Случайные жертвы стихийных порывов

Он появляется внезапно… Просто появляется в поле зрения как какая-то лишняя, раздражающая своей неестественностью деталь реальности. В первую секунду Сюэ Мэн даже пугается, когда ловит взгляд огромных зеленых глаз. Пугается, но не подает виду, сохраняя невозмутимое выражение лица, лишь плотнее сжимает обитый поролоном руль электронного самоката: — Чего тебе? — выплевывает слова, как давно потерявшую вкус жвачку. Выплевывает, а рот вяжет от сладости, которой пропиталась слюна. Сладости, струящейся по носоглотке. Сладости незнакомого запаха. — Мне повторить вопрос? Но, к удивлению юного альфы, раздражитель не растворяется в воздухе по щелчку пальцев, не исчезает из поля зрения с извинениями, что помешал, а уверенно и даже как-то бодро чеканит самую неожиданную фразу из всех возможных в данной ситуации: — Спасибо… — он говорит с акцентом, медленно, выверяя каждое слово, готовился, видимо, — спасибо, что защитили моего брата, юный господин. Я в непомерном долгу перед вами. Что бы я мог для вас… Защитил? Ах, да, что-то припоминает. Так этих белобрысых эльфов двое? Интересно. — Что в пакете? — кивает на зажатый в почти сливающихся с бумагой пальцах кулек. В ответ быстро как скороговорку, которую не сразу удается расшифровать: — Фрукты в карамели. «Над произношением еще работать и работать», — думает Сюэ Мэн, уже точно зная, что будет делать дальше. Решение приходит само собой, стоит только поймать заинтересованный блеск в зеленом взгляде, когда он опускает глаза на блестящий в лучах заходящего солнца корпус самоката. Не можешь победить — подкупи. — Ты угостишь меня сладостями, и я дам тебе прокатиться. По рукам? Сюэ Мэну же нужны друзья, правда? — Открывай, псина. Сюэ Мэн никак не ожидал увидеть Мэй ХаньСюэ. Кого угодно, но не его. Уже не верил… Но это сто процентов был он. Его взгляд. Его запах. Сюэ Мэн много пьет, но не настолько, чтобы ловить столь живые галлюцинации. Галлюцинации из плоти и крови. Проснувшись утром после клуба, он пытался понять, не приснилось ли ему. С трудом собирал факты в единое целое и пришел к выводу, что нужно дать себе немного времени собраться с мыслями, а потом всыпать Мо Жаню по первое число за такие выкрутасы. Всыпать Мо Жаню и всеми правдами и неправдами выскрести из него информацию. Дал отдохнуть себе неделю. Ровно неделю, чтобы самому не сойти с ума и усыпить бдительность братца. А потом… Сначала Сюэ Мэн звонил. Настойчиво, долго. День не мог дозвониться, два, три. Писал смс. Снова звонил. Снова писал. Гнал от себя все негативные мысли и сценарии, которые только могли прийти к нему в голову. Гнал. Гнал. Наконец не выдержал. Наконец не выдержал и в один из вечеров просто вызвал такси. Сорвался прямо в домашнем, только плащ накинул, чтобы ненароком не подхватить какую-нибудь простуду. И вот он у двери. В одной руке телефон, другой стучит так, что штукатурка со стен с другой стороны должна уже осыпаться. Он помнит кровь. Много крови. Он раньше вернулся со школы. Не должен был, но вернулся, потому что забыл физкультурную форму. — Мо Жань, это не смешно. Мо Жань… Если это как в тот раз, я убью тебя. Нет, я убью тебя, если ты не откроешь… — Что ты делаешь? — собственные слова — эхом где-то далеко-далеко. Собственные слова, вызывающие на чужих губах нездоровый оскал разочарования: — Ты не должен был этого видеть, — алые бутоны расцветают на белом фаянсе ванной под босыми ногами Мо Жаня. — Выйди, я все уберу. И буднично опускает тонкое лезвие в пластиковую мыльницу цвета коралла, судя по запаху, до краев наполненную хлоргексидином. — Своими воплями, Мэн-Мэн, дверь в пустую квартиру ты точно не вскроешь. *** Среда 00.43 «Вот что мне только что написал тьютор. Пересланное сообщение: Пар с профессором Чу на этой неделе не будет. Материал к будущим семинарам и домашнее задание найдете в личном кабинете на корпоративной почте». «Это какой-то не самый удачный пранк от руководства?» «О, на меня как раз снизошло озарение, что было бы неплохо набухаться посреди недели. А тут такой подарок». «Я все равно приеду, мало ли ошибка какая». «Пар не будет вообще, или они будут в дистанте?» «Может быть, уточнить у профессора Чу лично. Не хотелось бы потом писать объяснительные всем потоком…» «Я спросил у других групп, у них тоже пар не было и не будет…» «Ребят, не забывайте, он омега!» «Реально, кстати. Тогда почему он всегда был на рабочем месте? Вы вон, наши слабостатусные, со справками вечно бегаете… Я бы тоже, может, хотел отпуск каждый месяц на законных основаниях». «Все бы хотели, брат! Но тут, думаю, дело в другом. Он не похож на халявщика». «Это что за намеки?» «Какие мы сразу обидчивые))) Ути-пути» «Без намеков. Просто думаю, что может быть что-то случилось серьезное». «Стоп! Он же Мо Жаня в последний раз с пары выдернул, помните? Может быть, сердце не выдержало познаний Этого достопочтенного?» «Мне кажется, он в положении». «У тебя все омеги автоматически беременными становятся, стоит им немного приболеть)». «Нет, ну, сами посудите: течек нет, контракт подписал только на один семестр, еще и вещи мешковатые стал чаще носить в последнее время». Мо Жань не выдерживает. Хватает телефон с импровизированной подставки в виде махрового полотенца на створке раковины и начинает набирать гневное сообщение. Набирает. Набирает, не стесняясь в выражениях… Совершенно не фильтруя то, что появляется в поле ввода. Но его опережают буквально за секунду до того, как он уже планирует излить всю свою желчь в чат придурков-одногруппников. Его опережает Наньгун Сы: «Блять, идите спать, пожалуйста. Пар не будет. Точка. Не превращайте телефоны других в вибраторы. Эта беседа ТОЛЬКО для информации». А потом на экране высвечивается видеозвонок: — Как прошло? Все нормально? — Наньгун Сы как чувствует, когда нужно появиться. Хорошая черта. Третий глаз, наверное, шел в комплекте при рождении. Мо Жань устало фыркает, загнанная лошадь, не иначе. Громко шепчет, напрягая голосовые связки (хочется орать, но он держится): — Обожаю такие вопросы… Хуево, друг. Хуево… Наньгун Сы понимающе улыбается: — Емко, лаконично, а главное, по делу, — за его спиной стена с искусственной кирпичной кладкой. Лоджия. Как же Мо Жань скучает по ночным видам города с высоты птичьего полета. Надо будет напроситься в гости на досуге. Напроситься, когда все подойдет к своему логическому завершению… — Не верю, что этот больничный ад закончился, — озвучивает мысли альфа. — Я четверо суток не спал нормально, не ел, крови отдал… К одному врачу, к другому, на УЗИ, и все по кругу… Ощущение, будто нас выпустили, только чтобы поглумиться. В поле зрения попадает прозрачная папка с бумагами, которую перед выпиской ему выдал врач. Выдал папку и провел бесплатную лекцию (которую пришлось повторять несколько раз, пока до Мо Жаня не начало доходить)… — Посмотри, — показывает прямо в камеру, — я никогда себя таким дебилом не чувствовал. Я думал, меня эти омеги в белых халатах прирежут, чтобы больше не тупил. Наньгун Сы щурится, старается рассмотреть напечатанный мелким шрифтом рецепт: — Это список твоих долгов? — не подъебка, просто желание разрядить ситуацию. Да и звучит скорее тоном, которым приносят искренние извинения, а уж никак не шутят. — Веселее, это список лекарств на сутки. На одни, мать их, сутки. У меня таких листочков несколько. Они выдали сумку, понимаешь, сумку с препаратами. В первый день ЕМУ хотя бы позволили самостоятельно контролировать дозу… — переводит дыхание, чтобы не захлебнуться секретом собственного организма. — Я уже поверил, что самое страшное позади. Да-да, три раза. Они потом какие-то расчеты провели и влили в НЕГО, по всей видимости, целый фармацевтический магазин… А мне предстоит это продолжать… Так еще и себя не забывать травить между делом. — А есть какие-то улучшения? Сам-то он что говорит? Стоит игра свеч? — Мне ОН ничего не говорит, — цедит Мо Жань, с усилием проводя ногтями по зудящей коже внутренней стороны предплечья. *** Мо Жань приносит все необходимое. Четко по инструкции, оставленной врачом. Приносит в гостиную, где на разложенном диване спит ОН. Теперь ОН засыпает постоянно, а просыпается только по крайней необходимости. Это началось еще в больнице, когда доза злосчастных препаратов была увеличена вдвое. — Зомби-и-и, — тихо, ласково, невесомо касаясь ЕГО плеча через ткань собственной футболки (другой альфа впопыхах не нашёл). — Просыпайся, нужно сделать укол. ОН медленно, с видным усилием открывает глаза. ОН смотрит. Смотрит мутно. Болезненно. Смотрит ослабевающим барсом, теряющим из рваной раны рубиновые капли на белое полотно снежной пустыни. Смотрит, словно даже пробуждение приносит ему нестерпимую боль. А потом неспешно тянет футболку вверх, открывая впалый живот с бурыми подкожными цветами, кажущимися наполненными изнутри черной кровью: — Вскрой упаковки, а дальше я сам. Мо Жань иногда задумывался о том, как это — существовать во времена зомби-апокалипсиса. Когда жизнь начинается заново, когда смертельная опасность подстерегает на каждом шагу, когда обстоятельства срывают с людей маски лицемерия современного общества. Задумывался и уверял себя, что справится, что сможет противостоять судьбе, станет тем самым шикарным таинственным байкером с арбалетом. Уверял себя, что выживет в бьющемся в предсмертной агонии мире. Уверял себя, что сможет быть сильным и непоколебимым перед страданиями других. Уверял себя, что… не дрогнувшей рукой пустит пулю в лоб зараженного человека, если потребуется. Сейчас же все эти мысли рассыпаются в сознании, как карточный домик. Рассыпаются, стоит только посмотреть в ЕГО изможденное лицо. Стоит только услышать ЕГО хриплый голос. Это шанс, Мо Жань. Докажи… Заряди пистолет и вперед, прямо промеж глаз феникса с розовыми росчерками лихорадки в уголках. Давай. Чего ты ждешь… Не сможет. Уже нет. Не теперь. Упустил свой шанс. Позволил усыпить бдительность. Раскис. «Омеги не способны оставлять метки!» — кричат со всех сторон статусные эксперты. Как же… Не способны… А быть переносчиками губительных для остатков сознания вирусов? Могут… Ещё как могут. Мо Жань точно знает. Он заражен. И обратный отсчет уже запущен. ЕГО укусы горят на шее. Горят и будто бы плавят кожу вокруг. Но… Альфе все равно. Он согласен. Согласен постепенно терять остатки разума. Согласен стать кем угодно, лишь бы рядом с НИМ. Вместе сойти с ума, что может быть романтичнее… Спиртовая салфетка неприятно холодит подушечки пальцев, когда Мо Жань медленно касается ЕГО живота. ОН рвано выдыхает через сомкнутые зубы. Разумеется, по сравнению с температурой ЕГО тела она словно кубик льда. — Давай шприц, — ОН протягивает руку с мелко-мелко подрагивающими пальцами. — Может быть, все же я… — Дай. Мне. Шприц. — И Мо Жаню ничего не остается, кроме как подчиниться. Он не хочет смотреть. Не хочет, потому что с детства не переносит вида медицинских игл. Но почему-то сейчас… не может физически отвернуться. Смотрит за каждым ЕГО движением. Смотрит. Смотрит. И в момент, когда тонкое жало проникает в кожу, а прозрачная жидкость начинает постепенно попадать в ЕГО организм, чувствует фантомную боль. А потом просто ложится рядом. Ложится рядом и смотрит, как ОН неспокойно спит. Ложится рядом и не смыкает глаз до следующего утра. *** — Ты в школу-то ходил? Чу Ваньнин, выделив желтым цветом на экране MacBook очередную стилистическую ошибку в эссе, которое и без того пестрит всеми цветами радуги, решает ненадолго отвлечься и осторожно запускает пальцы в мягкую шерстку Цзяньгуя, посапывающего рядом на темном диванном пледе. Он не помнит, когда его привезли. Помнит только, что в один момент почувствовал тепло под боком и сквозь дрему услышал нравоучения Мо Жаня, что «папа спит и надо вести себя как можно тише». — Было дело, — отзывается последний, очищая щеточкой под струей воды собачью миску. — Так же, как в вуз? — Нет, ты удивишься, но туда я ходил от звонка до звонка. — Чтобы в конце учебного дня покурить с пацанами? Мо Жань перекрывает кран, одним движением убивая все посторонние шумы, без которых становится немного неспокойно: — Но ходил же, — мисочка с тихим лязгом опускается в сушилку, — Мне на английском проще мысли излагать. Я долгое время к поступлению за рубеж готовился. — Но китайский-то твой родной, — очевидная истина слетает с губ. Очевидная истина, которую даже альфа не смеет оспорить. Не смеет оспорить и, прислоняясь спиной к краю столешницы, невесело скалится: — Говоришь, будто для тебя — нет, — скалится, как всегда, когда чувствует, что не может переспорить собеседника. Чу Ваньнина пугает это знание. Пугает и одновременно забавляет. Казалось бы мелочь, а как приятно. — Я билингв, — спокойно, словно читает лекцию о вреде курения подросткам, которые уже все в этой жизни успели попробовать. — И не сказать, чтобы китайский был моей сильной стороной. Я до четырнадцати лет им пользовался только, — секундная пауза, чтобы проглотить начинающий собираться в горле ком перед следующей фразой, — в семье. Потом постольку-поскольку. Произносит и надеется, что Мо Жань не заметил этих минимальных изменений в потоке речи. И, хвала небесам, тот думает только о сказанном: — Если ты хотел меня пристыдить, у тебя получилось, — улыбается куда-то себе в босые ноги, все так же поясницей вытирая край столешницы. Выглядит как нашкодивший ребенок, который пришел рассказать родителям, что в спальне их ждет неприятный сюрприз в виде разбитой вазы. — Только не вызывайте моего отца, ладно, профессор? — Давай позвоню папе… — У него своя семья, его не стоит тревожить. — Тогда… — Только не сообщайте отцу. Пожалуйста. Только не ему. — Ваньнин… — Пожалуйста… Только не отцу… Пожалуйста. Только не ему. — Боюсь, мои нервы не выдержат, — стараясь сморгнуть ненужные воспоминания, произносит Чу Ваньнин, — сдашь все долги, и мы на этом закончим. Мо Жань вскидывает голову. Внимательно смотрит. Понимает что-то, оценивает ситуацию, анализирует — все это видно в хаотично смещающих фокус на лице Чу Ваньнина пурпурных глазах. Уловил ли он что-то в интонации, или же почувствовал напряжение, омега не знает, но ясно одно — взял след, как самая настоящая ищейка. И пока не поймет, в чем, собственно, дело, не успокоится. Не успокоится, пока в листве не обнаружит истекающую кровью подбитую птицу… — Ты все-таки точная копия своего биологического папаши, одна минута разговора — и у меня уже начинает раскалываться голова. Гены — страшная сила. — Почему этот альфа до сих пор здесь? — проносится в голове. — Почему? Разве он не должен был сбежать при первой же возможности? — но мысли прерывают. — Знаешь, что я иногда делаю, когда сильно устаю? Чу Ваньнин вместо ответа поводит плечами — «не имею ни малейшего понятия». Он ожидал чего угодно, но никак не пропитанного теплой интонацией бытового вопроса. — Танцую, — с легким смешком, как что-то настолько естественное, что стыдно не знать, но звучит не обвиняюще, а нежно. — Это шутка такая? — точно же шутка, не может же он говорить серьезно, нет, нет, это просто очередной прикол, который Чу Ваньнину трудно понять… Не верит до последнего. Не верит, пока Мо Жань с заговорщической улыбкой не подносит телефон ближе к губам. Не верит, пока альфа не просит Siri врубить им альбом «Избранное». Не верит, когда слуха касаются первые ноты. — Не шутка, — повышая громкость, — я включаю музыку и делаю все, что мне захочется. Удивишься, но это действительно помогает. Нервы как рукой снимает. Можем попробовать вместе. Тем более, тебе надо потихоньку расхаживаться. И лучезарно улыбаясь, откидывает назад волосы. Знает, знает, чертяга, что хорош. Знает, что даже с синяками под глазами и в домашних трениках выглядит как модель из показа в готическом стиле. Такие люди прекрасно осознают, что общепринято красивы. Осознают и с превеликим удовольствием пользуются даром, преподнесенным на блюдечке свыше… Вылизанные до блеска паркетные плиты под босыми ногами, словно лед. Скользкие, пронизывающие морозными иголочками кожу стоп. — Отец, — слетает с губ вопросительно неуверенно, когда ручка двери с тихим щелчком поддается. Слетает, будто Ся Сыни настороженно спрашивает тишину дома, но совсем не желает получить ответ. — Отец, — повторяет четче, чуть громче, судорожно одергивая синтетическую ткань длинной домашней футболки. Чтобы не задиралась… Но ответом ему из глубины рабочего кабинета служит только резкий, осаживающий взмах руки. Жест, заставляющий любые зачатки слов в глотке погибнуть. — Я не думаю, что это хорошая идея, — Чу Ваньнин нервно накручивает край чужой футболки, до боли сдавливает тканью пальцы, во все глаза смотря на альфу, протягивающего к нему руку в приглашающем жесте. — Думать вредно, зомби. Иногда надо просто действовать. Вставай. — Мо Жань… — предупредительно. — Вставай, вставай, — он уже совсем близко и мягко подталкивает Чу Ваньнина. — Нам надо встряхнуться. Омега сдается. Сдается, позволяя поднять себя на ноги и даже делает несколько неуверенных, нетвердых шагов вперед, придерживаемый чужими руками. Он не имеет понятия, что надо делать, как. Просто стоит и смотрит то снизу-вверх на словно сочащееся счастьем лицо Мо Жаня, то на телефон на тумбочке. — Я в юности фанател по альф-бендам, — поясняет тот, по-своему истолковав быстрый взгляд Чу Ваньнина на их личную «музыкальную шкатулку», — или есть какие-то особые пожелания? — Меня все устраивает, — «если не учитывать, что я чувствую себя, как полный идиот». — Только никому не говори... — Почему он радуется? Почему до сих пор ведет себя, будто ничего не происходит? — Я засланный шпион. Выдержав недолгую паузу, продолжает: — Теперь твоя очередь, зомби. — Что? — непонимание. Он обнимает. Он так близко. Чу Ваньнин чувствует его дыхание, когда Мо Жань говорит: — Расскажи мне что-нибудь. Нет. Нет. Нельзя. — Я искренне надеюсь, что у тебя хватит мозгов не позорить меня упоминаниями о нашем родстве. Нет. Одним резким движением вырывается из цепких рук. — Это не имеет смысла, — голос повышается сам собой, появляются стальные нотки, — мы не встречаемся, Мо Жань. Мы друг другу никто. — Да брось, никто. — Почему он продолжает улыбаться? Почему он такой спокойный? — Мы самая настоящая супружеская пара из какой-нибудь игры или фильма. Живем вместе. Завели собаку. Противостоим трудностям. И врем друг другу на регулярной основе, создавая конфликты на пустом месте. — Только мы не в кино, здесь нет прописанного сценаристом хэппи-энда. По щелчку пальцев наши проблемы не растворятся, Мо Жань. — Так давай скинемся и купим кислоту, чтобы их растворить. — Не приползай, когда деньги закончатся. На порог не пущу. В моем доме агитационных проституток не будет. Таким место на обочине… — Ребенок, — слова горчат, слова режут язык ледяными краями, — я говорю серьезно. Ты скоро наиграешься. Это пройдёт. — Не прой… — Почему он сопротивляется? Почему он продолжает все это терпеть? Чу Ваньнин уже не думает, что говорит. Главное, что говорит. Главное, что может, и пускай повторяет одно и то же, как сломанная шарманка: — Ты ничего обо мне не знаешь. Я о тебе… Но омегу обрывают на полуслове: — Мне уже начинает казаться, что ты специально не даешь мне себя узнать, пресекаешь все попытки, — улыбки больше нет и в помине. Вот оно. Почти. Ну, сорвись. Накричи. Замахнись. Почему ты медлишь? — Мне стыдно, что ты мой сын. — Кого ты во мне видишь, Ваньнин? Почему ты так меня боишься? Как пощечина. Нет, хуже. Как удар под дых и ушат холодной воды в придачу. Одна фраза. И тишина. Звонкая. Поднеси иголку — лопнет. Тишина в голове, в которой до этой секунды сворачивались клубками ядовитые змеи. Одна фраза как динамитная шашка. Громкий звук, а потом вокруг только выжженная земля. — Мо Жань, ответь себе на вопрос, — проговаривает Чу Ваньнин, смотря прямо в постепенно покрывающиеся коркой льда фиолетовые омуты, — тебе нужно все это? Тебе хочется возиться с вышедшим в тираж омегой и проблемами его здоровья? Только сейчас замечает, что все еще из динамиков телефона альфы льется музыка. Только сейчас вспоминает, где и при каких обстоятельствах они находятся. Только сейчас… — Возиться я не собираюсь… — Мо Жань говорит жестко, но тихо. Говорит, практически не моргая. Говорит, что должен был сказать. Говорит, так крепко в паузах сжимая зубы, что на скулах начинают ходить желваки. Говорит и отворачивается. Говорит то, что Чу Ваньнин ожидал и где-то в глубине души даже хотел услышать. Хотел услышать и уже знает, что ответить: — Хоть здесь ты честен сам с собой, — это больно, от этого заходится сердце и становится трудно дышать, но это правильно, это то, что привычно. Так и должно… — Честно… — горький смешок из-за спины. — Тебе не нужна моя честность, ведь так? Не успевает Чу Ваньнин и рта раскрыть, как Мо Жань оборачивается. Оборачивается и за секунду оказывается так близко, что омега, в желании отступить на шаг назад, от неожиданности оседает на бортик дивана. — Я хочу быть рядом, поддерживать, делать все что в моих силах, чтобы тебе стало лучше, — омега никогда не слышал такого голоса: грудной надломанный рык. Рык ярости, бессилия, боли. Прерывистый. Хриплый. — Я пытаюсь. Может быть, не так удачно… — Мо Жань сглатывает, сглатывает и втягивает носом воздух, чтобы не потерять остатки контроля, — как тот, кого ты заслуживаешь… И я знаю, мне трудно доверять, знаю, что пиздец облажался, но я правда стараюсь помочь, — в его фиолетовых глазах происходит апокалипсис, больше нет искр, молний, только внутренний взрыв за покрытой льдом сетчаткой. — Ты думаешь, я не переживаю? Ты думаешь, я улыбаюсь, потому что заебись все? Ты думаешь…? Голос альфы срывается. Срывается… И Чу Ваньнин готов поклясться, что слышит всхлип: — Я даже не знаю, что с тобой… И это самое поганое. Я не спрашиваю, жду как собачка, что мне бросят кость. Жду, потому что не хочу слышать в очередной раз, что я не заслуживаю знать. Я уважаю твой выбор и твое личное пространство. Но это больно. Больно, когда чужие люди знают, что с твоим близким человеком, а ты просто вынужден смотреть, как он мучается. Смотреть и улыбаться, потому что ты не можешь показать слабость. Мо Жань дышит, будто пробежал несколько километров. Дышит. И Чу Ваньнин дышит вместе с ним, наблюдая как по красивому, словно сошедшего с полотна опытного портретиста, лицу бежит слеза. Тоненькая струйка из уголка глаза, которую и не сразу заметишь. Тоненькая струйка, переливающаяся в теплом освещении гостиной, стоит альфе наклонить голову. — Ш-ш-ш, — Чу Ваньнин протягивает руку и касается влажной кожи, — я не должен был на тебя срываться. Ты столько для меня сделал за последнее время, а я зациклился только на себе. Прости. Мо Жань молчит. Не старается скрыть лицо. Просто прикрывает глаза и молчит. Просто прикрывает глаза, молчит и опускается на ковер, подбирая под себя ноги. Чу Ваньнин следует за ним, обнимает за шею и, чувствуя колкость коврового покрытия под голыми ногами, не испытывая угрызений совести и не виня себя за беспечность и излишнюю открытость, выдыхает: — Мой организм функционирует неправильно. Не как у омег, — успокаивающе поглаживая альфу по голове. — У меня аменорея. Это когда нет цикла. Полгода уже для слабого статуса проблема, а у меня она в течение шести лет. Мне вызвали течку, искусственную. Но из-за длительной задержки пошли осложнения. Врач сказал, что мой организм пока не может подстроиться, отсюда и гормональные всплески, боли, перемены настроения, продолжительный сон, постоянное желание выплюнуть внутренние органы, — он рассказывает не все, только то, что может. Только то, что не навредит никому из них. — Значит, жить будешь? — бурчит Мо Жань куда-то в ключицу. — Буду, — оставляя невесомый поцелуй на лбу. — Пациент скорее жив, чем мертв. *** — Я и не подумал, что зомби не могут умереть дважды. — Дурак… — Поиграем в игру про твоих сородичей? — А ты не заснешь? — За кого ты меня принимаешь? Мо Жань засыпает во время загрузки игры…