Случайные жертвы стихийных порывов

Этот достопочтенный привык получать все. Все, что он захочет. Все, что попадает в поле зрения его прищуренных хищных глаз. Хищного пурпурного взгляда. Он может себе это позволить. Позволить себе захотеть и получить все в лучшем виде. Его личная игра. Игра, правила которой знает только он сам. Придумал, запатентовал и собственноручно ввинтил шурупы в сочащееся кровью сознание, повесив отделанную золотом вывеску со сводом законов. «Незнание законов не освобождает от ответственности». Жаль, что никто их и не узнает, кроме Этого достопочтенного. Хотя нет, не жаль. Иначе бы потерялся весь смысл его превосходства. В клубах не найти «долгоиграющих жертв». Они хитрее. Они все не здесь. Не растрачивают себя на молодняк. Им нужна рыбка покрупнее. Их среда обитания — экономические форумы, саммиты, благотворительные вечера крупных компаний и дальше по списку. Напускной лоск лучшей жизни. В клубах все прозаичнее. В клубах все собираются примерно по одним и тем же причинам. И Этот достопочтенный не исключение. Он знает все заранее. Знает все наперед, когда фиолетовые искры то и дело оседают на устремленных в его сторону лицах. Лицах омег, чертовски похожих друг на друга в теплых неоновых бликах. Лицах с одним и тем же выражением неприкрытой похоти в расширенных зрачках. Расширенных зрачках, томно следящих за каждым движением Этого достопочтенного поверх стекол бокалов с плещущимися волнами дорогих алкогольных коктейлей внутри. Бокалов, зажатых в мелко подрагивающих от возбуждения наманикюренных пальчиках. Бокалов, в которые капает яд каждый раз, когда пухлые губы касаются прозрачных стенок или обхватывают пластиковые цветные трубочки, обхватывают умело, нарочито медленно. Это разновидность гипноза. Гипноза в каждом жесте, взгляде. Привлечь цель всеми возможными способами, заманить в свою ловушку, а потом насытиться полученной выгодой, наполниться ей без остатка. Наполниться до такой степени, чтобы хватило надолго. До следующей жертвы. Этот достопочтенный знает все. Знает и уже заранее чувствует на губах вкус терпкого «ядовитого» Веспер, ощущает внизу растекающийся хмельной выдох восхищения, благоговейной радости и порочного желания. Он все знает заранее, что произойдет, где, чем все закончится. Получить все не значит насладиться. Получить все — привычка. Ни больше ни меньше. Зато эти покрытые змеиной чешуей создания честны перед собой и миром. Знают, чего хотят. Знают, каких свеч стоит эта игра. Но они скучны. Скучны, как детективный фильм, где финал известен с первых кадров. Время убить сойдет. Иногда это лучшее времяпрепровождение, чтобы расслабить мозг. Но вот развлечься должным образом не получится. А когда хочется повеселиться, когда тело захлестывает азарт и жажда покорений новых вершин, фокус внимания смещается. Смещается в поисках незаинтересованности, напускной отрешенности с наигранным непониманием, как в таком месте вообще можно находиться. Эдакая святость в сладком дыму кальянов. Ангел с подрагивающими от громких битов крыльями. Тут уже можно развернуться на славу. Здесь нет четко выверенного сценария, но есть единственный исход. Исход, при котором Этот достопочтенный выйдет победителем. Нужно выбрать. Выбрать самый интересный экземпляр из представленных на неоновых витринах клубного дорогого бутика. Дорогого бутика, которому не хватает консультанта, проводящего экскурсию, комментирующего каждый товар. Но консультанта нет. И не предвидится. Лучший советчик в подобных делах — интуиция. Интуиция — скрытый фильтр за прожекторами пурпурных глаз. Фильтр, пропускающий через себя всю не стоящую внимания шелуху. Все просто. Предельно просто и понятно. Выставить внутренние настройки по поиску подходящего кандидата, и вперед. Настройки по поиску, который всегда увенчивается успехом. Вот и сейчас… Этот достопочтенный находит, что искал. Находит шедевр среди посредственности. Красивый. Дурманящий, как лёгкий наркотик. Эротичный. Осанка королевской особы, выверенная по линеечке. «Графичность» движений, ровно столько, сколько необходимо, ничего лишнего. Густые, забранные в небрежный пучок волосы. Черный комбинезон, подчеркивающий все сильные стороны утонченной фигуры. Золотые нити оборок глубокого декольте, то и дело отбрасывающие тени на обнаженную кожу спины, стоит этому прекрасному созданию двинуться на барном стуле, потянувшись за высоким коктейльным бокалом. Обнаженная неприступность. Идеально. Альфа движется к цели стремительно, больше не замечая ничего вокруг. Движется подобно акуле, почуявшей запах пролитой тёплой крови в соленые воды океана. Движется по четко выверенной траектории. Движется без промедлений, потому что понимает, что не он один имеет виды на столь изысканного представителя слабого статуса. Если на одного омегу в приличном обществе претендуют несколько альф, то все происходящее, как правило, приобретает статус импровизированного эксклюзивного аукциона. Аукциона под лозунгом «Хочешь получить ценный лот? Выкупи его». Ничего сложного, всего лишь нужно предложить больше всех или же перетянуть все внимание на свою персону так, чтобы после трёх ударов молотка желаемое окончательно и бесповоротно стало принадлежать Этому победителю. Здесь есть какой-никакой азарт. Дух соперничества… Но, к изумлению Этого достопочтенного, все конкуренты странным образом исчезают. Ретируются по щелчку пальцев, растворяются в толпе, стоит ему подойти ближе. С одной стороны — удача, с другой — упущенная возможность утереть другим нос. Хотя тяжелые взгляды сильных мира сего со всех сторон подсказывают, что все только начинается. Их зависть наполняет. Подпитка собственного эго, как через беспроводную зарядку новенького айфона. Этот достопочтенный, задыхаясь от ликования, распускающегося внутри, опускается на так кстати освободившийся высокий, весьма неустойчивый стул. Опускается, скучающим жестом подзывая бармена. Подзывая и делая заказ на два самых дорогих коктейля для него и его прекрасного спутника. Так и говорит… Осекается. Осекается, потому что легкие пробивает болезненным уколом первой затяжки. Болезненным уколом первой затяжки после долгого перерыва. Первой затяжки отнюдь не сигаретного дыма… Совсем нет… Аромата… Аромата, который будто целую вечность не улавливался обонятельными рецепторами. Все внутри сдавливает. Сдавливает до смутного желания выкашлять внутренности, которые мешают. Выкашлять прямо на вылизанную дочиста барную стойку. Но вместо уникального перформанса возможностей собственного тела склоняет голову вбок, подобно псу, высматривающему лакомство. Этот точеный профиль альфа узнает из тысячи. И голос, прорезающий ледяными осколками вибрирующую от жара тел реальность тоже: — Я уже начал думать, что ты не появишься. ОН… ОН сидит рядом… Нога на ногу. В этом блядском костюме. С охуенно ровной спиной и пиздецки сильным ароматом, который заглушает собой все. ОН с высеченным из белого холодного мрамора надменным лицом. Дымчатые тени с тушевкой иссиня-черных стрелок придают взгляду феникса потусторонний блеск. Особую пугающую глубину. Пугающую и манящую одновременно. Один прямой взгляд, и все. Больше ОН не смотрит. ОН смотрит перед собой на танцующие блики внутри бокала. Смотрит, не мигая. Этот достопочтенный рычит, никак не в силах отойти от первичного шока. Рычит глухо, угрожающе рокоча, озираясь, как зверь, охраняющий свою территорию: — Почему ты здесь? ОН не отвечает. Не считает нужным, судя по всему. Только хмыкает, медленно поднося ко рту салфетку. Промокает несуществующие капли алкогольного напитка на коже влажных губ, испещренной едва заметными трещинками. Этому достопочтенному хочется выхватить из заднего кармана зажигалку. Хочется выхватить и поджечь этот вычурно аккуратно сложенный кусок бумаги. Поджечь резко, чтобы пламя успело отразиться в ЕГО безэмоциональных глазах, прежде чем огонь достигнет изломанных в удерживающем жесте пальцев. Привлечь внимание хоть так… ЕГО появление — как снег на голову. ЕГО появление — землетрясение, выбивающее почву из-под ног. Неожиданное. Переворачивающее все с ног на голову. Все становится по-другому, ощущается иначе. На них смотрят. И почему-то сейчас это не приятная комфортная среда, как несколько секунд назад. Сейчас это проклятье, вызывающее лишь одно желание… Уйти с линии зрительного огня. Спрятаться и спрятать. Это место не для НЕГО. Совсем нет. ОН не должен здесь быть. Мо Жань снова и снова ловит похотливые взгляды, которые как липкие мерзкие щупальца скользят, оставляя фантомные следы на каждом сантиметре ЕГО тела. Нет. Хватит. Довольно. Повторяет замерший в какофонии звуков вопрос. Повторят мягче: — Почему ты здесь? В ответ, наконец, туманное, неоднозначное, колкое: — Это нужно спросить у тебя. Да что они все сюда смотрят, им всем тут медом намазано? Своей жизни нет что ли? Альфа не выдерживает, вскакивая на ноги, порывисто сдергивает с себя темный твидовый пиджак с золотыми вставками. Трещит ни в чем не повинная ткань. Дорогая ткань. Очень дорогая. Ткань, опускающаяся на горделивую линию ЕГО аристократических плеч защитным экраном. Иллюзией защиты. Иллюзией защиты от грязных чернильных брызг взглядов. Этот достопочтенный минуту назад и сам был в ряду тайных воздыхателей, пускающих на НЕГО слюни, но Мо Жань же не знал, что это ОН. Знал бы — уже давно находился бы где-нибудь поблизости, как верный пес. Не мешал бы, но охранял. Мало ли что может произойти в таком месте… Что? Что за мысли? Что с тобой происходит? Этот достопочтенный пришёл сюда поразвлечься. Это первостепенная задача, что за внезапный порыв поиграть в заботливого альфу? Кто ОН тебе? Стоп. Вы с НИМ разве не поссорились? Только вчера ведь ОН ударил тебя в порыве яростного гнева? Ударил Этого достопочтенного по лицу. Только вчера ОН узнал, что ты… А почему так странно и пугающе пиджак подходит к ЕГО наряду, будто они составляют один комплект, единое целое? В этот момент ОН прерывает затянувшуюся паузу сам: — Думаю, МНЕ бы не понравился такой откровенный наряд. Вкусы у тебя, конечно… Ступор. Так всегда бывает, когда мозг не может правильно интерпретировать полученную информацию. Когда шестеренки крутятся, вертятся, а на мозговой стенографии все равно выходит несвязная чехарда знаков и символов, которые даже самому владельцу не расшифровать. — Что за хуйня? — вырывается недоверчивым выдохом. Это все, на что он сейчас способен. Способен на тихий недоверчивый выдох непонимания. Мо Жань не уверен, было ли его вообще слышно, но прилетевший ледяным осколком ответ заставляет альфу развеять все сомнения: — Как много вопросов, так мало ответов. Что вообще здесь происходит? Что за марафон по бесконечному кругу? Почему он ничего не понимает? Почему? Почему? Мо Жаня вот-вот затошнит от усердия работы головного мозга. — Ваши напитки, — бармен разрывает томным тягучим голосом круговорот мыслей альфы, перетягивая все внимание на себя. Будто прилетевшая в стаю птиц пуля из ружья опытного охотника. Попавшая лишь в одну цель, но распугавшая всех вокруг. Дежурная благодарность за оказанную услугу. Пальцы Мо Жаня смыкаются на фигурной гладкой ножке конусовидного фужера. Секунда, и он у губ. Хрустят кристаллики сахара на бортике. Сладость на языке, а потом… Первый глоток. Первый и последний. Альфа дергается, будто слизистую обжигает кислотой. Дергается, а пальцы разжимаются. Пальцы разжимаются, и бокал летит подстреленной птицей под ноги. Звон хрусталя. Брызги так испугавшего альфу напитка во все стороны. И… И гаснет свет. Гаснет внезапно, как тогда, когда выбивает пробки. Без предупреждения, как обычно это и бывает… Миг. Короткое замыкание — и мир погружается во мрак. Остаётся только вкус яблочного сока на губах и хруст разбитого стекла бокала под неуверенным шагом в пустоту. Хруст и «всхлип» разлитой жидкости. Дискомфорт дождевым червем проползает по позвоночнику. Внутри него, по позвонкам… Проползает медлительно, по спирали. Дискомфорт, потому что… Потому что нет испуганных криков посетителей. Нет успокаивающих речей персонала. Нет ничего, чем обычно сопровождаются подобные форс-мажоры в местах массового скопления людей. Есть только гробовая тишина вокруг, отдающаяся звоном в ушах. Поглощающая все вокруг, подобно черной дыре. В какую-то секунду даже начинает казаться, будто Мо Жань совсем один в этой тьме, чего никак не может быть. Он уверен в этом. Уверен, потому-что все еще чувствует ЕГО где-то рядом. Животный инстинкт, быть может, но зато, в отличие от остального, он никогда не подводит. Он всегда с Мо Жанем, что бы ни случилось. Хочется подать голос, снова спросить, что происходит (кажется уже в сотый раз), разлепив онемевшие губы. Губы, от которых внезапно отлила вся кровь. Губы, которые теперь не слушаются мозговых импульсов. Связь утеряна. Соединение с сервером не установлено. Попробуйте снова через несколько минут. — Оу, песик боится собственного подсознания? — нараспев протягивают из-за спины. ЕГО голос отдаётся эхом от стен. ЕГО голос и не ЕГО одновременно. Хочется парировать, ответить, что все не так. Что ОН ошибается. Но страх не дает пошевелить губами. Страх, словно гигантский паук, опутывает каждую клеточку тела паутиной. Опутывает так крепко, будто его можно потрогать, будто можно запустить в скользкую липкую субстанцию руку, пытаясь сопротивляться. Но вместо этого Мо Жань тянется к заднему карману брюк. Тянется, потому что откуда-то знает, что там должен быть его телефон. Шершавость чехла, затем теплая яркость дисплея, подсвечивающая собственное лицо. Нужные кнопки на панели быстрых команд. Озаряющий пространство перед собой свет фонарика… Больше нет ничего, что хоть отдаленно напоминало бы клуб. Ничего, что бы хоть что-то напоминало в принципе помещение, где могут находиться люди. Здесь сыро. Грязно. Под ногами хлюпает не разлитый яблочный сок из дорогого бокала, а желто-бурая вода из покрытых ржавчиной труб, тянущихся по кафельным стенам гадкими рептилиями. Гадкими рептилиями, покрытыми плесенью, как столетним мхом для камуфляжа, в ожидании заблудшей в глубокую тропическую «чащу» за пропитанием мыши. Он откуда-то знает это место. Знает, но не может вспомнить. Не может пошевелить ни одним мускулом. Скачущее пятно света по облетающей краске кафельных стен от фонарика телефона в трясущейся руке. Бешено стучащее в ушах сердце. Все подсказывает Мо Жаню, что он в ловушке. В ловушке, которую сам не до конца может осознать. Замерший олень посреди дороги в фарах несущегося на него грузовика — неверное сравнение. Там хотя бы есть шанс, что проснется инстинкт самосохранения у животного или водитель успеет ударить по тормозам. Здесь же выхода нет. Это тот момент, когда тебя почти перекусили пополам рядами острых зубов, они почти впиваются в кожу. И нет ни одного шанса на спасение. Шаги. Медленные, отдающиеся хрустом стекла, как в старом дорожном тоннеле, где уже давным-давно не проходит трасса. И снова ЕГО голос: — Хоть сейчас ты со МНОЙ не споришь, — в танцующий на стене круг неровного света входит тень. Она не появляется внезапно, входит постепенно, но это вызывает не меньший выброс адреналина в пульсирующую в артериях кровь. — Страх не дает тебе мыслить здраво. Это сон. Всего лишь сон. Плохой сон. Очень. Кошмар. Просто нужно… Пережить. Перетерпеть. А как все хорошо начиналось… Тень все ближе к его собственной. Они почти сходятся вместе. Темные, пугающе четкие на обшарпанной ровной поверхности. Черно-белое немое кино в жанре ужасов. ЕГО голос все громче. Ближе: — Страх, что за маской Этого достопочтенного люди разглядят хрупкого забитого мальчишку. Мальчишку с трепетной любовью к ярким диснеевским мюзиклам. Мальчишку, глотающего слезы на мокром полу в темной закрытой на ключ душевой. Всеми забытого, брошенного. Покинутого. — Не надо, — хочется зажать уши. Осесть на пол и сжаться в маленький трясущийся комочек в углу. — Какая ирония, — ОН прямо за спиной, — срывать с людей маски, когда сам боишься хоть на секунду снять свою собственную. Требовать от людей того, что не можешь предложить сам. ЕГО бледная ладонь опускается перед лицом в опасной близости. Опускается, напоминая закрывающую нос и рот многоразовую маску. — Перестань! — Мо Жань судорожно рычит в нее. — Ты так тщетно стараешься ненавидеть других, — ЕГО пальцы, подобно холодному металлическому наморднику, впиваются в кожу лица. — Так тщетно стараешься забыть, что переводишь фокус ненависти с самого себя. Только тогда Мо Жаня срывает, как дверь с хлипких петель, будто тактильные ощущения — сигнал, будто они дают разрешение на дальнейшие действия. С Этого достопочтенного довольно. Резко разворачивается, перехватывая свободной от телефона рукой ЕГО напряженное запястье. Хрупкое запястье под цепкими татуированными пальцами альфы — как ножка недавно разбившегося бокала. Только… ЕГО не разбить. Лицо горит огнем, наверное, останутся красные следы на коже. Следы, в точности повторяющие форму импровизированной маски. ЕГО следы. ОН любит причинять боль. ЕГО это заводит. Мо Жань помнит. И его тело тоже. Ничего не меняется даже в его собственной голове. Ловит насмешливый взгляд глаз феникса. Не мигающих. Вообще. Альфа вскидывает руку, чтобы проверить догадку, светит телефоном прямо в ЕГО лицо, и понимает… Даже зрачки не сокращаются. — Не льсти себе. Этого достопочтенного здесь нет и быть не может, а ты не причинишь МНЕ вреда… — уверенно выцеживают чертовски ровные губы, пока остекленевший взгляд медленно скользит по лицу похолодевшего Мо Жаня. Мо Жаня, которому начинает казаться, что еще немного, и он потеряет сознание. Мо Жань тяжело дышит. Удерживает чужое запястье с усилием. Удерживает с трудом, словно ему оказывают сопротивление, но его на самом деле нет: — Почему я вижу ЕГО? — импровизированный допрос. Даже лампа имеется, слабая, но сойдет. Мо Жань должен получить ответ хотя бы на один свой вопрос. Фонарь озаряет ЕГО лицо, бледное, с темными тенями вокруг высеченных по золотому сечению глаз. — ЕГО? Ты даже не хочешь дать МНЕ имя? — на последнем слове ОН зачем-то поднимает перед собой свободную руку. Слегка двигает, позвякивая браслетом-лозой, демонстрируя, как бы говоря: «Все чисто, никакого подвоха». — Я произношу его… — «вслух» — не сказано. Мо Жань отвечает на автомате, потому что все внимание приковано к неторопливо двигающейся конечности. Неторопливо, но не останавливаясь, как к дикому зверю, которого хочется погладить, но также в случае чего предотвратить опасность за свои желания лишиться руки. — Но про себя-то боишься, — по спине пробегает ток, стоит ЕМУ коснуться яремной ямки на шее альфы. Яремной ямки в просвете расстегнутого на одну пуговицу воротника белой рубашки. — Я не… — Мо Жань сглатывает, когда тонкие пальцы мягко давят на шею, обхватывая, будто заключая в ошейник. ЕГО пальцы — ошейник. Браслет на руке — золотой поводок. — Боишься, — ОН давит сильнее, гораздо сильнее, с каждым словом усиливая давление, — потому что знаешь, что с МОИМ появлением в твоей жизни все идет не по плану. Этот достопочтенный уверяет, что все под контролем, но на самом же деле… Холодные пальцы разжимаются, напоследок оставляя игривую царапинку острым ногтем. ОН неестественно дергает уголком губ, когда Мо Жань шумно втягивает заплесневелый воздух и заканчивает: — Ты просто себя успокаиваешь. ОН заканчивает мысль, но не действия. Проводит прямую по тонкой коже над подрагивающим адамовым яблоком, затем добирается пальцами до линии подбородка. Очерчивает контур, будто острым клювом стучит по коре дерева в поисках полого пространства. Очерчивает контур безнаказанно, против всех мыслимых и немыслимых запретов. Очерчивает контур, ищет лучшее место, чтобы надавить побольнее. Находит. Находит и с силой давит, заставляя Мо Жаня опустить голову. Опустить голову и приоткрыть рот. И сейчас, в этом полном хаотичных образов сне Мо Жань почему-то не против подчиниться. Не он. Его тело. Словно все эти прикосновения работают лучше быстродействующих транквилизаторов. Приоткрывает рот, чуть касаясь губами прохладной кожи ЕГО костяшек. Она всегда холодная. ОН всегда холодный, во сне или наяву. Для Мо Жаня ОН — лед, обтянутый кожей. Лед, который хочется расплавить в жаровне, как твердую медь. Медленно, постепенно, чтобы ОН плавился, вязко стекал по пальцам, оставляя ожоги последней степени, отделяя плоть от костей. Чтобы ОН плавился, теряя форму. Плавился, чтобы потом можно было возрождать шедевр снова и снова. Раз за разом. ОН невесомо касается скулы, затем осторожно щекочет кисточки густых ресниц. Но почему-то только с левой стороны лица. Видимо так сподручнее, когда одна рука в плену… Увидя их вместе, люди тут же бы сказали, что Этот достопочтенный изменил своим вкусам. Как когда-то прокомментировал ситуацию Ник, хороший знакомый. ОН не в его вкусе. Не в его стиле. Эта угловатость, нездоровая худоба с выступающими костями под тонкой кожей, возраст. Все противоречит внутренним установкам Этого достопочтенного. Но ведь вкусы имеют свойство меняться. ЕГО Мо Жаню хочется. Хочется рядом. Хочется во всех смыслах. Мо Жань знает, что это не ОН, но все равно послушно подставляется под ласки не в силах отказать ЕГО рукам. Последствия ли это стресса или… Этому достопочтенному просто нужно наиграться… Сам хочет до хрипоты смеяться над этим утверждением, как его перебивают, озвучивая за него горчащую на языке истину: — Не наиграется… Ты не наиграешься. Все куда сложнее. — ОН говорит спокойно, со знанием дела вынося смертельный диагноз. Мо Жань наклоняется, всматриваясь в немигающие замерзшие омуты, и произносит следующие слова с интонацией приказной безнадежности: — Расскажи мне. Вместо ответа ЕГО руки ложатся по плечам альфы поверх белой ткани рубашки, разглаживая несуществующие складки. Один раз. Второй. Усыпляя бдительность. А потом, как гибкая дикая хищная кошка бросается на загнанную антилопу, вцепившись до крови в плоть длинными когтями, ОН прыгает на Мо Жаня, обвивая ногами бедра. Прыгает неожиданно, слишком неожиданно. Альфа пытается устоять. Всеми силами, но инерция и гравитация делают свое дело даже в треклятом сне. Мо Жань отступает назад, пытается удержаться, но поскальзывается на особенно крупном, скользком от ржавой водопроводной воды куске стекла. *** Обычно после падения просыпаются: часто-часто дышат; смотрят в темноту спальни, не понимая, где находятся; иногда вскрикивают и порывисто садятся на матрасе, разбудив вторую половинку; кто-то силится убирать прилипшие мокрые волосы со лба и скинуть с себя одеяло… Но Мо Жань все еще спит. Он лежит на кушетке. Под подушечками пальцев — бархат обивки, под головой — подушка. Мягкая. Небольшого размера, но достаточная, чтобы смягчить удар при падении. Смягчить последствия хотя бы до сотрясения мозга, не до кровавого месива на твердом кафеле или асфальте. Мо Жань старается осмотреться. Правда старается. Но не может. Все вокруг плывет, цвета перетекают друг в друга, как в ручке с наполненным яркими блестками колпачком, которую однажды в школе он выменял на целую коробку арбузных жвачек. Он ничего четко не видит, но понимает, что здесь есть свет. Это не может не радовать. Здесь приятно пахнет, тоже несомненный плюс. Приятно пахнет свежезаваренным автоматным кофе и свежестью морозного утра из приоткрытого окна. Альфа делает попытку привстать, двигает плечами, чтобы придать корпусу сидячее положение. Удается не сразу. Не с первого и не со второго раза. Наконец, спустя энное количество времени и попыток, он привстает и даже умудряется спустить ноги на пол. Ноги, на которых почему-то не оказывается ботинок. Благо пол больше не застлан разбитым стеклом, иначе повреждений было бы не избежать. А вряд ли сознание предусмотрело наличие во сне скорой помощи. «Здесь» оказывается кабинетом. Темное дерево мебели, контрастирующее с довольно светлой краской стен цвета беж. Много осветительных приборов, тут и там лампочки на сводах скатного потолка, торшеры, фигурные светильники на рабочем столе, отражающиеся в глади паркетного пола, вылизанного до блеска. И окно. Окно с рамой в форме огромного циферблата, за которым виден лишь густой непроглядный туман. По всей видимости, сознание не хочет концентрироваться на визуализации окружения за оконными стеклами. Незачем. Пустая трата сил и энергии. Особенно если ТОТ, кто Мо Жаню нужен, сидит аккурат в закругленной нише перед этим самым стеклом. Сидит, вытянув длинные ноги перед собой. Сидит, вчитываясь в какой-то рукописный текст из ежедневника, покоящегося на острых коленях. Альфа поднимается и, придерживаясь за подголовник кушетки, делает первый нетвердый шаг… — Не торопись. Для начала тебе стоит снять рубашку, — чеканит ОН, не поднимая глаз от разлинованного листа записной книжки в мягком переплете болотного цвета. — Ты весь мокрый насквозь. Простудишься. Мокрый? Насквозь? Как Мо Жань сам этого не заметил? Даже на бархате кушетки темное пятно, в котором так и читается силуэт его плеч. Рубашка сорванным под порывом сильного ветра парусом скрывается за рабочим лакированным столом. Мо Жань целится в кресло за ним, но что-то идет не по плану. Хотя форс-мажорам уже не стоит удивляться. Не стоит удивляться ничему, пока не прозвонит будильник. Или пока не заявится раздосадованный отсутствием на занятиях псины Сюэ Мэн, вырывая из этого странного забытья. А пока… Он будет играть по правилам. Будет играть в чужую игру. Постарается: — Что еще прикажете, — пауза, — господин? В голосе покорная издевка, «я готов играть по твоим правилам, но не жди, что я буду послушен во всем». Но, похоже, ЕГО такой расклад вполне устраивает: — Приведи себя в порядок, — взмахивает кистью по направлению к еле заметной на стене двери. Замаскированной под обои. Ванная комнатка метр на метр. Только самое необходимое. Мо Жань включает воду, больше для приличия — так, промокнуть лицо… Снова ржавчина. Поворачивает ручку крана, возрождая и убивая потоки холодной и горячей воды, туда-сюда. Не помогает. Оставляет эту идею… Поднимает голову… Поднимает голову и бросает взгляд прямо в потрескавшееся зеркало над раковиной. — Блядь… — срывается с губ громче, чем нужно. «Блядь» и Мо Жань отшатывается, задевая плечом приоткрытый ящик. Отшатывается, увидев собственное отражение. Отшатывается, потому что в первые секунды не верит, что оно его. Не верит… Не может поверить… Мертвенно-бледное лицо с алыми пятнами кровоподтеков. Больше похоже на сошедшее с пугающего полотна авангардного искусства. Будто кто-то ради эксперимента решил пролить краску на одну половину холста, толкнул ногой ведро и смотрел. Смотрел, как кровавая краска растекается неровными лучами, как впитывается. Прикосновение к кожному холсту — колкая боль. Мо Жань не выдерживает. Не может. Хватает махровое полотенце с вешалки и через секунду снова оказывается в кабинете. Том же самом. За одним исключением — теперь на него смотрят. Смотрят, не мигая. Смотрят, покручивая в пальцах кусок стекла. Довольно острый, при ближайшем рассмотрении. Довольно острый, выуженный из углубления в плотной обложке записной книжки: — Теперь ты можешь присоединиться ко мне, — приглашающим жестом с зажатым между пальцами стеклом ОН указывает перед собой. На небольшой клочок свободного места в оконной нише. Небольшой клочок, который освободился, когда ОН сменил позу, поджав под себя ноги. Мо Жань не спорит. Не перечит. Сжимает в пальцах ткань и садится, опустив голову. Сжимает крепко, так что даже мышцы рук начинает постепенно сводить: — Что тебе от меня надо? — цедит, краем глаза наблюдая за НИМ. — Что за фокусы? — Может быть, ты сядешь ко мне лицом? — терпеливо протягивает ОН, будто разговаривает с маленьким ребенком, который не слушается. — Лицом, — нервный смешок, переходящий в рык нестерпимой внутренней громогласной боли, — или тем, что от него осталось? Хватит твоих вопросов на вопрос, приказов. Говори, что тебе от меня надо, и покончим с этим. — Не стоит так злиться, Мо Жань. — ОН осколком выводит в воздухе странные узоры, словно дирижирует. — Злиться на самого себя, что не в силах даже полчаса продержаться в своей же игре. Проиграл, так умей принимать поражение достойно. — Что ты несешь? — вскидывается, как обозленная псина. Голодная. Искусанная своей же стаей. Вскидывается и смотрит в ЕГО лицо. В ЕГО лицо, но со стеклянными глазами... Полными фиолетовых искр... Какая-то неведомая сила заставляет Мо Жаня сесть в позу, подобную ЕГО. Зеркально. Но слишком близко. Хочется дернуться, но… Снова это чувство. Чувство, будто альфу приковали ремнями к пыточному столу. И сейчас пустят ток. Или уже пустили. И он окончательно теряет рассудок. — Ты так и не понял? — ОН дышит в висок, оказывается совсем близко, границы личного пространства стерты. — Я — это ты. Я могу рассказать тебе то, что ты и сам понимаешь, но усиленно стараешься от себя скрыть. Могу выудить самое сокровенное из покрытых ядовитым туманом уголков сознания… Но как я могу поведать тебе то, чего мы вместе не знаем? Стеклянный осколок под управлением ЕГО бледных пальцев скользит по внутренней стороне татуированного предплечья Мо Жаня. От запястья до локтевой впадины. Скользит, слегка царапая кожу. Чуть сильнее нажать и она разойдется, как разлом в земной коре после смещения тектонических плит. Глубокий. Кроваво-красный. — И что предлагаешь делать мне с этой информацией? — еле слышно произносит альфа, все внимание которого сконцентрировано в точке соприкосновения «лезвия» с собственным кожным покровом. — Ты ведь появился испортить мне сон не просто так? Стекло все также скользит, словно по тонкому льду. Это… Должно… Напрягать… Но почему-то с каждой секундой становится все легче… Какое знакомое чувство… ОН тоже понижает голос, наконец давая что-то отдаленно похожее на утвердительный ответ: — Пить надо меньше. Хотя я рад, что, благодаря столь опрометчивому шагу, перед НИМ ты наконец-то предстал не в роли Этого достопочтенного. Мо Жань поднимает глаза. ОН тоже. Осколок застывает, приятно пощипывая запястье. Он — препятствие между ними. Оставшееся. Единственное. Вгони ОН его Мо Жаню под кожу, и мог бы коснуться. Коснуться, измазав пальцы в теплой грязной крови. Коснуться прохладными пальцами скрывающей множество порезов татуированной кожи: — Да, и теперь это как-то надо разгребать. — Мо Жань отвечает, потому что надо. Не потому что хочется. Хочется просто чувствовать сейчас. Слишком давно он не испытывал ничего подобного. Такого желания близости. Будто всегда этого хотел и злился, когда не получал. — А может, не стоит? — парирует ОН тихо, будто внутренним голосом. — Что ты имеешь в виду? Вместо ответа ОН подается вперед. Подается, трется словно котенок, скулой о скулу. Добирается и поддевает нос Мо Жаня своим. Все это больно. Испещренная внутренними цветками боли кожа отдается предупредительными сигналами, но только первые мгновения. Первые несколько болезненных мгновений, а потом… Обезболивающий глубокий поцелуй. Глубокий, состоящий из хаотичных покусываний. ЕГО поцелуй. Мо Жань узнает его сразу. Он в точности такой, каким ОН награждал Мо Жаня после очередного оргазма там, в реальном мире. Пьянящий, подсаживающий на смертельную иглу желания продолжения. Один раз попробовал — и больше не отказаться. Слишком уж хорошо. Слишком в ЕГО манере. Мо Жаню нужно больше. Нужно выпить этот сосуд яда до самого дна. Пить до победного конца, пока внутренности не разъест окончательно и бесповоротно. Дергается, подается еще ближе, словно желая кожей просочиться в ЕГО тело. Обнимает руками ЕГО лицо, углубляется, казалось, туда, куда невозможно проникнуть простым смертным… Но стоит альфе перехватить контроль, как ОН отстраняется. Садится ровно, склонив голову на бок, взглядом пресекая все попытки продолжать. И только Мо Жань переводит дыхание — ОН, как ни в чем не бывало, говорит: — Не пойми меня неправильно, но Этот достопочтенный все чаще теряет собственноручно установленные ориентиры рядом с НИМ, — вскидывает руку с осколком на уровень фиолетовых глаз Мо Жаня. — Скажу поэтично: если выпустить штурвал, можно налететь на рифы. Но как бы странно ни звучало, в нашем случае это лучший и, возможно, единственный выход. На осколке кровь. Кровь Мо Жаня. Его венозная кровь из глубокого пореза на запястье. А он даже не почувствовал... ОН коротко облизывает нижнюю губу, закатывая рукав пиджака, некогда принадлежавшего Этому достопочтенному, продолжая: — Алкоголь притупляет страх, но пора бы уже учиться жить в гармонии с собой на трезвую голову, — демонстрирует идентичный порез на собственной руке. — Неужели было так страшно побыть с НИМ собой некоторое время? — Этот достопочтенный… — хрипит Мо Жань, не в силах оторваться от алых разводов на коже. — Его здесь нет. И в реальном мире тоже. Он иллюзия. Мнимая защита, как и эта чертова ткань, — ОН поводит плечами, утопающими в темном пиджаке. Нити вставок отливают в свете ламп настоящим золотом. — Я понимаю, что так гораздо проще жить, но разве не интересно узнать, что будет, если нарушить привычный ход вещей. В ушах у Мо Жаня начинает шуметь. Тело окатывает теплыми волнами, утаскивая все дальше и дальше от берега: — Ты хочешь, чтобы я…? — Ты этого хочешь. А сейчас все складывается как нельзя кстати. Начни с НИМ с чистого листа. Посмотри, что будет, если хоть иногда выключать заносчивого похотливого мудака. Поступай так, как поступил бы ты, а не Этот достопочтенный. Придется учиться противостоять внутреннему демону. Сложно, но ничего не поделать. Перестань специально убивать в себе все человеческое. Слишком долго ты жил не своей жизнью… Руки холодеют. С каждым ЕГО новым словом становится все труднее концентрироваться на происходящем. Кажется, туман из-за окна начинает проникать в кабинет. Наполняя пространство, заволакивая предметы. Спрашивает: — Допустим, перестану, и что тогда? — И, может быть, тогда ты поймешь, что за херня между ВАМИ происходит, и сможешь двигаться дальше. Двигаться дальше, пока мы не увязли в этих зыбучих песках по шею, Мо Жань. Альфе становится труднее дышать: — ОН ничем не отличается… — Ты сам-то веришь в то, что сейчас сказал? Мо Жань сжимает зубы, удерживая себя в сознании, цедит: — А если ОН сделает мне больно? — Поверь, если что-то подобное произойдет, Этот достопочтенный в долгу не останется. Нам нужно попробовать разобраться. Нужно выяснить, почему все в НЕМ такое «незнакомо знакомое». Понять, почему нас к НЕМУ так тянет. Из последних сил старается выудить как можно больше информации: — А с чего начать? — Прозвучит как издевка, но… Начни с себя. Мо Жань видит только ЕГО. Последнее, что остается в угасающем сознании. Он пробует последний раз. Последний раз, так как понимает, что другого шанса не будет: — Дай мне подсказку. ОН подносит руку к лицу Мо Жаня. Растягивает губы в хищной улыбке, теряя полностью сходство со своим реальным прототипом. Растягивает губы и что-то медленно произносит, а потом, не меняясь в лице, со всей силы впечатывает альфу головой в оконное стекло. *** Тук-тук. Голова пульсирует от боли. Пульсирует в такт бешено бьющемуся сердцу. Мо Жаню холодно и жарко одновременно. Каждая клеточка тела сигнализирует о том, что что-то не так. Ему тяжело дышать, не хватает воздуха, как бы глубоко он ни дышал. Словно он под водой. Словно он попал в гидрофронт, и его бросает из холодного в теплое течение и обратно, не позволяя вздохнуть. Тело сводит. Сводит до жуткой мышечной боли. Перед глазами рябь. Приглушенная, как помехи на экране старенького телевизора. Сквозь рябь — салон автомобиля. Кожаные кресла. Горящие приборы на торпеде. Он сам на заднем сиденье, поджав под себя ноги… Босые... Тук-тук (настойчивее) прямо в стекло у правого виска. В каком-то полубреду нащупывает ручку двери. И видит в свете горящих фонарей парковки… — Ваньнин? — не верящий выдох облегчения. Имя на устах, которое не страшно произнести вслух. ЕГО имя. — Лучше помолчи, иначе я могу передумать, — прилетает в ответ, но в ЕГО голосе нет злобы. — Собирай шмотки, и пойдем домой. Голова идет кругом. Его подташнивает. Черт, Мо Жань еще даже не начал трезветь. Сколько он спал? Только какие-то разрозненные картинки сновидений всплывают в памяти, ничего конкретного. Наверное, очередной пьяный бред. Психоделика, не иначе. Стоп, ОН правда сказал «домой»? «Домой» к НЕМУ? Мо Жань не ослышался? Мо Жаня забирают «домой»? Смотрит на протянутую руку, увитую золотой лозой и почему-то именно в этот момент в голове всплывает мотив детской песенки. Песенки, которая уже очень давно не занимала его мысли. Которая будто бы была забыта… На самом же деле ждала подходящего момента, чтобы напомнить о себе. Момента, когда сознание особенно уязвимо, чтобы просочиться в мысли. ИХ пальцы соприкасаются, а в голове отчетливо звучит: «When the blazing sun is gone, Когда солнце сияющее уйдет, When there nothing shines upon, Когда не будет оно больше светить, Then you show your little light, Тогда покажешь ты слабый свет свой, Twinkle, twinkle, all the night. Мерцай, мерцай, всю ночь».