Случайные жертвы стихийных порывов

Когда-то в прошлом 

(четырнадцать лет назад)

Он помнит крик:

— Я так и знал!

Помнит крик. Помнит отчетливо. Если попросят, сможет без особого труда воспроизвести с точной, попадающей на сто процентов в оригинал интонацией…

Он помнит крик, а потом — как его толкают. Сильно. Остервенело.

Толкают — и как собственные тонкие пальцы от неожиданности расцепляются, выпуская прохладные прутья вольера.

Помнит…

Помнит, как его толкают и звонкий, дребезжащий от переполняющей злобы голос вбивается в барабанные перепонки множеством раскаленных гвоздей:

— Не смей лезть к попугаям! Не смей! Они принадлежат МОЕМУ папе. Не прикасайся к ним своими грязными руками! Заразу еще какую-нибудь занесешь! Дома не учили, что нельзя трогать чужое? Или твои родители такие же…

Помнит, как сам не выдерживает.

Срывается…

Не выдерживает и визгливо выкрикивает в искаженное гримасой праведного гнева лицо с начинающими проступать на скулах персиковыми пятнами:

— Ты ничего не знаешь! Не знаешь, понятно тебе?! Мой папа самый лучший.

Визгливо выкрикнуть, проглатывая подступающие к горлу слезы. Слезы, рвущиеся из разорванного в клочья сердца нескончаемым потоком. Потоком, который обычно удается сдержать лишь на время. На время… До того момента, как он останется в одиночестве…

Или услышит что-то, что не позволит сдержать постыдных слез.

Не услышит:

— Если твой такой хороший, что же он тебя к себе-то не забирает подальше от нас? М? Почему МОИ родители теперь должны тебя, подкидыша, полностью содержать?

Мальчик лежит на кровати и слепо смотрит в потолок. В высокий зеркальный потолок, где во всей красе отражается его заплаканное лицо. Заплаканное лицо с подсыхающими на коже перламутровыми разводами. Разводами солеными. Разводами, становящимися еще более заметными в танцующем электронном свете ночника в форме витиеватого раритетного канделябра, имитирующего эффект горения настоящих восковых свечей. Мальчик иногда думает, что зеркальный потолок в его комнате сделали специально… Специально, чтобы он не забывал. Не забывал свое место в этом бренном мире. Чтобы даже в тот момент, когда он запрокидывает голову, стараясь удержать потоки готовых пробить плотину самообладания слез, видел свою слабость… Видел и хорошенько запоминал… Мальчик лежит, слепо смотрит в потолок… И, увлеченный вязким водоворотом грязной сточной воды мыслей, пропускает ту миллисекунду, когда легкие шелестящие по паркетным плитам из красного дерева второго этажа шаги замирают прямо за его дверью. Замирают… Мальчик пропускает ту миллисекунду и осознает происходящее только тогда, когда даже через плотно закрытое полотно ощущает каждой клеточкой тела чужое присутствие. Ощущает и напрягается. Даже перестает дышать. Это рефлекс. Это тотальное бессилие… Это страх. Выбивающий из равновесия. Оседающий во рту сухим режущим язык песком. Страх, сковывающий по рукам и ногам. Страх, лишающий тело возможности двинуться… Удар сердца. В ушах. Еще один… И мальчик слышит тихий осторожный стук… Стук, которого не должно быть… Стук, которого никогда раньше не было вне стен этой комнаты. Стук, которого он не ждет… Не ждет, потому что за последние два года отвык, что кто-то может заботиться о его личном пространстве… Это что-то странное. Что-то, что дезориентирует, но и одновременно успокаивает… Что-то, что позволяет выдохнуть и, отмерев, быстро-быстро стереть темной тканью рукава водолазки липкие разводы с лица. Стереть, когда к повторному стуку добавляется еще и голос: — А-Жань, можно? Добавляется глухо, но довольно отчетливо. Добавляется, и только после утвердительного робкого, слегка гнусавого «да» ручка двери опускается.

***

29 июня

Если бы Мо Жаня спросили, откуда к нему в голову пришла эта идея… Он бы не задумываясь ответил: «А пес его знает».

И был бы абсолютно прав, потому что внезапный порыв тайно привезти ЕГО в загородный дом своих опекунов, пока «они точно будут отсутствовать в связи с неотложными делами», — та еще авантюра.

Даже ОН, когда альфа впервые решается озвучить свою мысль, смотрит на него, как на умалишенного. Смотрит долго, выискивает в лице новоявленного партнера намеки на возможную шутку.

Выискивает тщательно, еще немного — и, кажется, подойдет приподнимет кожу лица, предварительно аккуратно кухонным ножом сделав небольшой разрез в области подбородка. Выискивает, но в конечном итоге с разочарованным вздохом не находит.

Остается ни с чем в поисковой деятельности, зато приобретает по акции очередную головную боль в виде воодушевленного собственной гениальностью Мо Жаня:

— Мы столько всего пережили за последнее время. Нам нужно отдохнуть, подышать свежим воздухом. Расслабиться. Там классно. Тихо. Тебе понравится. И, как ты успел заметить, с персоналом дяди я в прекрасных отношениях. Нас никто не побеспокоит.

ОН скептически изламывает бровь:

— Допустим, Сюэ Чжэнъюн в командировке, это я и без тебя знаю, а как насчет…

Альфа понимает ЕГО с полуслова, не требуя лишних пояснений:

— Господин Ван никогда не приезжает без своих попугаев. И я ни разу не видел, чтобы он перевозил их в одиночку или доверял транспортировку кому-то из персонала. Тут должен помогать только член семьи.

Блиц-опрос продолжается:

— Твой брат?

Но у Мо Жаня и на это есть ответ:

— Его ключи у меня. Он их как-то забыл забрать в прошлом году… А потом подумал, что просрал. Ну, я в свою очередь не стал его переубеждать в таком выгодном для меня умозаключении. Так что теперь Сюэ Мэн всеми возможными способами избегает разговоров о том, чтобы туда поехать, а то, не дай-то бог, вскроется его проеб. Отмазы одна лучше другой.

Мо Жань лежит на кровати и слепо смотрит в потолок. В высокий зеркальный потолок, где во всей красе отражается его все еще сонное лицо. В высокий зеркальный потолок комнаты его прошлого… В высокий зеркальный потолок комнаты, где он больше не один… В высокий зеркальный потолок, в котором теперь отражается еще и кажущаяся белоснежной на темных простынях кожа ЕГО оголенной спины. ЕГО, умиротворенно спящего… ЕГО, доверительно уткнувшегося носом в ключицу Мо Жаня. Мо Жаня, не смеющего пошевелиться и даже глубоко вздохнуть, чтобы ни в коем случае не потревожить ЕГО покой. Цзяньгуй же таких задач перед собой не ставит… И вдруг, пискнув, резко поднимает голову… Поднимает… Принюхивается. Прислушивается к густой летней тишине дома… Прислушивается к щебету птиц и доносящимуся издалека едва-едва различимому шуму газонокосилки за открытым окном. Прислушивается, ушками двигает, подобно локаторам, старающимся уловить только им одним известные звуки. Беспокойно дышит… Приснилось, скорее всего, что-то. Приснилось… Вот и переживает зазря… Мо Жань улыбается… Тихо-тихо цокает языком, привлекая внимание лежащего в ногах щенка. Тихо-тихо цокает, подзывая поближе к себе. Подзывая, чтобы свободной рукой у самого края кровати погладить наэлектризованную, но все еще до безумия мягкую шерстку. Шерстку, пахнущую специальным собачьим шампунем, который в процессе вчерашних водных процедур Цзяньгуй совсем не оценил. Не оценил, искусав всех причастных к данной экзекуции. Не оценил, а потом еще несколько часов бегал по саду мокрый и обиженный. Пришел с большой неохотой только тогда, когда ОН позвал его с веранды кушать… Как говорится, война войной, а корм по расписанию. Мо Жань тихо-тихо цокает языком, но Цзяньгуй и не думает подходить ближе. Он будто бы не слышит. Гипнотизирует входную дверь изумленно-заинтересованными глазами и продолжает принюхиваться. Цзяньгуй и не думает подходить, зато с довольным видом спрыгивает с кровати… Спрыгивает и, постукивая коготками по паркету, начинает исследовать близлежащие территории… Мо Жань наблюдает за ним и не сразу замечает, что плечу становится гораздо свободнее. Свободнее, потому что ОН приподнимается на локтях… Приподнимается, еще не до конца проснувшись, не открывая глаз, но достаточно уверенно. Приподнимается, поворачивая голову к открытому настежь окну. Поворачивая голову, нечетко, сквозь зевоту произносит: — Доброе утро. — Доброе, — ласково отзывается Мо Жань. Ласково отзывается, цепляясь взглядом за подрагивающие от порывов теплого утреннего ветра длинные пряди, обрамляющие ЕГО лицо. Ласково отзывается и только протягивает руку, чтобы заправить их ЕМУ за ухо. Только подушечками пальцев касается темных волос… Только… Как Цзяньгуй, воинствующе рыча, начинает разъяренно копать передними лапками неплотно закрытое из-за неисправности язычка дверное полотно… Дверное полотно, за которым где-то на этаже гулко-гулко и именно в этот момент раздаются чьи-то шаги… Раздаются чьи-то шаги… И перед тем, как ЕГО и Мо Жаня охватит паника… Перед тем, как разум заполнится первозданным ужасом от осознания происходящего… В коридоре звучит удивленно вопрошающий голос: — А-Жань, ты что дома?

***

Когда-то в прошлом

(четырнадцать лет назад — продолжение)

Если бы мальчика попросили описать господина Вана одним словом, то, скорее всего, из множества известных к восьмилетнему возрасту существительных он бы выбрал «фейри». И вкладывал бы в это понятие сразу все, что успел почерпнуть из изученного мультипликационного материала. Невысокий рост, излишнюю хрупкость, тонкий стан, миловидную внешность, приятный, располагающий к себе голос, но и что-то пугающее во внешнем обманчивом великолепии… Что-то нечеловеческое. Что-то подсказывающее, что все не так просто… Что-то, что нельзя рассмотреть за фасадом мягкой улыбки тонких губ… Но возможно почувствовать. И мальчик чувствует. Чувствует и знает, что никогда не сможет расслабиться. Никогда… Мальчик чувствует, поэтому дергается, подскакивает и демонстративно сильно захлопывает альбом для рисования в жестком переплете. Альбом, все это время находящийся у него под боком. Демонстративно сильно захлопывает и раздраженно шмыгает носом, простреливая вошедшего недоверчивым взглядом. Но господин Ван лишь шире улыбается, одной рукой прикрывая дверь, другой, с чем-то зажатым в ладони — поправляя накинутый на плечи твидовый жакет: — Я не буду смотреть, даю честное благородное слово. Они только вернулись… Ясно… От него за километр пахнет лимонным санитайзером, значит, были в каком-то многолюдном общественном месте… Омега подходит ближе: — Кстати об этом… — останавливается в шаге от кровати. — Помнишь ты упомянул, что хочешь повесить на альбом замочек, чтобы никто не смог заглянуть? Останавливается и протягивает правую руку, разжимая пальцы. Правую руку, на которой мальчик за несколько первых недель совместного проживания успел увидеть множество различных украшений, за исключением обручального кольца… Обручального кольца, которое вроде бы должно быть… Но… Альфочка понимает, что слишком долго широко раскрытыми, не верящими глазами смотрит на мерцающий в свете электронных свечей ночника небольшой железный замок, инкрустированный мелкими стразами по бокам… Понимает и стряхивает секундное наваждение, зыркнув исподлобья в скучное своей утонченностью и отсутствием чего бы то ни было примечательного лицо: — А ключ будет только у меня? Лицо, словно сотканное из считающихся стандартно красивыми черт, которые, правда, в сознании не собираются в одну общую картину. Лицо, в которое он смотрит, но никак не может увидеть полностью. Как будто все его естество противится этому… Вот и сейчас взгляд мальчика выхватывает только пушистые подкрашенные коричневой тушью ресницы… А затем уже цепляется за связку невесть откуда взявшихся в руках господина Вана отливающих серебром крохотных ключей. Господина Вана, который слегка щурит глаза от бьющего сбоку единственного и довольно интенсивного источника света в темной комнате: — Естественно. И дубликаты тоже. Металлические предметы, звякнув, опускаются на прикроватную тумбочку рядом с канделябром. Опускаются, так как мальчик точно бы не стал брать их из рук. Точно бы не стал брать… И это знают… Знают его особенности… Теперь знают… Становится страшно… Страшно от того, что его так легко раскусить. Страшно, что ему будто бы стараются угодить. Страшно, неудобно… И не остается ничего кроме как огрызнуться: — Но, к вашему сведению, я об этом не просил. Это была лишь фигура речи. Господин Ван очень спокойно, не стирая с губ тепло доброжелательной улыбки парирует: — Разве плохо, что я захотел тебе сделать приятное? Парирует, и мальчик теряется. Теряется… Как-то сипло, потупившись от неожиданности, бормочет: — Да нет… Не плохо… Бормочет и не успевает подготовиться к следующему удару тотального непонимания: — Скажи мне честно, что-то случилось? Что-то произошло, пока нас не было? — Сиди в своей комнате и не высовывайся! Бесишь! Как же бесишь! Не успевает подготовиться и рвано, слишком быстро для того, чтобы звучать правдоподобно выдыхает: — Нет. Ничего. Господин Ван все понимает. Это видно по глазам. Видно по как будто мелькнувшему в глубине черных как ночь зрачков всполоху молнии. — Ладно… — он все понимает, но не настаивает. — Ужинать будем часов в семь. Спускайся в столовую, хорошо? Все понимает и уже собирается развернуться, чтобы уйти… Как замирает вполоборота… Вспоминает, что должен был сообщить еще одну новость: — К нам сегодня вечером заедет кое-кто… — сообщить осторожно, чтобы звучало максимально ненавязчиво, чтобы звучало как просьба, не приказ к действию. — Не будешь против? Выйдешь поздороваться? Но мальчик уже сделал для себя выводы… Сделал и покорно кивает: — Хорошо. И только когда щелкает дверной замок… Только тогда скорее уже самому себе, вслушиваясь в удаляющиеся по коридору шаги, говорит: — Как скажете.

***

29 июня (продолжение)

— Не входите! Одну секундочку! Я не одет! Поберегите нервы, — кричит Мо Жань, вытаскивая первые попавшиеся в груде сложенного еще дома в чемодан тряпья зауженные спортивные штаны черного цвета. — Ляг в кровать, Ваньнин! Ляг в кровать. Тебе нельзя волноваться. Последние слова, обращенные к НЕМУ произносит тихо-тихо. Так, чтобы только ОН мог прочитать их по губам… Но ОН не реагирует… ОН в ступоре. Просто стоит посреди комнаты, накинув на себя тонкое одеяло и смотрит перед собой. Не глядя… Мертво… — Ты же говорил, что они не приедут… Какой позор! Я же… Я… Я же их знаю… Я… — Тихо. Я все решу, — альфа быстро целует ЕГО в лоб, балансируя одной ногой в темной штанине трикотажных брюк. — Все будет нормально! Всю вину, в крайнем случае, возьму на себя! Все хорошо! Вернись в кровать. Ложись и не думай о плохом. Я все устрою. Что конкретно он должен устроить… Он не придумал… Не придумал и, почесав разволновавшегося Цзяньгуя за ушком, выскальзывает в коридор. В коридор в одних штанах. В коридор босиком. В коридор — растрепанный, сонный… В коридор, где его уже ждет… — Господин Ван. Его полная противоположность. Одетый с иголочки даже в свободную летнюю одежду: белую легкую блузу с открытыми плечами, брюки-кюлоты с завышенной талией бирюзового цвета и серебряной молнией на животе, высокие босоножки на плоском ходу, обхватывающие застежками-цепочками тонкие щиколотки. С идеальной укладкой выкрашенных в цвет темного ореха распущенных волос чуть ниже плеч. Когда много лет назад Мо Жань окрестил омегу «фейри» в своей голове, даже не представлял, насколько точно это описание. Ведь спустя четырнадцать лет единственное, что изменилось с течением времени в человеке, стоящем перед ним, — это одежда и прическа. И если раньше, когда Сюэ Мэн был ребенком, можно было бы сказать, что это его молодой папа, то сейчас… Язык не повернется. Взрослый старший брат, быть может. Или новый молодой супруг Сюэ Чжэнъюна (не в обиду дяде, который отлично выглядит, но когда вопрос встает ребром — отлично выглядеть на свой возраст — сорок четыре года или выглядеть значительно моложе своих лет, то тут есть явный и безоговорочный фаворит), настолько молодой, что по документам аж почти на год старше… Как там иногда говорят, «маленькая собачка до старости щенок»? — А-Жань, — господин Ван приветственно кивает, скрещивая на груди руки, увитые серебряными кольцами и с аккуратным нюдовым маникюром. — Какой сюрприз. — Кстати о сюрпризах, — Мо Жань знает, что не сработает, но пытается хоть как-то сгладить углы, прощупывает почву. — У вас же недавно был день рождения. Вот я… Приехал… Сюрприз… Омега одобрительно хмыкает: — Хорошая попытка. Воодушевленно: — Правда? — Не особо, — спускает с небес на землю альфу господин Ван. — Видишь ли… Показания не сходятся. Ты же не был в курсе, что я буду здесь. Альфу, который тушуется: — Ну хотя бы накинете балл за старания? — Да даже стикер-звездочки не пожалею ради такого случая, — переводя взгляд за спину Мо Жаня. — Неужели там все так плохо, что нужно дверь закрывать? — Ужасно. Знаете, приехал. И как-то навеяло. Воспоминаний столько. Не смог удержаться и… Ну, и во все тяжкие… Туда-сюда… Хорошо салфетки захватил… Не успевает договорить… Не успевает… И слышит то, что абсолютно не ожидает… Что существовало в картине его реальности, но в самый ответственный момент принятия решения было забыто. Висело над головами никем не замеченным дамокловым мечом. Грозовой тучей… Грозовой тучей, которая пролилась только тогда, когда грянул гром и молния ударила в первое дерево… Мо Жань слышит смех. Смех громкий. Заливистый. Но холодный. Со звенящими подобно покинувшей ножны стали нотками. Смех, больше напоминающий крик дикой экзотической птицы во влажных тропических лесах. Смех, доносящийся эхом с лестницы, ведущей на второй этаж. Смех, который откуда-то из глубины дома в точности подхватывают невесть откуда взявшиеся попугаи… Смех… От которого Мо Жаню чудится, что еще немного — и у него начнет дергаться глаз… Все было так очевидно… Так прозрачно… Как он мог упустить это из виду… Мо Жань слышит смех… И в его голове отчетливо играет саундтрек из «Миссия невыполнима». Правда, в его интерпретации фильм носил бы куда более витиеватое название — «Миссия, которую он с треском проебал». Проебал, потому что на радостях от собственной гениальности и забыл, что в уравнении их «семьи» есть еще один дополнительный член… Всего лишь-то… Вылетело из головы… С кем не бывает…

ОН раздраженно, так как не удается найти лазейку в «идеальном плане», идет ва-банк, прямо в лоб спрашивая:

— Звучит слишком радужно, не находишь?

— Даже если и так, зомби, почему бы нам не рискнуть? — Мо Жань успокаивающе треплет ЕГО по плечу. — По-моему это меньшее из совершенных нами безрассудств. Считай просто шалость.

— Ты точно все предусмотрел? Где-то же должен быть подвох…

А вот и сектор «Подвох» на барабане:

Подвох:

Имя: Цзян Си

Позывной: Цзян Си, потому что «Какой я тебе господин Цзян? — возмущенно-раздраженно фыркает от подобной «неслыханной дерзости», приподняв одну бровь. — С ума сошел? Это обращение как будто прибавляет мне возраста… Я, по-твоему, похож на старика? А вот Чуцина, к примеру, ты как называешь? А, «господин Ван»… Кхм… Мда, высокие отношения у вас, я смотрю… Ты только это… про старика ему не ляпни…»

Возраст: неизвестен, так как, судя по всему, они на пару с господином Ваном в свободное время из лабораторий частных клиник, пользуясь служебным положением, подворовывают кровь девственно чистых представителей слабого статуса, чтобы всегда (хотя уже далеко за…) выглядеть не старше тридцати пяти плюс.

Статус: альфа, хоть здесь определенность, и на том спасибо…

Статус по жизни: в разводе. Дважды. И очень гордится этим.

Род деятельности: Медицина. Как уже было оговорено выше, работает в тандеме с господином Ваном, чем конкретно занимается — тайна за семью печатями.

Статус в семье: Какой-то родственник, вроде бы… Мо Жань точно не уверен, насколько дальний, за четырнадцать лет так и не разобрался… Да и Сюэ Мэн четкого ответа не смог предоставить… Разве что сказал безрадостно, что альфа уже довольно часто мелькал и в его детстве… А если не вдаваться в подробности, то Цзян Си — тот самый неотъемлемый атрибут всех семейных торжеств и мероприятий, который в начале вечера с максимально незаинтересованным видом выбросит из багажника очередной новенькой блестящей тачки («Машину нужно по возможности менять каждый год — это основа основ, молодые люди, запоминайте, пока я жив») дорогущие подарки, а потом по десять тысяч раз будет переспрашивать твой возраст, чтобы в середине застолья с каменно-невозмутимым лицом передать под столом рюмку крепкого алкоголя, цедя: «Не-не-не… Не закусывая. Верь мне, я врач, я знаю, что говорю. Только допивай быстрее, пока родители не увидели». Как нетрудно догадаться, Мо Жань, в отличие от своего названного брата, уже в детстве смекнул, к кому в случае чего стоит держаться поближе…

Девиз: В семье не без урода и, так уж и быть, если никто больше не хочет занимать столь лакомое вакантное место, этим уродом с превеликим удовольствием буду я… Хотя я и самый красивый…

Мо Жань слышит смех… Вслушивается… А потом повышает голос, направляя звуковой поток над головой господина Вана в сторону предполагаемого появления неожиданного участника их что ни на есть циркового представления: — Здрасте, Цзян Си. — Привет-привет, — альфа, все еще не показывающийся в поле зрения, скорее всего даже и не двигается с места, так и замирает на лестничной площадке, считая, видимо, что слишком щедро с его стороны будет преодолеть еще один пролет (кто захочет сам спустится). — Что-то я чувствую свежий воздух в этом царстве духоты. А это мой любимец собственной персоной, — его интонация напоминает занесенное над кожей лезвие скальпеля. Лезвие скальпеля, которое вроде бы еще не режет, но в тонусе держит, мало ли что, ведь рука опытного хирурга тоже может ненароком дрогнуть. — Еще не выгнали из университета? А то Чуцин извелся весь. — Не, я выкрутился. В этот раз повезло, — произносит Мо Жань и еле сдерживается, чтобы не прыснуть. Еле сдерживается и скрывает рвущийся в мир смешок за нервным покашливанием. Еле сдерживается, наблюдая за тем, как господин Ван, цокая языком, закатывает глаза. Закатывает глаза, как делал всегда, когда Цзян Си после пары бокалов алкогольных напитков любезно соглашался с дядиной легкой руки рассказать в своей пофигистически едкой манере какую-то новенькую занятную историю из прошлого, где обязательно под конец упоминал, что «папка-то ваш такие фортели выкидывал. Да и до сих пор может, в принципе… Только вам не говорит… Маленькие вы еще». Закатывает глаза и, как бы ни хотелось, полюбовной беседе альф не суждено продлиться вечно: — Цзян Си, выпусти попугаев в уличный вольер, будь лаской, — не суждено, потому что у омеги другие планы. — Мы тут пока с нахлынувшими воспоминаниями разберемся. И когда погибель и одновременно единственная надежда на спасение после саркастично брошенных мимоходом слов «Слушаюсь, господин Ван», начинает вальяжно медленно спускаться по лестнице, постукивая о мрамор каблуками каких-нибудь наверняка выбранных наугад из многочисленной коллекции начищенных до блеска оксфордов из натуральной кожи… Когда начинает вальяжно медленно спускаться, снова оставляя Мо Жаня наедине с теплыми, но смотрящими прямо в душу глазами и предупредительно-опасными нотками спокойного ровного голоса, юному альфе в мгновение ока становится не по себе: — Так где они? Становится не по себе, и он, вжимая голову в плечи, словно страдая от мышечной судороги, облокачивается лопатками на дверь. Облокачивается и растягивает губы в непонимающе-удивленном оскале: — Кто? — «Воспоминания», — господин Ван непреклонен, почти не моргает, гипнотизируя, прожигая глазные яблоки приемного сына не теплым… нет… уже достигшим температуры кипения взглядом. — Я отчетливо слышал еще один голос. И тут два варианта: первый — с тобой кто-то есть, второй — ты практиковал чревовещание, что мало вероятно. — В ваше время мастурбацию так называли? Мо Жань говорит и сам же чувствует, как лицо перестает слушаться, заливается алым. Ему будто бы резко становится очень жарко. До тошноты. До выступающей на лбу испарины… Он часто-часто моргает… А господин Ван все смотрит. Смотрит… Смотрит и лишь изредка, скорее всего приличия ради, искусственно опускает и снова поднимает веки, чтобы не совсем уж походить на инфернальное существо с экстраординарными способностями к распознаванию лжи и выпытыванию необходимой информации. Смотрит… Смотрит… Приподнимает уголки губ, будто бы сейчас качнет головой и елейным тоном отдаст приказ санитарам вернуть особо буйного пациента в палату. — Слава богам, что твой дядя этого не слышит, — вздыхает глубоко, мысленно, видимо, в паузах между словами считая до десяти. — Не пытайся меня отвлечь. Знаешь же, не поможет. Как бы я тебя ни любил, я не позволю выставлять наш дом в дурном свете. Что я говорил о любовниках? Мо Жань, как школьник, рассказывающий стишок перед всем классом, воздевает глаза к потолку и монотонно декламирует: — Если я прячу любовника, то предаю свой выбор… — И… — Не уважаю сам себя, так как трусливо пытаюсь скрыть содеянное, — опуская голову и как-то немного плаксиво выдавает следом. — Но, господин Ван, тут другая ситуация… Выдавая, не подумав… Выдавая и… Выдавая и только замечая расцветающую на губах опекуна хитрую улыбку, понимает… Понимает, что сейчас спалил все дотла. Спалил все, что можно. Сдал и себя и ЕГО и даже притихшего (что огромная редкость) Цзяньгуя с потрохами. Сдал, и пути назад больше нет… Понимает и в сердцах комментирует: —Блять… Омега, же продолжая улыбаться, наигранно участливо качает головой: — Так, значит, кто-то все-таки есть? Поздно, А-Жань, уже поздно. Последний шанс: — Господин Ван… В ответ мягко, но настойчиво: — Приведешь его знакомиться! Самый крайний из всех крайних шансов: — Ну, господин Ван… Твердо, по слогам, в ультимативной форме: — Я все ска-зал! Продолжает гораздо снисходительнее, поясняя свое решение: — Я буду ждать в столовой. Да, я не стану вторгаться на твою личную территорию и смущать твоего молодого человека. Но… Ты мог спокойно поставить нас в известность, что хочешь провести выходные у нас со своей парой. Никто бы препятствовать не стал. Мешать — тем более! И ты это знаешь! К чему все эти тайны, прятки? — сетует, проговаривает сквозь плотно сжатые зубы. — Вырастил же на свою голову «джентльменов»… Представляешь, если бы не мы с Цзян Си приехали, а твой брат или дядя, который внепланово вернулся из командировки? Поэтому, — пауза, переводит дыхание, сглатывает, — чтобы в дальнейшем не было недопониманий, будь добр представить нам своего спутника. Этого можно было бы избежать, если бы ты предупредил заранее… Сейчас… Другого выхода я не вижу… — Господин Ван, там, правда, никого нет… Но стоит Мо Жаню сделать шаг… Стоит ему отойти от двери на всего лишь один крохотный шаг… Стоит отойти, как эта зараза, скрипнув, самопроизвольно приоткрывается. Приоткрывается и из образовавшейся щели между косяком и полотном вылетает со сверхзвуковой скоростью Цзяньгуй. Вылетает и, не сбавляя темпа, не сдерживая радостного боевого писка, несется к арке ведущей на лестницу. Несется и скрывается в неизвестном направлении… Немая сцена… Господин Ван, ошарашенно проследив траекторию маленькой пушистой торпеды, даже было начинает, как ни в чем не бывало: — А, да, действительно никого нет… Но осекается… Осекается… Тормозит… Прогружает информацию… Прогружает… Подвисает… На какой-то момент кажется, что перестает дышать… Затем… Отмирает. Оттаивает. Приводя губы в движение, резюмирует: — Жду вас с «никем» на кухне. Принимайте душ, а я пока поставлю чайник и заодно отыщу… Познакомлюсь со столь прелестным созданием. Лучше уж я, чем… Ну, ты знаешь… И, А-Жань, — тише, гораздо, почти шепотом, предварительно приманив напуганного до полусмерти, потерявшего с лица все краски альфу, чтобы тот наклонился чуть ближе. Наклонился, чтобы господину Вану не пришлось сообщать необходимую информацию на весь коридор: — Узнаю, что наш гость зубы чистил пальцем или терпел любые другие лишения — убью. Новые щетки и чистые полотенца найдешь в зеркальном шкафчике. Если что-то еще понадобится, я внизу. И удаляется… — Прости… Первое, что говорит Мо Жань, вернувшись в комнату. Это… Это первое… Первое и единственное, что удается вымолвить, смотря в ЕГО покрытые коркой векового льда глаза. В ЕГО покрытые коркой векового льда глаза феникса, когда ОН надсадно шипит: — Клянусь… — шипит и, кажется, еще немного, и воткнет Мо Жаню в шею первый попавшийся под руки острый предмет. — Клянусь… я тебя убью…

***

Когда-то в прошлом

(восемь лет назад)

Он чувствует тепло… Тепло, разъедающее… Липкое… Тепло, окутывающее… Он знает, что не должен… Знает, что не замел следы своего преступления… Знает, что это положит конец всему… Знает, но чувствует, что, если сейчас не обратиться за помощью, произойдет что-то плохое. Он чувствует, что что-то пошло не так. Не так, как всегда… Не так, как он изначально планировал… Знает, что прижатое к запястью полотенце никак не решит его проблем… Знает, но все равно продолжает сжимать пропитывающуюся кровью махровую ткань… Знает и… Ноги сами несут его… Из ванной комнаты на втором этаже… По лестнице… Через летнюю застекленную веранду, из которой, если высоко-высоко запрокинуть голову к прозрачному потолку, видны первые зажигающиеся на небе огоньки звезд… Несут… Несут… Не останавливаясь… Задействуя все системы организма… Все системы организма, которые еще способны функционировать… Которые еще не поддались накатывающей слабости… Мир перед глазами постепенно выцветает. Медленно тускнеет, словно кто-то в зрительном зале театра приглушают свет. Только тут не театр и сцены тоже нет… Есть только подступающая пустота. Пустота, которая уже начинает облизывать его ватные ноги. Начинает облизывать его ватные ноги и мешает сохранять тело в вертикальном положении… Он различает два силуэта… С трудом, но выхватывает в фокус в распадающемся на молекулы мире две фигуры… Отдаленно знакомые… Две фигуры, стоящие к друг-другу близко-близко. Почти вплотную. Две фигуры с бокалами темно-бордовой жидкости в руках… Темно-бордовой жидкости, так напоминающей ему собственную кровь… Он не знает, смотрят ли на него… Не знает… Не знает, но задушено выдыхает первое пришедшее на ум имя: — Господин Ван… Господин Ван, я умираю… И в этот момент… Именно после этих слов… Его накрывает от разрывающей запястье боли… Накрывает, и из разжавшихся обессиленных пальцев выпадает полотенце… Выпадает… А вместе с ним на пол опускается и он сам… Опускается сначала на колени, а затем, потеряв равновесие, кренится вбок… И до того… И до того как его голова виском встречается с паркетными плитами, слышит два голоса, один — совсем близко, другой — в отдалении: — А-Жань! О Небо! А-Жань! Милый! Ты слышишь меня? Где телефон? Черт! Где телефон? — Почему все так не вовремя? А? Как знал же, что пробку нельзя выбрасывать! — Ты че бредишь? Какую еще пробку? — Да, от вина, окислится же… У парня-то еще времени вагон… А вот… — Цзян Си, ебанный твой рот, неси аптечку!

***

29 июня (продолжение)

Если бы людей делили, как собак, по породам, чистоте крови и безупречной родословной, Цзян Си был бы идеально выведенной по всем международным стандартам человеческой особью. Человеческой особью, за которой бы очередь на вязку стояла, а ему бы оставалось только нехотя отказываться от подобных «лестных предложений»… Ведь он… С правильными, высеченными рукой генетического скульптора на контрастно бледной коже чертами лица. С иссиня-черными, как воронье крыло, волосами, чуть тронутыми сединой, но создающими эффект, что будто бы так задумано, специально окрашено серебром для придания таинственного и более утонченного образа. Прекрасно сложенный, высокий, с безукоризненной королевской осанкой. Манерный. По-змеиному гибкий. В каждом движении, в каждом минимальном повороте головы которого так и читается «это не я несу себя в мир, а мир существует для меня». Ему даже не нужно ничего говорить. Одного вида, одного прямого взгляда режущих без анестезии внимательных, безжизненных за счет всегда скрытых за светло-янтарными линзами радужек, глаз… Одного вида… Одного взгляда уже достаточно, чтобы понять, что он птица высокого полета. Полета, недостижимого простым смертным. Мо Жань не станет увиливать или отнекиваться от того факта, что в подростковом возрасте с восхищением подмечал некоторые его особенности, которые в дальнейшем плотно вошли у него самого в активный поведенческий арсенал для взаимодействия с посторонними людьми. Только у Цзян Си все эти фишки так естественны, неотделимы от него, в идеальной гармонии, что иногда даже становится завидно, насколько же он органичен в собственном образе. Вот и сейчас Мо Жань застает его на кухне, расслабленно восседающего на высоком стуле и откинувшегося спиной на барную стойку в сладковатом дыму раскуренного кальяна. Откинувшегося спиной и запрокинувшего голову. Запракинувшего голову и долго-долго выпускающего изо рта в свободный полет струю светлого отдающего ягодными нотками пара. Мо Жань застает, виснет, всматривается… Долго всматривается в выглядывающий из-под расстегнутой на две верхние пуговицы антично-белой рубашки кусочек цветной татуировки. Антично-белой рубашки с закатанными рукавами. Долго всматривается в выглядывающий из-под расстегнутой на две верхние пуговицы антично-белой рубашки кусочек цветной татуировки с рисунком расправившего крылья величественного огненного феникса. Большой татуировки… Очень большой… Занимающей собой всю левую сторону груди породистого альфы. Долго всматривается в выступающие на предплечьях эффектные темные рисунки ветвистых вен. Долго всматривается, отмечая про себя, что угадал, когда думал, что Цзян Си сегодня именно в оксфордах. Незначительная деталь, но плюсик в карму собственной интуиции все же отправляет. Мо Жань застает, виснет, всматривается… Но потом вспоминает, что ему совсем не до этого. Вот совсем-совсем…

— Я сейчас быстренько поговорю по телефону… составлю завещание… шучу… а ты иди… подготовь наших общих знакомых, ладно, Мо Жань? Терять уже все равно нечего…

— Дождись меня. Я поднимусь за тобой, зомби.

Вспоминает и обращается к стоящему спиной к нему по другую сторону барной стойки омеге, позвякивающему чашками: — Господин Ван, можно просьбу?

P.s

Ван Чуцин: — Не говори мне, что установил слежку за нашим сыном… Сюэ Чжэнъюн: — И без меня в мире есть очень много «хороших» людей, желающих нажиться на свеженьких сплетнях. Знаешь, сколько денег они запросили за фотоархив? Черт! Я… У меня не укладывается в голове, как такое вообще могло произойти? Ван Чуцин: — Только не руби с плеча, прошу тебя… Нужно все обдумать… Сюэ Чжэнъюн: — Именно поэтому я сейчас здесь с тобой, а не выламываю дверь в его квартиру. Хотя тоже смысла особо не имеет. По словам Мэн-эра, его уже давно там нет. Ван Чуцин: — У него есть имя. А тебе нужно выдохнуть. Эти фото еще ничего не доказывают. Сюэ Чжэнъюн: — Боюсь, что когда появятся неопровержимые доказательства, будет совсем поздно… А если это снова одна из его выходок? Если?.. Как ты мне прикажешь решать вопрос? Кого мне, по-твоему, нужно выбрать? Ван Чуцин: — Выжди время. Я уверен, что все не так просто… А-Жань же нам обещал… Сюэ Чжэнъюн: — Мы уже однажды ждали. И верили его обещаниям. А потом в срочном порядке возвращали из Америки. Ван Чуцин: — Может, это просто случайность… Сюэ Чжэнъюн: — Случайность?.. Из-за одной подобной случайности Юйхэн… Я не позволю, чтобы он снова пострадал из-за моего бездействия. Ван Чуцин: — А я не позволю, чтобы ты окончательно испортил отношения с нашим сыном. Нам нужно хотя бы аккуратно поговорить с ним… Нельзя огульно обвинять А-Жаня в том, что он еще даже не совершил… Сюэ Чжэнъюн: — Поговорить? Как ты «аккуратно» поговоришь с тем, кто неделями может не выходить на связь? — … — Что ты сказал? Ван Чуцин, вынырнув из собственных царапающих черепную коробку мыслей, отрывается от бликующего в лучах утреннего солнца экрана телефона и непонимающе смотрит по направлению взмаха уже опускающейся руки Цзян Си. Цзян Си, задумчиво жующего жвачку и облокотившегося на грузовую тележку с первой партией установленных на платформе крупногабаритных клеток-переносок: — Говорю, то, что окно на втором этаже открыто, — это так надо?