Случайные жертвы стихийных порывов

Когда-то в прошлом — Неужели они ничего своего придумать не могут? — Сюэ Мэну для того, чтобы воспламениться, не нужно много. Он словно разлитый керосин: достаточно одной искры, и разразившийся пожар будет не остановить. — Вдохновляться никто не запрещает, но сдирать подчистую — уже откровенное свинство. Зачем заниматься творчеством, если твой потенциал ограничивается воровством? — Понимаешь ли, в чем вся загвоздка, — Мэй ХаньСюэ поднимает перед собой ладонь с танцующими в полумраке гостиной бликами на серебряных кольцах. — Плагиат в мире фотографий — довольно размытое понятие. Кто-то по несколько лет отстаивает свою правоту путем утомительных судебных тяжб. Мне только предстоит этот занимательный путь, потому что, как ты выразился, с «откровенным свинством» я мириться не намерен. И знаешь… — медленно поворачивает голову, нарочито долго вдыхая химический аромат лака жестких темных волос. — Не в тему, но… Ты очень красивый, когда злишься. Жестких темных волос Сюэ Мэна, который на секунду цепенеет. Цепенеет от этого минимального проявления нежности. Ему нравится. Нравится то теплое чувство, разливающееся внутри, словно глоток горячего чая утром выходного дня. Нравится… Но так не должно быть. Не с ними. Это не должно ему нравиться… Уже привычная тактика. Тактика, которая работает, ненадолго отрезвляя лучше всякой хлесткой пощечины. Диванные эксперты как один вторят, что можно обмануть организм, натянув на лицо дежурную улыбку. Сюэ Мэн же действует с точностью до наоборот: с трудом, но надевает маску презрительности, подрагивая крыльями носа, будто слышит самый мерзкий запах за всю историю человечества. — На ответный комплимент напрашиваешься? Так вот, — фыркает он, не отрывая взгляда от брызгающих в разные стороны огненных искр за керамическим стеклом каминной топки. — Закатай губу, его не будет. В гостиной загородного коттеджа всегда тепло. Всегда тепло, но голос самому себе кажется осипшим. Слышится таковым, потому что кашель уже вовсю скребется острыми когтями где-то в горле. Скребется, не оставляя никаких сомнений в начинающейся простуде. Здесь жарко. Они лежат на разложенном диване, накрывшись найденным на скорую руку пледом. Плотным пледом из спальни родителей Сюэ Мэна, который вряд ли увидит на своем веку что-то еще более странное. Мэй ХаньСюэ, выдержав паузу, в ответ лишь скованно выдыхает: — Переживу. Выдыхает воздушным потоком с послевкусием тропических фруктов. Выдыхает, чуть колыша избежавший влияния лака пушок у виска. Выдыхает и безвольно, словно конечность тряпичной куклы, лишенной костей и сухожилий, с тихим шорохом бросает руку на волнообразно смявшуюся ворсистую ткань. Сюэ Мэн хочет сказать что-то. Хочет. Силится. Но горло будто сдавливает щипцами. Щипцами, к которым не самый умелый изобретатель приварил тонкие иглы. Мэй ХаньСюэ медленно отрывает голову от подушки, приглаживая наэлектризовавшиеся волосы. Волосы, которые тонкими нитями цепляются за наволочку, стараясь изо всех сил вернуть хозяина на законное теплое место. — Ты когда успел болячку-то подхватить? — озабоченное непонимание в бархатном голосе. — Пришла откуда не ждал, особого разрешения не спрашивала, — ломающая пространство вокруг, усиливающаяся с каждым словом осиплость. — У меня, вроде, должны быть леденцы с эвкалиптом в сумке, если брат их не ссосал раньше времени, конечно, — с полуулыбкой и тихим смешком. — Что вполне вероятно. Сюэ Мэн прочищает горло, чтобы звучать уверенней: — Как мертвому припарки эти ваши недоконфетки. — Тогда чай с имбирем? — Мэй ХаньСюэ не смыл макияж. Сюэ Мэн первым делом замечает это, повернув к нему голову. Замечает, потому что острые скулы, усыпанные мелкими радужными блестками, мерцают яркими сигнальными огнями в теплом свете камина. — Так мечтаешь похозяйничать на моей кухне? — саркастично. — Издержки жизни мигранта, сердце так и тянет в обслуживающий персонал. — Мэй ХаньСюэ делает попытку встать, но Сюэ Мэн тормозит его, цепляясь за ткань безразмерной черной футболки с холеным лицом какого-то очередного поп-певца во всю спину. Цепляется, не позволяя осуществить задуманное: — Будешь шароебиться по шкафам, чайником шуметь — разбудишь еще этих… Старается подобрать максимально подходящее красочно нейтральное слово для описания их говорливых друзей. Не найдя, заканчивает мысль как умеет:  — Придурков. Тогда у меня точно не только горло заболит. Мэй ХаньСюэ молчит, не двигается, просто смотрит. Смотрит своими огромными зелеными глазами, слегка мутными от линз, словно зацветшие водорослями водоемы. Смотрит, кажется, даже не моргая или моргая аккурат когда это делает Сюэ Мэн. Смотрит задумчиво, с легким налетом серьезности. Думает. Или уже давно принял решение и, усыпляя бдительность, выжидает подходящего момента. Смотрит. Смотрит. Молчит. — Просто останься, ладно? От пары часов бездействия я не умру, — получается мягче, чем следует. Получается тихой, спокойной просьбой… *** Наши дни Суббота Этот достопочтенный: Вернусь поздно, надеюсь, мое отсутствие принесет тебе радость. Собаку покорми!!! Абонент Проклятье Холодной Долины не в сети. Конечно же, ОН не в сети. Конечно же, ОН поставил телефон на режим полета, чтобы Мо Жань не мог до НЕГО достучаться. Звонок не проходит, мерзким голосом из трубки сообщая, что абонент временно не принимает надоедливых псин. Или он говорит что-то другое, а это уже Мо Жаню так слышится на другом конце… Не важно. Вообще не интересует. Постукивает большим пальцем по кнопке блокировки, не сильно, не нажимает, просто касается с четкой периодичностью. ОН сам захотел, чтобы Мо Жань ушел. Сам захотел и явно дал это понять. Более чем исчерпывающим способом. Сам захотел, значит, с НИМ все в полном порядке. — Ваньнин… — останавливается у косяка, даже дверь до конца не открывает, чтобы не нарушать ЕГО личное пространство, — Я подумал… — Не стоит, тебе не идет, — ОН не оборачивается. Не двигается. Лежит спиной к выходу с поджатыми к животу коленями, натянув тонкий пустой пододеяльник до самого кончика носа. — Все замечательно. — Ты почти сутки не встаешь с кровати… Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше… — слова формируются с трудом, нарастающее раздражение бьет в виски. Предложения выходят куцыми, обрывочными, хотя Мо Жань их отрепетировал внутри, прокручивая несколько раз, пропуская через себя, пока не получатся более или менее верные формулировки. Но ему не позволяют договорить. — Что в словах «все замечательно» тебе не ясно? — как удар отколовшегося с крыши куска льда по голове. Больно. Холодно. Иногда смертельно. — Ты настолько туп или притворяешься? — Что у тебя там? — участливо ласково спрашивает Ши Мэй, едва-едва касаясь ткани драпового пальто, небрежно перекинутого через предплечье альфы. — Что-то случилось? СлучиЛСЯ. Так будет точнее. Так будет на сто ебаных процентов правильно. — Все прекрасно, — все и правда прекрасно, Мо Жань абсолютно спокоен, безмятежен, словно гладь озера в предрассветных сумерках с неразорвавшейся бомбой на песчаном дне. — Просто решил парочку вопросов по новому проекту. Без меня как без рук. Ши Мэй улыбается, чуть дернув бровью. Улыбается понимающе, не верит, но не спрашивает. Улыбается, плотнее прижимая к груди букет голубых роз. Какая у него приятная живая мимика. Глаз не оторвать. Все понятно без лишних слов. Не то, что у НЕГО. С НИМ до ахуения сложно. Будто всю сознательную жизнь Мо Жань говорил на одном языке, а потом появился ОН, и теперь приходится в экстренном режиме переучиваться. Только вот незадача, учебников не завезли, а единственный доступный репетитор делает вид, что не заинтересован в обучении. — ЕМУ на тебя плевать. Ты для НЕГО — пустое место, — подает голос Этот достопочтенный. — Тебя пользуют, а ты ведешься. Носовой платок, пропитанный кровью. Тряска автобуса, уже забытая, такая непривычная. Общественный транспорт, который приходится опробовать так внезапно, не вовремя, из-за того, что телефон со всеми электронными картами остался у Наньгун Сы на подзарядке. Собственный бред о покупке новой совместной машины, чтобы больше не попадать в подобные ситуации. Вопрос сердобольного пожилого альфы, не нужна ли помощь, и протянутый им же флакончик с нашатырным спиртом. Едкий запах аммиака. Спешный поцелуй в ЕГО влажный висок. — …какой ты будешь? — Что? — Попкорн, Мо Жань. — Соленый, — отвечает на автопилоте, как будто поинтересовались о его имени. Отвечает и фокусируется на маленькой плюшевой игрушке у кассы. Розовом осьминожке с насупленной мордочкой. *** Несколькими часами позже — Оу, ты уже встал, — звучит из-за спины смутно знакомый голос. — Я рад, что тебе лучше… Под плотно сжатыми пальцами — холодная кухонная столешница. Светлая, но с множеством темных вкраплений. Созданная специально, чтобы вызывать чувство тошноты при долгосрочном изучении или сердечный приступ у перфекциониста. Или этих хаотично скачущих перед глазами на гладкой поверхности мушек и вовсе не существует? Как странно… — Вот ты где, Куколка! — Оставь меня, — губы выцеживают слова быстрее, чем мозг подает команду. Чу Ваньнин морщится и немного поводит головой из стороны в сторону. Поводит медленно, будто ему мешает сопротивление плотной воды. Плотной воды из Мертвого моря. За спиной снова раздается голос. Уже тише и гораздо дальше. Кажется, его называют по имени. Но это не точно. Он ни в чем сейчас не уверен. Не уверен, где именно находится. Не уверен, кто стоит за спиной. Уже не до конца уверен, кто он сам. — Пожалуйста, вызовите полицию, — под влажными пальцами прохлада прилавка, голос звучит прокуренно хрипло, но он с трудом помнит, когда последний раз держал сигарету во рту. — Прошу Вас. — Какую полицию, ты о чем? Эй! — мягкий, успокаивающий тембр, приятный, издалека ласкающий слух. — Не нужно никакой полиции, правда, Куколка? Вы же знаете этих омег, стоит только поссориться… сразу в абьюзеры записывают. Пальцы хватают с прилавка первое, что попадается под руку. — Не подходи ко мне, — Чу Ваньнин порывисто разворачивается. Порывисто разворачивается и чувствует, что еще немного — и тело перестанет слушаться вовсе. Как тогда… Как тогда, когда собственный организм перестает принадлежать ему. Слабость. Непозволительная. Слабость. Роковая. От нее не избавишься. Ее не сбросишь, как кожу. Ее не перебороть. Она усиливается, не позволяя сознанию брать верх. Перед глазами все размывается, словно зрение резко ухудшилось на несколько единиц. Не сфокусироваться, не разглядеть. Только ловить смутно знакомые образы, как в картине не самого трезвого современного художника. В картине, которая движется, медленно скользит из стороны в сторону, формируя все новые и новые незамысловатые формы, новые разноцветные пятна. — Тише, тише, убийца, все хорошо, — темный силуэт, не далеко и не близко. Высокий, очень высокий. Чу Ваньнину мерещится, что он проваливается в его темноту. Проваливается в бесконечную пустоту, в черную дыру, из которой нет возврата. Будто перед ним не человек из плоти и крови. Будто у него нет внутренних органов, а только зияющая бездна, манящая, глубокая. Понимает, что что-то держал в руке, когда чужие пальцы мягко перехватывают кисть, лишая возможности пошевелить конечностью. Старается вырваться, но лишь ударяется спиной об острый угол, выбивая тем самым последние остатки воздуха из грудной клетки. Лимит исчерпан. Почему его тело такое слабое? Ни на что не способное… Даже на собственную защиту. — Мне нравится, когда ты не сопротивляешься. Зависишь от меня. Улыбнись, ну же… Он на полу. Он не помнит, как его утянули, но точно знает, что под острыми коленями оказывается паркет. Выдыхает, не знает, откуда берутся силы, но: — Не трогай меня, — тщетно пытается восстановить в памяти утраченный кусочек сознания последних нескольких секунд. Не может — провал, невосполнимый. А секунд ли? Ему снова становится больно. Чу Ваньнин не сразу это понимает. Не сразу, потому что осколки сознания концентрируются на сжимающих его в объятьях руках и тихом голосе, повторяющем по зацикленному кругу непонятные слова. Не сразу, потому что обнаженные ступни начинает вылизывать шершавый язычок, чуть щекоча кожу. Не сразу, потому что помнит, как только недавно принимал таблетки. Боль накатывает теплыми волнами, обволакивая область живота. Усиливается, наплевав на обезболивающие препараты. Усиливается, перетягивая на себя все оставшиеся в черепной коробке мысли. Когда становится невыносимо терпеть, одними губами, задушенно произносит: — Вызови скорую, — и очень надеется, что его услышали, смыкая зубы на чужой плоти. *** Мо Жань сверлит взглядом безупречно чистое стекло огромного аквариума, занимающее всю длину стойки информации. Стекло, за которым, наверное, сейчас царит тишина. Где нет гула снующих туда-сюда белых халатов, нет мерзкого звука колокольчика, возвещающего об ожидании нового клиента в регистратуре, нет громкоговорителей, с завидной регулярностью повторяющих одну бесполезную фразу за другой. Первый раз за всю свою недолгую жизнь он завидует сильно, по-черному, завидует маленькой рыбке-клоуну. Ведь о нем не забывают, его кормят по расписанию, проводят подводный клининг и не бросают в неведении на жестком сидении при входе. Не бросают со словами "Мы Вам сообщим"… Лучше бы сразу посылали нахуй, что уж мелочиться-то. Ах да, здесь же частная клиника. Здесь посылают только за спиной, культурненько так, прикрывая рот денежными купюрами, аки веером. Твоими же денежными купюрами. Господин Ван руководит сетью точно таких же частных центров, поэтому Мо Жань не понаслышке знает всю подноготную подобных учреждений. Кофе, который принес ему молоденький омега с белым воротничком-стоечкой и сочувствующей улыбкой, уже давно остыл, стоит нетронутым на низком прозрачном столике, покрываясь пленочкой. Мо Жаню думается, что еще немного, и он сам повторит его участь. — Мо Вэйюй, полагаю? Вскидывается выдрессированным псом, вскидывается на собственную кличку, когда откуда-то сбоку доносится незнакомый голос. Хвоста не хватает, повилял бы им для пущего эффекта. Вскидывается и встречается взглядом с сильно отличающимся по возрасту и внешнему виду от остального штата сотрудников, которых Мо Жань за несколько часов в фойе насмотрелся немало, омегой. — Да, это я, — встает на затекшие от длительного сидения ноги и чувствует неприятные покалывания в стопах, переступает осторожно, чтобы не произвести впечатление смущенного школьника в первый учебный день. — Добрый вечер. — Не так-то трудно оказалось найти одинокого альфу в нашем отделении поздним вечером, — действительно, Мо Жань и сам заметил, что представители сильного статуса были редкими гостями, разве что пару раз просачивались мимо альфы со своими глубоко беременными мужьями или партнерами, что скорее было исключением, чем правилом. — Думаю, нам стоит проследовать в мой кабинет. Пойдемте, после Вас. И приглашающим жестом указывает на двери лифта. — Все плохо? — глухо спрашивает Мо Жань, не выдерживая давящего молчания, когда они оказываются на нужном этаже. — Плохо — не совсем подходящее понятие, — щелкает дверь кабинета. — Я бы не стал его использовать в вашей ситуации. Сейчас мы все обсудим, не переживайте. Мо Жань осторожно опускается на краешек предложенного стула рядом с рабочим столом. Опускается на стул и влипает пурпурным взглядом в настенный календарь с играющими в клубок белыми котятами. Единственная картинка в кабинете без медицинского или анатомического подтекста. Он уже достаточно насмотрелся в регистратуре. Так насмотрелся, что под конец выбрал объектом своего созерцания аквариум, и не пожалел. Лишний раз насмотришься и даже у себя начнешь признаки ложной беременности искать. — Итак, — быстро-быстро набирая что-то на клавиатуре начинает заведующий гинекологического отделения (Мо Жань успел прочитать должность на табличке у входа, с именами у него всегда были проблемы), — кем вы приходитесь господину Чу, Мо Вэйюй? Спокойный взгляд поверх темной оправы очков в ожидании ответа. — Муж, — незамедлительно выплевывает альфа. Глупо, импульсивно, все равно попросят документы, но почему-то внутри себя он заведомо решил, что должен сказать именно так. — У меня другая информация, — мягко, по-родительски улыбается омега, как будто поймал нашкодившего ребенка на лжи. — Ладно, гражданский… — То есть юридически вы друг другу никто? — Мы живем вместе… Это-то должно что-то значить? — Это НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ без соответствующих бумаг, — врач делает сильный акцент на словах, выглядело бы как передергивание и издевка, если бы не миролюбивый тон. — Имей я возможность напрямую получить необходимую информацию от пациента, попросил бы вас незамедлительно отправиться домой. В любой другой клинике Вас бы выставили за порог раньше, чем вы бы успели сказать слово «гражданский»... Мо Жань опасно прищуривает глаза, пусть только попробуют «попросить» его на выход, пусть только осмелятся.  — ...Но сейчас моя основная задача — собрать максимально полную картину происходящего. И, так как господин Чу не в состоянии… Планы по сожжению этого элитарного медцентра лопаются в сознании громче любого воздушного шарика. Лопаются и исчезают, даже не оставляя резиновой рваной тряпочки на дне мозгового центра. — Что с моим мужем? — Каждый звук — металлическая стружка. — Он стабилен, — исчерпывающе, великолепно, гениально, — но для получения более полного ответа вы расскажете мне все, что знаете. Только в таком случае я смогу сделать определенные выводы. Мо Жань не вдается в подробности, какие там выводы собирается делать врач, слишком устал. Слишком устал, чтобы кусать протянутую с предложением руку. Слишком устал, поэтому лишь покорно опускает подбородок, соглашаясь на любые условия. *** — А если бы администрация школы узнала? Ты представляешь, какой бы скандал был? — Ты сейчас серьезно? — Мо Жань, облокотившись на древко швабры, скептически косится на парящегося по такому незначительному пустяку, как драка, Сюэ Мэна. — Хуезно! — грозит половой тряпкой последний. — Мальчики! — предупредительно жестко подает голос с дивана господин Ван, намекая, что еще немного, и кому-то пойдут мыть с мылом рот. Но не успевает Мо Жань победоносно показать проебавшемуся братцу язык, как в зал не входит, нет, влетает дядя в распахнутом пальто, развевающимся лучше любого плаща. Влетает с телефоном наперевес, одновременно разговаривая с кем-то через беспроводную гарнитуру. Контекст понять сложно, но напряжение, которое он приносит с собой, уловить не составляет труда. Наклоняется к господину Вану через кожаную спинку: — Он нашелся, — проговаривает одними губами, предусмотрительно выдернув наушник. — А ты боялся, я же говорил, что все будет хорошо. Дело молодое… — осекается на полуслове господин Ван, когда дядя продолжает. Продолжает, практически не шевеля губами, что делает невозможным вычленить из его речи хоть что-то. Мо Жань пытается, но все без толку. — Скажи, что ты шутишь? — наконец утробно просит господин Ван. Юный альфа и не думал, что цвет лица может так быстро менять свой оттенок. Кажется, с каждым дядиным словом лицо его супруга становится все бледнее и бледнее. — Мне поехать с тобой? — Нет, ни в коем случае. И Мо Жань готов дать голову на отсечение, что видит, как у дяди после этих слов начинают дрожать руки. *** — А были ли какие-то изменения в поведении до вчерашнего дня? Какие-то странности? — некогда пустой бланк электронной карты на экране компьютера теперь пестрит черными иероглифами. Мо Жань пожимает плечами: — Не было возможности заметить, мы немного поссорились, и он избегал меня. Приходил домой, закрывался в своей комнате… — Прекрасно, — самый странный фидбэк на предшествующую фразу. Мо Жань уже хочет переспросить, верно ли он расслышал, как врач задает следующий вопрос. Снова стучат клавиши клавиатуры под быстрыми жилистыми пальцами, прекрасный аккомпанемент, ничего не скажешь: — Имела ли место агрессия? — и, видя, что Мо Жань не совсем понимает формулировку, переспрашивает: — Пытался ли прогнать вас со «своей территории» или говорил что-то неприятное, что обычно бы не сказал? Срывался по пустякам или не позволял коснуться, остро реагируя на любые действия? — Можно считать, что я собрал комбо, — Мо Жань не говорит, изможденно рычит в ответ, стараясь игнорировать расползающуюся в затылке боль. Шумит принтер, неприятно так, словно сосед, который в пять утра решил побаловаться с перфоратором, не боясь административных взысканий за свои ранние выходки. Шумит. Шумит. Один лист. Второй. Третий. — Ручка справа от вас. Подпишите здесь и здесь, — резиновая спиралька натягивается до предела, пластиковый корпус трещит в одеревенелых пальцах, когда Мо Жань ставит первую черту. Ему все равно, что подписывать, хоть пусть кредит возьмут на его имя, не ебет. — Здоровье и конфиденциальность наших клиентов превыше всего. Странно, что вы не были осведомлены раньше, но господин Чу лично оформил вам пропуск несколько недель назад на экстренный случай. Ему? Оформил? Пропуск? Зачем? Почему именно ему? Только ему? ОН что, ему доверяет? Или доверял? Нет. Глупость какая-то… Несусветная. — Это он вас так? — Мо Жань дергается от внезапного прикосновения к собственной шее. Дергается от внезапного прикосновения к одному из кровоподтеков на коже. Он и не заметил, как врач оказался так близко. — Он всегда кусается, когда я использую феромоны, мне не привыкать, — «и не только кусается» остается висеть в сознании. Мо Жань не осознает, как переодевается в комплект чистой больничной одежды блевотно-розового оттенка, которая нещадно сковывает движения из-за слишком маленького размера. Искренне не понимает, как позволяет завести себя в лабораторный кабинет. Не понимает, как позволяет пройтись проспиртованной салфеткой по татуированной коже. Как позволяет игле проникнуть в вену. Как не возмущается, когда его же собственная кровь начинает медленно наполнять пробирку. Вторую. Третью. Четвертую… Понимает, что происходит, только тогда, когда через некоторое время с полупустой бутылкой воды в руках сидит в коридоре. Полупустой бутылкой воды в руках и подступающей к горлу тошнотой, смутно напоминающей вкус прогоркшего масла соленого попкорна. Понимает, что происходит, когда медбрат, любезно лишивший его нескольких драгоценных миллилитров крови, выглядывает из кабинета: — Все результаты переданы вашему лечащему врачу. Если чувствуете себе лучше, можете подниматься на шестой этаж в стационар, вас ожидают. *** — Теперь вы мне все расскажете? — Если господин Чу не поставил вас в известность самостоятельно, то я тем более не имею на это никакого права. По договору могу лишь обсудить с вами произошедшее сегодня и дальнейшее лечение. Вам известно, что такое «парная терапия»? — Могу только догадываться. — Все очень просто, вы вместе остаетесь на несколько дней (в зависимости от длительности цикла) у нас, чтобы мы следили за динамикой, корректировали дозировки… Парная терапия рекомендуется в подобных вашему случаях, но обычно речь идёт о супругах или людях, которые планируют долгосрочные отношения, поэтому стоит упомянуть, что вас лично никто не принуждает к ее прохождению, выбор остается исключительно за вами. Тем более, мы уже получили необходимые данные и для исследований. Наше дело порекомендовать — ваше дело принять решение. — Подождите, вы сказали цикла? — Искусственного, да. Не удивляйтесь. Такие сильные симптомы, как высокая температура тела, нестерпимые боли, судороги, повышенная агрессия, панические атаки, галлюцинации бывают крайне редко, но бывают. Причины могут быть самые разные, начиная от хронических заболеваний, заканчивая посттравматическим синдромом. Течка — стресс для организма, особенно если представитель слабого статуса не может купировать ее медикаментозно. Поэтому мы настоятельно просим пациентов, если возникают серьезные осложнения, задержаться у нас, чтобы предотвратить возможные негативные последствия в будущем, все обследовать и подобрать подходящие данному конкретному пациенту препараты. Кому-то достаточно простых подавителей, а кому-то приходится носить с собой таблетницы на каждый день. Мо Жань слушает. Старается вникать в важные на данный момент слова, но в голове остаются только несвязные огрызки. Как будто информацию, прежде чем доставить по назначению, пропускают через измельчитель. Шаг в шаг следует за омегой в белом халате. В белом халате, от которого уже начинает рябить в глазах. Следует шаг в шаг, пока они не тормозят у, по всей видимости, нужной палаты под номером 22. Тихий стук капель. Прозрачные змейки, бегущие по плотным стеклопакетам окон. Прозрачные змейки, которые подсвечиваются огнями наслаждающегося полной удовольствий жизнью полночного Шанхая. — Не стойте столбом, проходите, — зовет громким шепотом из глубины палаты доктор, который, как ночной зверь, наделенный природой способностью видеть в мутной темноте, проскользнул вперед Мо Жаня, а тот даже и не заметил. Завис при входе, как окно браузера без устойчивого интернет-соединения. Ни туда ни сюда. Завис, как оставленный родителями на кассе ребенок, без денег на оплату товара и паникой в глазах. Паникой в широко открытых фиолетовых глазах, скользящих по тонкой трубке капельницы, установленной аккурат у довольно широкой больничной кровати. Довольно широкой кровати, слишком большой для НЕГО одного. Мо Жань осторожно, стараясь не скрипеть бахилами по наливному полу, подходит ближе… — Это точно ваш «муж»? Вы узнаете? — узнает. Узнает бледную руку с вставленным в бумажную кожу катетером. Узнает черные нити, прилипшие к покрытому испариной лбу. Узнает разрез смеженных век с темными ресницами. Узнает идеальный, как после нескольких ринопластик, нос и острый, сильно выделяющийся на шее кадык. Узнает гораздо лучше, чем несколько часов назад на кухне в их съемной квартире… Узнает, потому что ОН холоден, спокоен. Узнает, уже хочет ответить, но по улыбке врача, замершего у небольшого тусклого экрана медаппаратуры, понимает, что его подстебали. Конечно же, это был стеб, чтобы немного привести в чувства, растормошить… Мо Жань даже не находит, что ответить. Всегда находил. Был мастером, коучем стебного дела. А сейчас тишина в мыслях и сухость во рту. Тишина и на периферии сознания счет ЕГО сбивчивого дыхания. — Что мне…? — «делать» осекается Мо Жань, когда ОН распахивает глаза, едва заслышав его голос. Не спит, могло показаться… конечно же, ОН не спит. ЕГО мелко-мелко потряхивает, лихорадит, не так сильно, как в последнюю их встречу, но все же… Мо Жань, будто в тумане касается холодных подушечек пальцев ЕГО пронзенной игольным копьем руки: — Привет, — тихо-тихо. В ответ ОН моргает. Медленно. Здоровается. Глаза феникса отливают нездоровым блеском, словно слезятся. Словно воспалились после длительного наблюдения за сварочными работами без специального оборудования. Мо Жаню говорят снять обувь — он снимает. Мо Жаню говорят ложиться рядом с НИМ — он ложится, аккуратно, чтобы ненароком не потревожить ЕГО покой, но ложится. Мо Жаню говорят, что нужно следить за ЕГО состоянием, — он будет. Им говорят отдыхать, а если что-то нужно, обращаться к дежурным медбратьям, снующим туда-сюда по коридорам стационара, — Мо Жань запоминает. Запоминает, хоть и смотрит прямо в ЕГО темные глаза, в которых, кажется, зрачок слился с радужкой в единое целое. Хлопает дверь. Они одни. Они одни в тишине палаты, нарушаемой лишь тихим гулом разговоров за тонкими больничными стенами и стуком дождевых капель в окно. Они одни и смотрят друг на друга. Смотрят, не совсем осознавая происходящее вокруг. ОН первый нарушает молчание: — Если ты скажешь, — ЕМУ будто голосовые связки подрезали, звучит совершенно беззлобно, устало, скорее дежурно, — что оставил Цзяньгуя одного в пустой квартире… Мо Жань поудобнее кладет голову на слишком твердую подушку, заведомо приветствуя остеохондрозные боли в шее: — С ним все прекрасно, — и это действительно так, — я отвез его ненадолго погостить к одному замечательному человеку. Поверь, доверяю, как самому себе. — Это-то меня и пугает. — Не думай ни о чем, — Мо Жань вкладывает всю серьезность в тон своего шепота. — Можешь хотя бы сейчас на меня положиться? ОН изламывает брови то ли от собственных мыслей, то ли от внезапно пронзившей боли: — Как ты уже наверняка заметил, у меня нет сил выступать против. — Это хорошо, потому что у меня нет сил тебя переубеждать, — улыбается Мо Жань, осторожно поглаживая ЕГО по укутанному в одеяло плечу, — из меня столько крови выкачали… Альфа продолжает, точно раскрыл заговор вселенского масштаба: — Такое чувство, что над нами ставят опыты, — настороженно с ноткой веселости: — Ты же не превращаешься в зомби? — Ты поздно спохватился. Если я инфицирован, то тебя отсюда точно никто не выпустит. По контакту проходишь, — ОН тяжело и долго вдыхает, прикрывая глаза, вдыхает шумно так, через сомкнутые зубы. Мо Жань обеспокоенно-ласково: — Тебе надо поспать. Перезагрузись немного. Врач сказал, что со мной тебе должно быть полегче. Возьми меня за руку, сжимай, когда больно… хоть до хруста. ОН не спорит. Слабо, вяло сцепляет пальцы свободной руки на предложенной ладони. Сцепляет пальцы и тяжело закрывает глаза, будто с усилием. Будто не может позволить себе этого, но организм требует сдаться. Мо Жань все это знает. Видит. Со странным неизвестным чувством внутри отмечает, что Этот достопочтенный молчит. Этот достопочтенный впервые за долгое время молчит, а Мо Жань произносит: — И я не собираюсь никуда убегать.