему другу идеи не подавай лишний раз. — Наньгун Сы принимает из рук бармена свой любимый коктейль, кивая в знак благодарности. Наньгун Сы без «Гимлет» в руках — вечеринка прожита зря. Мо Жань никак не реагирует на очередную любезную подколку лучшего друга, так как Ши Мэй, ведущий нетвердо ступающего Сюэ Мэна с завязанными шелковой лентой глазами, поглощает все его внимание. — Пришли, — возвещает Ши Мэй, подводя импровизированного «слепца» к стойке. — Такая конспирация подсказывает мне, что сюрпризом должен быть минимум автомобиль, — нетрезво ворчит Сюэ Мэн. — Но это же не мой день рождения… — Не твой, но что мне мешает сделать приятное моему братишке, — Мо Жань хочет переглянуться с Мэй Ханьсюэ, но тот и не думает смотреть в его сторону. Сбоку, на периферии зрения, Мо Жань замечает маленького светлячка. Это Наньгун Сы держит на изготовке телефон с включенной камерой. Нетронутый коктейль покоится на краешке стола перед ним. Когда развязанная лента соскальзывает с лица, Сюэ Мэн не понимает. Не понимает и через секунду. Не понимает и через две. Алкоголь уменьшает быстроту реакции и мозговую активность, поэтому он вместо того, чтобы поприветствовать свой сюрприз, улыбнуться или наоборот разораться… Отодвигает Мэй Ханьсюэ рукой, пытаясь отыскать что-то одному ему известное на барной стойке. Потом чувствует запах. Это видно по тому, как дергаются крылья носа, когда он поворачивает голову. Неспешно. По капельке. До него начинает доходить. Секунда. И наряду с громкой музыкой в воздухе повисает утробный животный рык. Мо Жань успевает увидеть поток воды в мерцании софитов. Фейерверк мириад капель, встречающихся с преградой. С преградой в виде лица Мэй Ханьсюэ. Красивого лица, с искусно выполненным макияжем. Красивого лица, по которому теперь бегут цветные струи алкогольного водопада. *** Мо Жань не знает, когда именно это происходит. Когда Наньгун Сы предлагает спуститься вниз на танцпол. Когда Сюэ Мэн с Мэй Ханьсюэ остаются за спиной в лоджии вип-зоны. Когда он сам залпом выпивает бокал шампанского за свое же здоровье в компании одновременно знакомых и незнакомых людей, понижая градус. Когда Ши Мэй тянет его за руку на середину площадки клуба, ссылаясь на лучшую акустику. Когда они танцуют. Когда он снова пьет. И снова… Ты должен быть не здесь. Ты должен быть не здесь. Не здесь… Тонет в сознании, как брошенный в глубокую воду карманный фонарь. *** — Мо Жань, стой! Да, стой ты! Что с вами всеми сегодня такое? Как с цепи сорвались… Наньгун Сы не вписывается в дверной проем и впечатывается со всей силы плечом в косяк. Хруст. Характерный такой. Сопровождающийся тихой матерной тирадой. Тихой матерной тирадой, утопающей в гуле машин, который отчетливо слышится даже на заднем дворе. Мо Жань, не сбавляя шаг, с остервенением вдавливает кнопку снятия блокировки с арендованного автомобиля. Арендованного ради НЕГО. Арендованного Cadillac цвета темно-зеленого металлика. Загораются фары. Вспышка двух ярких сигнальных огней в темноте. Единственных четких ориентиров в наползающем тумане. В его собственном тумане, который неумолимой дымкой укутывает все вокруг. — Мо Жань, остановись! Во имя Небес, ты пьян, какой руль! Почему он припарковался так далеко от входа? Каждый лишний шаг — трата времени и оставшейся энергии. Каждый лишний шаг — помеха. Каждый лишний шаг все сложнее… — Мо Жань, Мо Жань, Мо Жань, послушай! Чтобы ты себе ни напридумывал, это может подождать до утра. Проспишься, протрезвеешь, потом на свежую голову поедешь живьем себя закапывать. Закапывать он себя начал уже давно. Даже слишком. Стоит сейчас по грудь в земле с поднятыми над головой измазанными грунтом руками и не знает, как поступить. Продолжать свой кропотливый способ самоубийства или же попробовать выбраться… — Мо Жань… Ответ так же очевиден, как звук захлопнувшейся водительской двери, оставляющей за собой все остальные шумы. — Сегодня отметим день рождения, а вскоре уже соберемся на поминках, — в сердцах резюмирует Наньгун Сы с тяжелым вздохом. С тяжелым вздохом, прокручивая в хмельной голове, в какой именно момент все, кого он думал, что знал, посходили с ума. Слетели с катушек окончательно и бесповоротно. *** У него трясутся руки, когда за железными дверьми лифта показывается фойе. С Чу Ваньнином здороваются. Он кивает. Цокот коготков по ламинату. Цокот коготков маленького, одетого в расшитый стразами костюмчик щенка. Взгляд на испустившего вздох облегчения портье за стойкой ресепшена. Взгляд по траектории вытянутой руки на ряд кофейных столиков с плетеными креслами за стеклянными окнами выхода. — Господин Чу, вас ожидают, — кажется, омега хочет сказать еще что-то, но передумывает, будто одергивает себя. Из вакуума кондиционируемого воздуха Чу Ваньнин делает шаг за раздвижные двери. Прохладно. Даже если учитывать наличие верхней одежды, ему свежо. Открытые щиколотки покалывает порывами ночного ветра. Его снова окликают. В руках молодого портье перевязанный фирменной лентой, аккуратно сложенный небольшим квадратиком плед фисташкового цвета. — Господин Чу, вам это пригодится. А то… А то ваш, — он очень осторожно подбирает слова, взвешивая каждое, даже немного заикается, — гость… Чу Ваньнин не уверен, что хочет знать продолжение: — Я думаю, мы без этого обойдемся, спасибо… Чу Ваньнин не уверен, что хочет знать продолжение. И не зря… — Господин Чу, лучше возьмите, а то ваш гость голый совсем. Еще простудится… Кажется, пора задумываться о переезде. Детская площадка, которую до этого момента Чу Ваньнин мог наблюдать только издали, освещена встроенными в прорезиненное покрытие прожекторами. Тусклыми, будто кто-то закрыл их яркий свет пыльными линзами. Он замечает темный силуэт сразу же. Большого труда не составляет. В буйстве хоть и приглушенных ночью красок довольно просто вычислить инородный объект. «Мо Вэйюй» сидит на лавочке в дальнем конце, граничащем с парковкой. На лавочке под козырьком в виде раскидистого дерева. Низенькой. Узенькой. Рассчитанной для детей, но никак не для альфы под два метра ростом. Чу Ваньнин теперь понимает, зачем был нужен плед. Понимает смятение на лице портье и смущенные заикания. Понимает все. Но никак не может принять. Так обычно бывает во снах. Несочетаемое становится устойчивым правилом мира. Как знакомые люди в локациях недавно пройденной игры. Как чашечка кофе из Старбакса в средневековом замке. В реальности же Чу Ваньнин с таким сталкивается впервые. Пора признать, что с «Мо Вэйюем» многое становится впервые. Альфа будто спит. Откинувшись на спинку. Будто спит, смежив веки и приоткрыв губы. Вздрагивает, когда Чу Ваньнин набрасывает ему на плечи фисташковую ткань. Вздрагивает и недоуменно озирается. Он пьян. Сильно. Осоловевшие глаза впервые дорвавшегося до винного отдела подростка. Не знающего меры. Его нужно прогнать. Нужно, но почему-то сейчас это действие недоступно. Не сейчас. Блокировка. Закрытый замочек. Вместо необходимого «убирайся и больше не появляйся у моего дома без разрешения»: — Мо Вэйюй, — сдержанно приветствует Чу Ваньнин, опускаясь на край лавки, предусмотрительно стряхнув с нее песок. Сбоку хрипло раздается: — Мо Жань. Меня зовут Мо Жань. Мо Вэйюй — имя в документах и только. Мо Жань, понимаешь, — тише, — здесь я не соврал. — Хорошо, Мо Жань, — раньше это имя ощущалось как таящий кусочек сахара на кончике языка, сейчас это больше похоже на пенопласт. Тоже белый, но отнюдь не вкусный. Даже несъедобный. — Что привело тебя в такой поздний час? — У тебя… Тебя там кто-то ждет? — Мо Жань кивает на залитый огнями горящих окон дом. Кивает дергано, так как, судя по всему, трудно в состоянии сильного алкогольного опьянения и за речью следить, и движения тела контролировать в должной мере. «Тебя там кто-то ждет?» Невыключенная консоль, вскрытая пачка маршмеллоу, батарея немытых чайных чашек на столике с компьютером — первые образы, всплывающие в голове. — Работа, — лаконично, недрогнувшим голосом. — Да, да. Я уже понял, что ты из тех, кто даже после секса вместо сна предпочитает перепроверять правильность внесенных правок в курсовые работы студентов, — его губы дергаются, чтобы сложиться в привычный оскал, но что-то идет не так. Попытка не увенчивается успехом. Пробует снова — и снова неудача. — Исполнение своих прямых обязанностей не является преступлением. А вот уклонение от них… — Ой, только не начинай, — Мо Жань тяжело роняет голову на заранее подставленную руку. Все его движения имеют четкую логику, но выполняются с большой задержкой. — В гробу я видал эту учебу. Одна трата времени и нервов. В моем случае — еще и денег. Благо не моих. — Мы вроде бы условились связаться на следующей неделе, если мне не изменяет память. Мо Жань истерично прыскает: — Ага, чтобы ты себе успел напридумывать то, чего нет на самом деле? Слова отдаются от стенок черепа как-то глухо. Вроде и понятны, а вроде и нет. Чу Ваньнин осознает, как сильно устал за последние сутки. Он за несколько лет так не выматывался, как сейчас за двадцать четыре часа. Тревожные мысли, самокопание, бессонница, нежелание показаться глупым и самостоятельный поиск в интернете диагнозов, их последствий, возможные терапии… Потом все же звонки в больницу, когда липкая паника безвыходного положения начала захлестывать с головой. Сейчас он спокоен. И даже знает почему. Знает, почему его организм, несколько минут назад находившийся на пороге панической атаки, вдруг постепенно приходит в норму. «Стабилизация», как сказал врач сегодня. Чу Ваньнина отпускает. Поэтапно. Организм узнает комфортную среду. Что теперь со всем этим делать? Что теперь делать? Что? В омеге до этого момента еще теплилась надежда, что, может быть, его тело не так быстро успеет привыкнуть к партнеру. Что врач ошибся. Что улучшения происходят из-за препаратов… Сейчас она умерла. Ему страшно и одновременно чертовски спокойно. Будто он в теплой расслабляющей ванне, над которой маятником раскачивается огромное лезвие. Заламывает пальцы: — Мо Жань, пока нас ничего особого не связывает, гораздо проще вернуться к исходной точке. Не натворить еще больших глупостей. — Глупостей? Ты так наши отношения для себя называешь? Мо Жань то и дело ерзает и зябко кутается в плед. Как собака, которая хочет вытоптать себе место для удобного сна, но никак не может определиться. Чу Ваньнин, к своему удивлению, находит это милым. Каким-то чрезмерно домашним. Уютным. Мелочь, неспособная что-то изменить глобально, но отдающаяся теплом внутри. — Не осуждай меня, — не приказ. Спокойная просьба. — Ты бы даже не посмотрел в мою сторону, если бы я играл честно, — фыркает Мо Жань, устало растирая линии темного карандаша, обрамляющие слизистую глаз. Остаются разводы. Как после слез. Чу Ваньнин бы не удивился, узнав, что у Мо Жаня черные слезы. Они бы только укрепили его веру в демоническое происхождение последнего. Чу Ваньнин, проговаривая каждое слово, чтобы донести мысль: — В этом и суть. Всем было бы гораздо проще… Перебивают: — Ты все время говоришь это слово. Проще то, проще это. Я не хочу, чтобы было проще. В ответ — без упрека, просто факт: — Ты и правда звучишь как ребенок. Чу Ваньнин с минуту смотрит на съехавший на глаза парик Мо Жаня. Сначала давит в себе желание избавиться от него, потом не выдерживает, когда альфа в попытке почесать лоб отодвигает пальцами искусственную челку. Тянет вниз, и черная медуза с длинными нитями щупалец остается в руке. Медуза, потому что наэлектризовалась. Потому что в первую секунду бьет по пальцам разрядом тока. — Как тебя в такси-то в таком виде пустили? — вопрос в воздух, чтобы занять неудобную паузу, пока аккуратно сворачивает на коленях копну иссиня-черных волос. Золотую заколку цепляет на застежку браслета, чтобы не потерять. — Я и не пробовал им воспользоваться, — Мо Жань внимательно следит за каждым его движением. Ну старается, так как вряд ли полностью понимает происходящее. Альфа накидывает плед на голову, видимо, чтобы скрыть свалявшиеся под париком собственные мокрые волосы. — Ну не на метро же ты… Ты что, за руль в таком состоянии сел? Молчание в ответ. Немое утверждение. Молчание… Чу Ваньнин хочет его нарушить, но ловит губами густой воздух хмельного выдоха. Это то, чем он довольствуется. Иногда чувствует на языке или слизистой рта отголоски. Отголоски более недоступного ему чувства. Отголоски, которые редкими моментами напоминают о том, как это — жить в мире, где ты можешь чувствовать других на обонятельном уровне. Где по одному малейшему изменению аромата ты можешь сказать о человеке практически все, не видя его. Чу Ваньнин этого лишен. И уже даже с трудом может вспомнить, как это было раньше. — Скажи мне, только честно. Сколько тебе лет? — Чу Ваньнин не уверен, что хочет знать. Он изначально смирился с тем, что Мо Жань младше, но нужно понимать масштаб проблемы, в которой он оказался. — Твою подноготную я могу получить в любой момент, поэтому лучше тебе не врать сейчас. Скажи, двадцать пять. Скажи, двадцать пять. Скажи, двадцать пять. Скажи, пошел в магистратуру позже, так как занимался работой. Двадцать пять. Пожалуйста… Пять лет — ощутимая разница, но не критическая… — Двадцать два. Исполнилось сегодня двадцать два. Чу Ваньнин начинает чувствовать, как в глазу пульсирует нерв. Восемь лет. Лучше бы не спрашивал… — Сегодня исполнилось? Это… с трудом, но объясняет такой… наряд, — Чу Ваньнин долго подбирает слово, которое бы заменило «пиздец» в его голове. — Ты бы мог спокойно закончить праздник, и мы бы созвонились на следующей… Мо Жань поворачивает к Чу Ваньнину голову, прерывая: — Я решил, что должен быть здесь, — громче, чем следует. Затем тушуется, опуская голову. — Просто должен. Сам не знаю, зачем. Чу Ваньнин зябко ведет плечами… Значит, не он один ничего не понимает. Значит… Детский плач. Громкий. Протяжный. И два голоса, наперебой пытающиеся унять его. Чу Ваньнину не нужно оборачиваться. Ему не нужно. Зато Мо Жань уже во все глаза смотрит на разворачиваюся за их спинами картину. Смотрит, как какой-то блокбастер, не меньше. Чу Ваньнину хочется смеяться. Смеяться до слез. Смеяться, пока смех не превратится в протяжный крик. До хрипоты. Пока голоса совсем не останется. Скажи ему. Скажи, что не только он тут лжец. Найди в себе силы и скажи ему. О браке товара всегда обязаны сообщать, сообщать и списывать за ненадобностью. Закрывает глаза и тихо выдыхает через сомкнутые зубы. Это не остается незамеченным: — Не любишь детей? — по-своему интерпретировав реакцию омеги, спрашивает Мо Жань несколько обеспокоено. — Нейтрален, — вырывается интуитивно, как заготовленный перед экзаменом ответ. Ответ, который вспоминается только в минуты выброса адреналина. Ответ для критических ситуаций. Чу Ваньнин напрягается, когда Мо Жань внезапно решает поделиться с ним пледом. Просто… без предупреждения. Без объявления войны. Просто набрасывает ему на плечи теплую ткань. Набрасывает и после руку не убирает. Невесомо поглаживает плечо. Потом спускается ниже. Прохладная рука проскальзывает в распахнутый плащ и замирает на коже живота под домашней футболкой. У альф это на уровне инстинктов. Чу Ваньнин часто видел, как в кино подобный жест романтизировался. Альфы либо обнимали своих любимых омег со спины, кладя руки на живот, либо нежно поглаживали его, либо долго и очень старательно целовали. И это еще при условии, что омеги не были беременными… А если по сценарию становились, то… лучше не продолжать. Чу Ваньнин раньше замечал повышенное внимание Мо Жаня к данной области собственного тела, но не придавал этому большого значения. А сейчас становится не по себе. — Не ругайся, — тихо просит Мо Жань. Тихо просит, как будто говорит сквозь сон. — Дай мне минутку. И упирается лбом Чу Ваньнину в висок. Признайся, что на какой-то момент сам почувствовал облегчение. Облегчение, ведь не тебе одному есть, что скрывать. Но ты никогда этого не признаешь. — Ты же понимаешь, что происходящее сейчас ничего не меняет? Твои долги… Твой обман и его последствия не растворятся в воздухе… Ты меня слушаешь? Это закончится. Не сегодня. Не завтра. Пока что альфа ему нужен. Но закончится. Корыстно. Но как есть. Хотя о какой корысти в их случае может идти речь? Сам ли он разорвет этот безумный круг, или Мо Жань, не имеет значения. Чу Ваньнин знает, что будет делать. Сейчас это будет проще реализовать. Проще унять все нерациональные мысли и ненужные желания. Только то, что необходимо. Никаких отступлений. «Вам достаточно просто находиться рядом друг с другом», — сказал утром врач. С завтрашнего дня так и будет. С завтрашнего дня он берет все в свои руки. Прибивает гвоздями к запястьям поводья своего будущего. Больше не отпустить. Только оторвать с сочащимся кровью мясом. С завтрашнего дня… Мо Жань неосознанно тычется носом Чу Ваньнину в макушку, что-то шепча. — Перестань жевать мои волосы, — Чу Ваньнин, несильно отталкивая рукой его подбородок. — Скажи внятно. — Сказал, что все понял, — Чу Ваньнину удается выдохнуть всего на секунду, прежде чем Мо Жань говорит: — Давай жить вместе? Чу Ваньнин давится приступом психосоматического кашля: — Как тебе что-то подобное приходит в голову? — старается медленно и часто сглатывать, унимая першение в горле, чтобы говорить больше одного слова. — Ты сможешь помогать мне с учебой и следить за моим поведением, а я… — О чем я только думаю, когда пытаюсь донести серьезную информацию пьяному в стельку человеку? Когда видит, что глаза «пьяного в стельку» закрываются: — Мо Жань! Концентрация! — на каждое слово по щелчку — один у правого, второй у левого уха для пущего эффекта. — Перезагрузка отменяется. Завтра. Слышишь меня? Все обсудим завтра. — Обещаешь? — с какой-то детской наивностью. — Обещаю, — что Чу Ваньнину еще остается? Мо Жань порывисто встает, сбрасывая плед. С секунду ловит заземление, постукивая себя по задним карманам расшитых золотом брюк. Ну, хотя бы они есть, уже хорошо. Чу Ваньнин сначала не заострил на них внимание, торс отвлекал… — Я, наверное, поеду. Не буду злоупо… — это оказывается слишком сложным словом для дикции Мо Жаня, — злоупотр… Короче, мешать не буду. Спокойной ночи. Чу Ваньнин специально считает. Делает сам с собой ставку. Шесть нетвердых шагов, и Мо Жань сдается: — А ты… Не хочешь меня остановить? — оборачивается, придерживая себя рукой о деревянный брус детской горки. — Не хочу, — колко. — Ночь, — Мо Жань показывает пальцем в небо, — опасно. — Неужели? — саркастично. — Ладно, — киснет альфа, явно не ожидавший такого исхода событий. — Я завтра позвоню. Делает шаг. Еще. Чу Ваньнин ждет. Ждет. — Мо Жань, — окликает, прорезая наступившую тишину. Видит надежду, которой озаряется измазанное темными разводами от косметики лицо. Видит блеск в лавандовых омутах. Видит, как улыбка расцветает на дрожащих от холода губах. — Парковка в другой стороне.