Случайные жертвы стихийных порывов

Когда-то в прошлом: Волны с тихим шелестом набегают на берег, медленно и неумолимо разрушая выстроенные кем-то замки из мокрого песка. Легкий бриз, холодящий кожу после дневной жары, как бальзам, как непрошеное, но такое нужное лечение. Спокойное дыхание, ровно столько, сколько нужно, ни больше ни меньше и… карты таро, быстро-быстро сменяющие позиции друг друга под руководством его умелых пальцев. Все это… его недолгое успокоение. Его энергия. Его лекарство от ненужных мыслей. Его личная медитация… Оглушающую природную тишину теплого летнего вечера на побережье Андаманского моря нарушает воодушевленный вскрик: — О, вот я, я, я! — Наньгун Сы, восседающий на спинке плетенной лавочки, чуть не проливает на себя пиво, нетрезвым размашистым жестом указывая на позолоченную карту. Позолоченную карту с изображением рыцаря кубков, которую секунду назад со знанием дела вытянул из колоды Мэй ХаньСюэ. Вытянул самой первой после не так давно озвученного вопроса о будущей личной жизни Е Ванси. — Одно лицо же, ну… Виновника же совсем не прельщает данная перспектива: — А вместо серебряного кубка — жестяная банка дешевого тайского пойла… — Е Ванси скептически приподнимает бровь, полностью игнорируя взглядом готовое вот-вот треснуть от улыбки лицо Наньгун Сы. — Так, получается, мне на роду написано быть с алкоголиком? Мэй ХаньСюэ только хочет в шуточной манере возразить на столь поспешное заявление, как ловит в фокус взгляда расслабленную ухмылку тонких, влажных после глотка алкоголя губ Сюэ Мэна, и осекается. Наньгун Сы: Эй, я дегустатор. Опытный. Осекается, потому что не хочет испортить момент. Не хочет, чтобы губы Сюэ Мэна снова сошлись в одну безжизненную нить неприязни. Не хочет, чтобы собственные слова нарушили столь хрупкое, прекрасное, а главное, редкое мгновение. Е Ванси: Ты-то здесь при чем? *** Настоящее время: Сюэ Чжэнъюн долго смотрит на экран телефона с одним единственным написанным чрезмерно официально сообщением: «Добрый день, господин Сюэ. Благодарю за приглашение. Но я по состоянию здоровья не смогу приехать. Возможно ли перенести встречу?» Смотрит, и сознание предательски подсовывает обрывки воспоминаний. Когда-то в прошлом: Запонки отражают свет софитов, когда рука с зажатой в пальцах тонкой белой палочкой чупа-чупса взмывает ко рту: — Он как прекрасная фарфоровая кукла, одержимая самим Дьяволом. Боги, будто бы только мелкой поступью сошел с витрины винтажного магазина, — в голосе нескрываемый восторг. — Друг мой, вы преподнесли мне в подарок неограненный бриллиант… С ним у нас будут космические рейтинги. Сюэ Чжэнъюн переводит взгляд на орлиный профиль своего юного коллеги, все внимание которого сейчас обращено лишь на Чу Ваньнина. Чу Ваньнина, участвующего в пробах на роль ведущего нового шоу: — Очевидно, выбор ты уже сделал. — Разумеется. У меня лишь два вопроса: откуда вы знаете эту прелесть? И где прятали от меня столь безупречное создание все это время? — Секретная информация, непозволительная для разглашения. Если честно, я и не знал, что он планирует приехать на кастинг… Пообещай мне всего одну вещь: береги его, ладно? Прошу тебя… Если с ним что-нибудь… — Под собственную ответственность. Со мной он в полной безопасности. *** Воскресенье 03.49: В какой-то момент смекнув, что сегодня ночью он играет роль хранителя и смыкать веки нельзя ни при каких обстоятельствах, Мо Жань решил разобраться с долгами по учебе. Решил сам. Кто бы увидел — не поверил. Заглянул бы через плечо и перекрестился. Ненависть и горение седалища — вот лучшие средства. Сон как рукой снимает. Но только он заходит в поисковик, как со всех сторон начинают сыпаться новости. Проблемы… проблемы… падение акций… кто-то родил… «Трудно поверить, что внезапная авария, унесшая жизнь молодого, подающего надежды режиссера…» Как пафосно… Но, да… жаль, конечно, этого добряка. А кто это, собственно? Фоточки-то есть? Ну ясно. Типичный представитель богемы. Мо Жань на таких насмотрелся вдоволь. Да что греха таить, альфа с Сюэ Мэном столько лет прожил под одной крышей. Этот очкарик недалеко ушел. Как пить дать, сноб до мозга костей, с влиятельными родителями и золотой ложкой в причинном месте. И несколькими десятками фур с банкнотами на реализацию своих «творческих» идей. Хотя ладно, что это Мо Жань сразу с негатива начал. Вот — выглядит довольно приветливо. Стильный. Улыбчивый. Интервью много давал. Экстраверт, наверное. «Единственный альфа, кому приписывают личные отношения с Чу Ваньнином…» Ага, понятно… «Дело о сексуальных домогательствах оказалось фейком…» Бла-бла-бла… Стоямба! Вернуться. «Единственный альфа, кому приписывают личные отношения с Чу Ваньнином…» Вот тут притормозим! Чего??? *** — Ты изумительно выглядишь, Ваньнин. Мне кое-кто из инвесторов уже успел намекнуть, что нам стоит незамедлительно задуматься о твоей модельной карьере. Чу Ваньнин бьет ладонью по звонку. Еще и еще. Быстро. Часто. Громко. Тучный альфа в белой футболке выплывает из подсобки, будто мягкое облако на летний небосклон. Неторопливо. Даже вальяжно. Не вписываясь в картину мира, в которой Чу Ваньнин не кто иной, как загнанная в ловушку лань. В картину нечеткого мира обрывочного дыхания, готового с каждым новым движением разорваться сердца и боли. Боли, садистски медленно перемещающейся как рой ядовитых насекомых внутри тела. Боли, отдаленно напоминающей скальпель, разрезающий изнутри кожный покров. Скальпель, который до проведения операции долго держали в солевом растворе. — Добро пожаловать! Вам чем-нибудь помочь? Сонно. Медленно. Слишком медленно. Слишком много ненужных слов. Слишком много расшаркиваний и церемоний. — Я бы не хотел… — Сегодня наша годовщина… Ровно год плодотворного сотрудничества. Окажи мне честь… Я редко тебя о чем-то прошу, но сейчас… В день нашего триумфа, я настаиваю на том, чтобы угостить тебя самым вкусным коктейлем. — Вызовите полицию. Прошу Вас. Вызовите полицию. Голоса нет. Лишь тихий хрип, от которого тут же начинает саднить в горле. У него мало времени. Ничтожно мало. Каждая секунда промедления как песчинка в песочных часах его жизни и смерти. Песочных часах, отсчитывающих время до его конца. Но продавец, не снимая с губ дежурную улыбку, не предпринимает никаких активных действий, стоит как вкопанный, лишь склоняет голову вбок, всматриваясь. Взглядом выискивая что-то на лице омеги. — Мой тебе совет: иди-ка домой. Домой? Куда домой? — Он как нельзя лучше подойдет тебе. Горькие нотки со сладким послевкусием. Идеальное сочетание, не находишь? — Пожалуйста… — Чу Ваньнин давится воздухом, — Вызовите… Но альфа лишь устало закатывает глаза: — Полиция тут ничего не сделает, поверь. Только лишние проблемы нам обоим. Тебя загребут, а обо мне не дай Бог подумают, что это я тебе эту дрянь толкаю. Обыски мне ни к чему. Понимаешь? Слышишь меня? И щелкает. Щелкает пальцами прямо перед носом Чу Ваньнина. Продолжая, растягивая каждый звук: — Может, тебе такси? Деньги еще остались, не все спустил? — Пожалуйста, — словарный запас сокращается до нескольких необходимых слов. Остальные выжжены дотла. Пустошь и только. — Пожалуйста… Скрип. Скрип входной двери. Звон колокольчиков. Мелодичный. Роковой… — Тебе нехорошо? Боже правый… Я провожу. Отказы не принимаются, твоя безопасность для меня превыше всего. Я должен проконтролировать, чтобы все было в порядке… Чу Ваньнин оглядывается. Порывисто. Животно испуганно. Еле удерживаясь на ногах. Запутываясь в густом, обволакивающем, как вязаная шаль, воздухе. Запутываясь, но зная, что пальцы рук цепляются за край охлажденного под кондиционером прилавка. — Ты можешь верить мне, Куколка… — Вот ты где, Куколка! Цветастая упаковка жевательной резинки летит на пол… … Воскресенье 10.31: Чу Ваньнин дергается. Дергается как при мышечной судороге. Дергается, будто лежит не на простыне, а на оголенных проводах. Дергается, а потом в аккомпанементе быстрого стука неспокойного сердца слышит голоса. Слышит голоса в темноте собственных век: — …вам хотелось на завтрак? Слышит шелест. Шелест, по всей видимости, страниц меню в чьих-то руках. — Давайте кашу с сухофруктами, — произносят хрипло, спросонья. Произносят и прочищают горло, чтобы намекнуть связкам, что надо начинать работать в штатном режиме. Произносят голосом, который Чу Ваньнин прекрасно знает. Знает, но никак не хочет идентифицировать. — А молодому человеку? Заминка. Долгая. Чу Ваньнину уже даже начинает казаться, что он медленно отключается от реальности. А реальность ли это? Или… — Две каши и чай. Потом шаги. Потом тихий щелчок закрывающейся двери. А когда наступает условная тишина и больше не получается концентрироваться на слухе, приходит боль. Растекающаяся боль в онемевшей руке, откинутой как-то неестественно вбок. Только пальцы другой руки успевают коснуться жесткой пластины в том месте, где предположительно должна была быть кожа, конечность перехватывают. Ловко так. Явно не в первый раз. — Ш-ш-ш, — мягко-мягко выдыхают в ухо, будто дуют на горячей напиток, чтобы немного остудить, — не трогай. — Отстань, — вырывается изо рта нечетко, вяло, по-детски капризно. Вырывается бесконтрольно, рефлекторно. А в ответ пространство вокруг наполняет тихий смешок: — Добро пожаловать в мир живых, зомби. *** Воскресенье 11.40: — Сейчас мы заменим препарат. Должно стать гораздо легче. Дозу регулируйте сами: становится больно — жмете на кнопку и считаете в течение дня, сколько раз впрыскиваете лекарство. Именно когда становится больно, неприятные или тянущие ощущения мы ни в коем случае не купируем. А эти таблетки для вас, господин Мо. *** Воскресенье 12.11: Кусочки чернослива оставляют во рту кисло-сладкий вкус, когда Чу Ваньнин после долгих уговоров все же решает съесть хоть что-то из уже остывшего завтрака. — Терпимо? — озабоченно спрашивает Мо Жань, поддерживающий неустойчивый столик во избежание его падения. — Конечно, не сравнится с человечиной, но пока хоть что-то. Не самая удачная шутка, но даже мясо всяко лучше холодной безвкусной массы, застывшей в тарелке. — Испугаешься, если скажу, что после твоих слов мне захотелось стейк с кровью? — произносит, смакуя каждый звук. Сколько он уже не ел? Двое суток? Трое? Мо Жань на секунду подвисает, прогружая полученную информацию: — Я буду в ахуе, потому что все это время был в полной уверенности, что передо мной вегетарианец, — на губах ухмылка, а под глазами глубокие тени, как после длительного недосыпа, — но несказанно счастлив, что у тебя проснулся аппетит. А то еще немного, и я бы мог изучать анатомию на живом примере. Даже цвет лица альфы кажется выцветшим. То ли холодный свет потолочных ламп так падает, то ли он действительно забыл о том, что его организм способен погружаться в режим сна. Страшно представить, как сам Чу Ваньнин сейчас выглядит. Ах да, как зомби. Хотя, учитывая тот факт, что отличать галлюцинации от реальности он стал лишь несколько часов назад, внешность — последнее, что должно его волновать. Вернее, совсем не должно, ведь он даже не помнил, как оказался на больничной койке, до тех пор, пока лечащий врач не ввел его в курс дела, заведомо попросив Мо Жаня выйти ненадолго покурить. Мо Жаня, который… Его любовник, сожитель, студент, обманщик. Его личное проклятье. Чу Ваньнин должен был послушать голос разума. Он должен был. Должен был отключить чувства и мысли… Должен был отсечь голову своим сомнениям… Должен был поступить так, как поступал всегда… Как поступал до встречи с этим… С этим взрослым ребенком. От которого теперь зависит… буквально все. Что же Чу Ваньнин наделал?.. Сам вырыл яму, сам в нее же рыбкой прыгнул и затопил. С самого начала. С самой первой секунды, когда Мо Жань появился в его поле зрения, надо было бежать. Бежать, не оглядываясь. Но он не смог. Не смог сопротивляться. Противостоять собственным желаниям, слабостям. Он не привык делить с кем-то ответственность. Только сам. Все сам, и точка. Теперь придется учиться. Учиться и мириться с пониманием, что собственный выверенный до мелочей план на будущее рассыпался кровавыми осколками там… В магазине электроники. Он и Мо Жань на одном судне. Небольшом. Слабеньком. Шатком. И, чтобы не сгинуть в бушующем океане, им нужно грести. К величайшему удивлению, первым к данному выводу пришел Мо Жань. Чу Ваньнин видел как он старается, как из кожи вон лезет, чтобы доказать серьезность своих намерений. Видел, но не мог признать. Злился… До последнего злился… Думал, что один со всем справится, разгребет все то, что они наворотили. Думал, что все держит под неусыпным контролем. Но нет… Больше нет… Все эти мысли посещают голову только сейчас. Сейчас, когда гормональный фон начинает понемногу приходить в норму. Сейчас, когда склизкая каша с сушеными кусочками фруктов скользит по пищеводу. Сейчас, когда Чу Ваньнин смотрит на придерживающего одной рукой поднос, другой — набирающего что-то в телефоне Мо Жаня. — У тебя одна попытка, — опуская алюминиевую ложку на бумажную салфетку, нарушает затянувшееся молчание Чу Ваньнин. — Пока я добрый, ты можешь задать все интересующие тебя вопросы, не факт, что я отвечу на все, но… Но внезапно поглотивший все его внимание стук настенных часов не дает сформулировать дальнейшую мысль. Прорезающий пространство неприятный стук настенных часов. Постоянный. Шум, к которому человек обычно довольно быстро привыкает… Обычно… Щелчки кнопкой шариковой ручки в испещренной мелкими шрамами кисти следователя. Щелчки нервные. Отрывочные. Не имеющие четких временных рамок. Нельзя подстроиться под ритм. Нельзя предугадать. — Только конкретные, пожалуйста, — продолжает, когда ловит на себе солнечные зайчики пурпурного взгляда. Или это из незашторенного окна… Трудно сказать наверняка. Мо Жань взмахом головы откидывает со лба пушащиеся после больничного шампуня волосы: — Ты как таро? — когда он успел принять душ? — Нужно правильно спросить, чтобы не ошибиться в прочтении? Чу Ваньнин изламывает брови — настолько, насколько это возможно, так как сигналы мозга начинают медленнее доходить до необходимых частей тела. Приятная, но немного пугающая слабость. Разум все понимает, старается держаться в тонусе, но каждая клеточка постепенно расслабляется. Расслабляется, но на данный момент поддается контролю, что не может не радовать. — Не удивляйся, — Мо Жань для удобства отставляет столик Чу Ваньнина с пустой посудой на пол. — У меня друг — ведьма в восьмом поколении. — Вас понял, — опуская твердую подушку ниже и принимая на этот раз комфортное лежачее положение на спине, чтобы не пережимать кровообращение в проткнутой иглой руке, говорит Чу Ваньнин. — Если захочу навести порчу, теперь знаю, к кому обращаться. — Ты все еще злишься на меня? — прилетает слишком внезапно. Прилетает в голову, словно теннисным увесистым мячом через ограждение корта. Нет. Сразу ракеткой. Прямо промеж глаз, чтобы искры так и посыпались на устланное опавшими с деревьев розовыми лепестками грунтовое покрытие. — Я не это имел в виду, но да, я в ярости, — интонация совсем не способствует смыслу сказанного. Так, скорее, флиртуют, воркуют за чашечкой кофе во время ланча, а не рассуждают о вскипающей в жерле чувств злобе. Мо Жань тоже принимает горизонтальное положение. Шуршит одеялом, переворачиваясь на бок: — На сколько из десяти? — альфа облокачивается на руку. Облокачивается и тепло смотрит сверху вниз в глаза Чу Ваньнина. — Восемь… — отворачивается тот. Отворачивается так, чтобы фиолетовые искры осыпали его надменный профиль. Отворачивается, чтобы не видеть глаз альфы, чтобы не чувствовать, что он проиграл. Не чувствовать себя слабым. И тем более не думать о том, какое же у Мо Жаня симметричное лицо. — Оу, — облегчение в голосе, — у меня есть шанс… — но не успевает договорить… — И девять десятых, — отрезает Чу Ваньнин, чтобы не обнадеживался раньше времени. Обреченный вздох. Протяжный. Наигранно жалостливый, будто еще немного, и Мо Жань захнычет, как маленький ребенок, у которого отобрали игрушку. Комедию, правда, ломает недолго. Быстро затихает. Не продолжает. Выжидает или обдумывает свои дальнейшие действия. На потолочной стяжке, сложив крылышки, спит мотылек. Маленький. Почти сливающийся по цвету с грязно-белой краской. Залетел ночью в приоткрытое окно, а обратно найти выход уже не получилось… — Ты съехался со мной только потому, что так нужно было для лечения? — укусом совести в сердечную мышцу. — Да, — Чу Ваньнин с трудом разлепляет пересохшие губы. — Почему тогда не сказал, что у тебя… — Мо Жань сглатывает, — проблемы? — Не счел нужным, — спокойно, как очевидную, прописную истину, — не думал, что до такого дойдёт. — Ты не доверяешь мне, — факт. — Конечно, не доверяю. Это очевидно, — подтверждение. — Мало ли что очевидно… — нервный смешок. — Если не доверяешь, тогда почему оформил пропуск? Вопрос «почему?» теперь верный спутник всех их совместных действий. Вопрос без ответа. Вопрос, который приобретает статус регулярного. Вопрос, который уже и не нужен. Все и без него летит в пропасть благоразумия. Лишний раз только расстраиваться, задумываться, что могло бы быть иначе. — Это было до того как случилось… — Чу Ваньнин пытается подобрать подходящее определение, подобрать хоть что-то, но не выходит. В итоге он просто цокает языком, поворачиваясь лицом к Мо Жаню, — то, что случилось. — Тебе надо поспать. Перезагрузись немного. Врач сказал, что со мной тебе должно быть полегче. Возьми меня за руку, сжимай, когда больно… хоть до хруста, — словно далеким воспоминанием, где-то на подкорке сознания, когда омега видит покоящуюся на плотной ткани одеяла татуированную кисть руки. Татуированную кисть с кровоподтеком между большим и указательным пальцами, спускающимся на ладонь. Чу Ваньнин и сам не сразу понимает, как овладевает чужой конечностью. Берет как что-то принадлежащее ему одному. Без спроса и угрызений совести. Берет свободной рукой и подтягивает к лицу. Смотрит на темную кожу, и будто бы видит очертание собственных пальцев, которые бесконтрольно нещадно терзали ее. Смотрит на запястье с тоненькими змейками шрамов под тёмной краской татуировок. — Тебя не должно быть здесь, — выдох и легкий поцелуй в ладонь. Еще один. Еще. А потом они смотрят друг на друга. Смотрят изучающе, Мо Жань — на лицо Чу Ваньнина, выискивая что-то в мимике, Чу Ваньнин… на шею, усыпанную алыми метками его собственных зубов. — Ну мы и заплели морских узлов… — устало-обреченно усмехается альфа. — Как будем… распутывать? — Ни одной более или менее адекватной идеи, — чистосердечное признание. За которым следует незамедлительный ответ: — В этом мы похожи, зомби, — и прикосновение. Сначала несмелое, еле ощутимое. Пробное. А потом более уверенное. Прикосновение к щеке. Чу Ваньнин со знанием дела констатирует: — Пользуешься тем, что я уязвим. Что я под действием медикаментов и не могу дать тебе должный отпор? — Не смеши, — губы Мо Жаня в опасной близости, — ты и под морфием бы меня убил, если бы захотел. Поцелуй… Нежный. Этого не хватало. Это то, от чего он так старался спастись, но по кольцевой дороге далеко не убежишь. Сколько ни старайся — все равно попадешь в расставленные сети. Это чистый, неразбавленный кайф. Сильнее циркулирующих в его кровеносной системе препаратов. Это самая настоящая зависимость, о которой вспоминаешь, дорываясь до новой дозы. Поцелуй… Вкусный. С каким-то химическим привкусом ягод и горечью табака. Мо Жань ходил курить, да, он помнит… Но не помнит, кто первый подался на встречу, пока их губы не встретились. Или просто не хочет вспоминать. Не хочет признавать поражение… Как же… это приятно. Стоп. Пока достаточно. Ему достаточно. Надо отвлечься: — В тему убийств, — Чу Ваньнин отстраняясь, слизывает оставшуюся горечь с нижней губы, — я смерть как хочу курить. Через секунду в поле зрения попадает вскрытая упаковка сигарет: — Угощайся, арбузные. Поджигать, конечно, в помещении нельзя, но кто запрещает подышать немного, — заговорщически произносит Мо Жань, протягивая никотиновую палочку. И Чу Ваньнин, раскусив кнопку, затягивается. Затягивается, насколько хватает запаса воздуха. Затягивается и какое-то время не дышит. Арбуз, нотки ментола, горечь табака. Мало, но так хорошо. Выдыхает медленно, по чуть-чуть, не позволяет, чтобы столь приятный момент заканчивался. А потом повторяет данный ритуал по кругу. Не можешь избавиться от зависимости — замени ее другой. Мо Жань, с полуулыбкой наблюдающий за каждым действием омеги, обещает: — Завтра выйду в город, куплю что-нибудь позабористей. Тут на территории выбор как в вейп-шопе «только для омег», не хватает разве что жевательных мармеладок, и стопроцентное попадание обеспечено. Чу Ваньнин, не без усилий отрывая от губ сигарету: — Тут родильное отделение во втором корпусе. Скажем спасибо, что они здесь хотя бы продаются… — А… беременным же нельзя курить? — Не рекомендуется. — Хреново, — Мо Жань произносит так, между делом, — бросать придется. — Не любишь детей? — Нейтрален. — Ты смотришь на меня, будто бы я тебя прямо сейчас рожать заставляю, — мимические морщины в уголках пурпурных глаз прорезают кожу почти до висков, — дыру просверлишь, перестань. Я пошутил. Чу Ваньнин смаргивает. Хочется плеснуть в лицо холодной водой, чтобы немного привести себя в чувства. — Кстати, — но, судя по всему, это сделают за него, — я тебе купил кое-что, чтобы ты не грустил… — освежат так освежат, — но, сам понимаешь, подарить не успел. Сначала Чу Ваньнин не понимает. Смотрит во все глаза на маленького розового осьминожку с насупленной мордочкой в руках Мо Жаня. Смотрит то на игрушку, то на улыбающегося альфу. Тормозит. Коротят все системы, отвечающие за восприятие реальности. Организм в замешательстве. Это что-то новое… Не внезапное, как покупка собаки или внеплановый выезд за город. Не ошарашивающее, как поездка в дождь на спорткаре или их догонялки, именующиеся «Этот достопочтенный». Не имеющее под собой эротического подтекста… Что-то… милое… Мо Жань опускает игрушку на одеяло, слегка подталкивая к новоиспеченному владельцу: — Безделушка, но, когда я его увидел, сразу подумал о тебе. Только от этих слов Чу Ваньнин отмирает: — Я был уверен, что после «зомби» и разговоров о каннибализме ничего романтичнее уже не будет, — осьминожек бархатный, приятный на ощупь. — Но ты превзошел сам себя. Ты… — Какой? — Мо Жаню самолюбия не занимать, — удивительный? — Нет… — Прекрасный? — Нет… — Великолепный? — Сумасшедший, — и премия за самую неочевидную благодарность достается Чу Ваньнину! Поаплодируем! Приз в студию! Но Мо Жань понимает. Читает между строк и улыбается еще шире, хотя, казалось бы, это невозможно: — Как поется в одной известной песне: «All the best people are crazy», поэтому я сочту за комплимент. Ты тоже ничего. С ебаньцой такой. Чу Ваньнин не хочет, пытается сдержаться, но мышцы лица уже делают свое дело. Он улыбается. Даже нет. Не улыбается. Прыскает. Нервно, скованно, но даже этого вполне достаточно, чтобы Мо Жань удивленно поднял брови: — Я и не знал, что у тебя есть зубы. Боже, Ваньнин… Хоть бы не позорился… У тебя ужасное чувство юмора. Но почему-то не получается быстро переключиться с одной эмоции на другую. Не получается, и он прыскает еще раз, только уже закрывая нижнюю часть лица тыльной стороной ладони. У Мо Жаня такое лицо, будто он увидел восьмое чудо света, не меньше: — Что за волшебный препарат они тебе вводят внутривенно? Клянусь, я куплю все! *** — Господин Мо, к вам курьер. -… — Только не говори мне… — Не скажу… — Серьезно, Мо Жань? Стейки в больницу? Еще приставку бы привез… — А ты хочешь? — Нет, я… Она в том пакете, да? — Разумеется.