Случайные жертвы стихийных порывов

Когда-то в прошлом (четырнадцать лет назад)

— Ну что, доигрался, «ответственный» ты наш? Ах да, тебя ведь послали на эту грешную землю творить добро… Но можно же… Можно же хоть раз абстрагироваться от своей «великой цели» и подумать головой. Чжэнъюн, в конце-то концов включи мозги. Ты не понимаешь? Правда не понимаешь? Или притворяешься? Появление еще одного ребенка разрушит все, к чему мы шли. Перечеркнет на долгие годы.

— Он же сказал, что примет решение самостоятельно…

— Конечно… А знаешь, какое? Знаешь, почему ты такой спокойный? Правильно, потому что он примет решение, которое устроит именно тебя. И не делай вид, что удивлен. А поступит он так, только потому что будет чувствовать себя должным тебе. В благодарность за все хорошее. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы он продолжил жить не своей жизнью? Тогда это был твой осознанный выбор, сейчас же он буквально жертва обстоятельств.

— Перестань думать только о себе…

— Не переводи стрелки, дорогой мой. Сейчас эгоист здесь только ты. Уперся рогом и никого не слышишь вокруг себя. И скорее всего, мои слова и мнение тебя не трогают, но Чуцин-то. Он зачем тут сейчас распинался?

— И что ты мне предлагаешь? Бросить мальчика одного на произвол судьбы? Закрыть глаза на чужое горе?

— Я предлагаю в первую очередь думать о своих близких. Ты можешь открыть еще парочку благотворительных фондов, вкладывать туда деньги, развлекаться сколько душе угодно. Но не заставлять родных людей страдать из-за твоей прихоти. Не все готовы играть в супергероев. Найди себе того, кто искренне будет хотеть того же, что и ты… Найди и отпусти ЕГО… Отпусти, как мы все изначально планировали…

— Ой, как совпало… Отпускать-то надо к тебе. Или ты вдруг забыл, что тоже заинтересованная сторона? А вот мы и снова на этапе «перестань думать только о себе». Ходим кругами…

— Если бы Чуцин этого не желал, я бы и не настаивал.

— Так вот давай и узнаем, чего мой все еще законный супруг на самом деле хочет, хорошо? Не будем гадать или искать подвох… Перестань видеть во всем вселенский заговор, весь мир не твоя семья, Цзян Си. Есть и хорошие люди…

— Удивляюсь, как пол в этом священном доме подо мной до сих пор не загорелся…

Тихий всплеск. Тихий всплеск, и по воде джакузи идет рябь. Тихий всплеск, и Ван Чуцин чувствует, как по предплечью медленно сверху вниз скользят мягкие синтетические волокна. Скользят, оставляя на коже пенящийся теплый мазок. Чувствует и чуть поворачивает голову вслед за прикосновением. Чуть поворачивает голову, цепляясь краем глаза за длинные с выделяющимися костяшками пальцы. Пальцы, удерживающие губку для тела нежного персикового цвета. Ван Чуцин чуть поворачивает голову и выдыхает. Выдыхает, и скорее интуитивно, чем намеренно плотнее прижимает обнаженные колени к груди: — Ечэнь?.. Выдыхает призывно. Выдыхает, окликая. Выдыхает, но в ответ раздается лишь: — М? Просто звук. Звук сквозь сомкнутые губы. Звук без намека на какие-либо эмоции. Сухой. Звук, резонирующий внутри. Резонирующий будто бы под ритм стука крови в висках. Резонирующий и умирающий во вновь наступившем звенящем молчании. Звенящем молчании, нарушаемом лишь тихой ненавязчивой мелодией, доносящейся из колонок. Колонок, установленных в гостиной, аккурат за приоткрытыми прозрачными раздвижными дверьми лоджии. И снова всплеск. И снова кожа только уже напряженной спины отдается под скользящим пенящимся прикосновением. Отдается, и Ван Чуцину ничего не остается кроме как продолжить: — Может быть, ты наконец скажешь что-нибудь? Продолжить и зацепиться мутным взглядом за бокал, одиноко стоящий у самого края ванны. Бокал с оставленным на бортике переливающимся бледно-розовом отпечатком липкого блеска для губ. Полный бокал. Бокал, который Ван Чуцин еще не успел осушить. И, по всей видимости, он не единственный, кто заостряет на нем свое внимание: — Тебе не понравилось вино? — подает голос Цзян Си. Подает голос близко-близко. Подает голос, опуская подбородок Ван Чуцину на плечо. Опуская подбородок и нарочито медленно, глубоко вдыхая носом запах вьющихся мокрых темных волос. Темных волос, которые сейчас кажутся под действием влаги значительно короче, чем обычно. Подает голос… Бесцветный… Не живой какой-то… Словно бы все эмоции и чувства, да и вопросительная интонация рассыпались прахом в лазурную воду, и уха омеги достиг только смысл сказанного. Смысл сказанного, достаточный для непродолжительной, но все же коммуникации. Подает голос, и Ван Чуцин слегка откидывается назад. Откидывается безбоязненно, касаясь лопатками чужой груди. Откидывается, и окутывающее его тепло сменяется жаром углей, когда он ласково произносит: — Ты же прекрасно знаешь, что мне очень нравится сухое красное. Точно так же нравится, как и тебе — переводить тему, — произносит, возвращая состав разговора на прежние рельсы. — Может быть, мы не будет ходить вокруг да около и все-таки обсудим насущные проблемы… Возвращая, но в ту же секунду жалея об этом. Жалея, потому что буквально чувствует, как каждая клеточка тела Цзян Си напрягается. Напрягается и леденеет, переставая дарить тепло. Расслабленного равнодушия больше нет и в помине. Словно бы только сейчас… Только в этот самый момент до альфы с опозданием доходит смысл того, что было озвучено еще несколько томительных минут назад. Доходит и ударяет наотмашь. Ударяет так сильно. Так безжалостно, что внутри черепной коробки включается режим самосохранения. Режим повышенной опасности, способный привести лишь к одному… Когда заговаривает, каждый звук, каждое вылетевшее из губ слово — пропитанный ядом наконечник иглы вводимого в вену катетера: — Обсудим? А что мы будем обсуждать? Если ты спросишь, поддерживаю ли я твое решение? Нет, конечно нет. Стану ли я помогать тебе разбираться с последствиями? — цокает языком. — Не знаю, пока я не в состоянии принять единственно верное решение, потому что не могу мыслить здраво. Что я чувствую? Да в принципе и не важно… Какие глупости… Я иногда-то сам забываю об этом подумать… К чему тогда лишние разговоры? Что это сейчас даст? Только ссору, которая медленно и верно перерастет в скандал и конфликт интересов. Нам это надо? Ван Чуцин дает ему выговориться. Дает. Не перебивает. Дает выговориться неспешно. Со вкусом. Капая интонационной желчью омеге прямо на грудь с растянутых в язвительную ухмылку губ. Капая и даже не пытаясь бороться с необходимостью выцедить сквозь зубы всю свою внутреннюю боль. Внутреннюю боль, подобную радугой переливающейся на солнце луже бензина. Луже бензина, в которую брось сигарету — и вспыхнешь быстрее, чем успеешь выпустить изо рта струйку дыма. Ван Чуцин знает, что он та самая роковая искра. Знает, поэтому не торопится продолжать. Знает, поэтому осторожно, удерживаясь все еще мокрыми, но цепкими пальцами за металлическую ручку, разворачивается. Разворачивается, чтобы оказаться с Цзян Си лицом к лицу. С Цзян Си, чье насмешливое выражение родилось вперед него. Настолько естественное, словно отпечатанная на коже маска. Настолько естественная, что без нее его лицо кажется голым. Будто бы неполноценным. Неоконченным шедевром, брошенным на полпути к совершенству. Ван Чуцин часто видел, как подобные мимические изломы бровных дуг или губ портили людей. С Цзян Си же… С Цзян Си же все наоборот… Это как дополнение. Украшение, если угодно. Как выполненный легкой рукой мейкап-артиста макияж, но без декоративной косметики. Кого-то это отталкивает… Даже пугает… Потому что за янтарными линзами практически невозможно понять или считать человеческие эмоции. Когда же, как сейчас, глаза ничего не защищает, все становится гораздо проще. Проще для обычных людей, а для Ван Чуцина элементарно. Для Ван Чуцина, придвигающегося ближе и мягко опускающего ладонь на грудь альфы, покрытую подновленной подкожной краской татуировку огненного феникса. На грудь… Прямо на уровне сердца. На уровне сердца, которое отвечает на прикосновение. Отвечает… Бьется подобно птице в клетке омеге в руку. Бьется мерно. В странно слаженный такт с его собственным. Бьется, и Ван Чуцин ощущает оседающий на языке гранатовый аромат чужой влажной кожи, смешивающийся с ментоловым запахом геля для душа. Ощущает, стоит ему только приоткрыть рот: — Мне важно знать, что ты чувствуешь. Я хочу это услышать… Если бы мне было плевать, меня бы здесь не было. Я бы прислал смс, а не ехал в час пик через весь город. Ощущает и то, что от Цзян Си с бледными едва различимыми росчерками румянца на скулах от попавшего в кровь значительного количества хересного бренди слышны сладковатые нотки корицы и ванили. От Цзян Си, надменно фыркающего и вальяжно откидывающегося на бортик ванны с явным желанием уйти от прикосновения: — Какие жертвы… Поразительно… — с явным желанием уйти, которое оканчивается неминуемым провалом, потому что Ван Чуцин подается следом, ни на миллиметр не смещая ладонь. — Я должен быть благодарен, что тебе хватило сил продиктовать другой адрес личному водителю и приехать в НАШУ, на секундочку, квартиру? Или как ты там говоришь: «Сегодня у меня дежурство. Буду на работе. Вернусь утром, родной». Пародирует издевательски колко, но так похоже, что омега думает: повтори он то же самое в телефонную трубку, мало кто отличил бы. Пародирует, а потом, обведя нетрезвым но вполне осознанным взглядом расширенных зрачков лоджию, добавляет: — Нихуевая работа у тебя, кстати. Сам бы на такую устроился. Ван Чуцин чувствует прилипшую к губам тонкую мокрую прядку волос: — Мэн-эру так проще воспринимать происходящее, — чувствует, пытается сдуть, но только тратит попусту драгоценный воздух. — Он еще маленький, Ечэнь… Совсем ребенок. В прищуренных темных глазах Цзян Си все: прогрызающая темные радужки злость, усталость, выворачивающая глазные яблоки изнутри уязвленная обида: — Почему меня так никто не берег, а? Может, нормальным человеком вырос бы… Хотя посмотрим в будущем на ВАШЕГО ребенка… Поставим эксперимент. Вы же собираетесь ему братика подсунуть. Да еще какого… Ух! Ладонь Ван Чуцина приходит в движение. Приходит в движение и успокаивающе скользит по влажной коже альфы вверх. Вверх к шее. К шее, которую совсем несильно, чисто символически сдавливает под кадыком. Сдавливает, мягко-мягко осторожно придушивая. Мягко-мягко придушивая, чтобы привлечь внимание и попробовать сконцентрировать Цзян Си на физических ощущениях и собственных словах. Это их сигнал. Их личный способ попросить другого внимательно выслушать (даже если совсем уж не хочется) чужую точку зрения. Их личный способ без слов сказать: «Помолчи, ты уже перевыполнил план, пора остановиться, не делай хуже»: — Тсс, — тихо-тихо, ровным, лишенным какой бы то ни было резкости тоном. — Не говори так. Ты его не видел. А я — да. И обычно это работает… Обычно… Но не сейчас. Сейчас Цзян Си только сильнее распаляется, интонацией превращая каждый вылетающий изо рта слог в пропитанный токсином издевательства плевок: — Без разницы. Вы же готовы на все, лишь бы не травмировать хрупкую детскую психику разводом любимых родителей? — вибрация его голоса отдается омеге в конечность. — А о себе подумать? М? Вы же множите ложь. Оттягиваете неизбежное своими же руками. Думаете ВАШ сын не узнает? Узнает! Так почему бы не разобраться раз и навсегда. Для него-то по факту ничего не изменится. А вы все только усложняете! Сами же кладете перед собой грабли… А теперь и еще одного планируете взять в нагрузку. Руку отцепляет. Резко, но не больно. Не больно, зато пренебрежительно как-то… Пренебрежительно, словно склизкую пиявку, которую после не глядя выбросит в ближайшие кусты. Отцепляет… А на щеках ходят желваки. Отцепляет и дышит. Тяжело. Рвано. Дышит… А дальше… Дальше просто протягивает руку к открытой бутылке вина, из которой совсем недавно наливал омеге в бокал темно-бордовую жидкость. Протягивает руку, перехватывает тонкими пальцами, откупоривает неплотно сидящую пробку… И… Ван Чуцин старается призвать к его благоразумию: — Нет, не смей! Не понижай градус! Не… Но поздно, и Цзян Си уже как в какой-нибудь рекламной кампании фирмы воды (никто вино обычно без бокала не хлещет) кинематографично жадно припадает губами к горлышку… Припадает губами к горлышку, и омега осекается… Осекается, будто бы спотыкается. Осекается и слепо смотрит на адамово яблоко альфы, мерно поднимающееся и опускающееся с каждым крупным стекающим по стенкам пищевода глотком. Отсекается и понимает, что продолжать не имеет никакого смысла. Понимает и, поднявшись, переносит одну ногу через черный акриловый бортик гидромассажной ванны: — Давай прервемся. Это изначально была плохая идея. Алкоголь делает голос Цзян Си хриплым, когда он посмеивается Ван Чуцину в обнаженную спину: — А чего ты сразу убегаешь? Мы же только начали. Я только вошел во вкус. Есть одна вещь, которая не дает мне покоя, — посмеивается, но это не искренний смех… Совсем нет… Он стальной, с привкусом театральной наигранности, до вульгарности насмешливый. — Надеюсь, ты удовлетворишь мое любопытство. Скажи, ты так быстро принял это решение исходя из тех переменных, что нас трое? Или все-таки не забыл вычеркнуть меня из будущих расчетов за ненадобностью? Думал о том, что я могу не выдержать? Уйти? Хлопнуть дверью? Думал об этом? Или уже привык, что на подхвате всегда есть ручной?.. Кто я для тебя вообще? Удобный вариант? Задержавшаяся на горизонте ошибка молодости? Ван Чуцин сохраняет терпеливо-участливое выражение лица: — Ты прекрасно знаешь, что это не так. Сохраняет с трудом. Сохраняет, хотя в данную минуту руки так и чешутся вцепиться в спутанные, но даже при этом выглядящие презентабельно мокрые волосы альфы. Сохраняет, потому что с человеком подшофе, а особенно с Цзян Си, как с маленьким ребенком. Чем больше реагируешь, тем больше ему хочется качать права, привлекая внимание. С попугаями, кстати, точно такая же ситуация. Сохраняет, так как спокойствие или тотальное игнорирование — вот самый верный путь к постепенному затуханию конфликта. Сохраняет, потому что сам виноват. Сам виноват, ведь нужно было дождаться утра… Но он уже не мог держать это в себе. Ему необходимо было поделиться. Необходимо было… Необходимо было получить иллюзорную поддержку и почувствовать, что он не один… Ван Чуцин сохраняет терпеливо-участливое выражение лица, озвучивая собственные мысли: — Зря я затеял весь этот разговор сейчас. Не надо было. Протрезвей и набери меня утром, ладно? Или когда почувствуешь, что будешь готов обсудить все спокойно и конструктивно. Ечэнь… Слышишь меня? Но нет… Он словно и не слышит вовсе… Не слышит и продолжает с того же места, на котором был прерван. Продолжает, будто бы его сняли с паузы. Продолжает, в точности сохраняя прежний интонационный рисунок. Продолжает, наблюдая цепким немигающе-целлофановым взглядом снизу вверх каждое, даже самое минимальное, движение Ван Чуцина. Ван Чуцина, присаживающегося на корточки, чтобы подобрать с деревянного настила лоджии бирюзовое махровое полотенце. Продолжает: — Допустим, что «Ечэнь»… Роли не играет… И я не собираюсь тебя умолять. Вставать на колени и просить выбрать меня… Не собираюсь, потому что прекрасно знаю, что это нихуя не изменит. Я просто хочу, чтобы ты понимал, что… Чувство вины — крепкая связь. Но не вечная… — Чувство вины? — омега старается не концентрироваться на сказанном, но слова так и норовят прилипнуть к его телу. Норовят испачкать грязными разводами белоснежную кожу. — Так ты называешь то, что происходит между нами все эти годы? — Ну а что? Смотри, как складно получается, — если бы ванна была пуста и наполнялась только выцеженной Цзян Си по капле желчью… То жидкая субстанция уже беспрепятственно лилась бы через край. — Ты выбираешь его, потому что благодарен и хочешь наконец вернуть должок, я бегаю за тобой, потому что испытываю чувство вины. Идеальнее некуда… Отношения мечты! Но с меня довольно. Закончим здесь и сейчас. С твоего позволения я, пожалуй, самоликвидируюсь. И Ван Чуцин не спорит… Не спорит, потому что еще в состоянии отличить провокацию от истины. Не спорит… Совсем наоборот, не задумываясь, инсценировано-буднично бросает через плечо: — Хорошо. На этом и разойдемся. Бросает мимоходом. Бросает согласно. Спешно. Бросает, прекрасно зная, что его босые ступни отпечатываются на полу водяными следами. Бросает, прекрасно зная, как это бесит оставшегося за спиной альфу. Бросает уже по ту сторону от раздвижных дверей лоджии. Бросает, четко распланировав свой маршрут до ванной комнаты. Ванной комнаты, где он найдет все необходимое для приведения волос в порядок: бесчисленное множество регулярно пополняемых Цзян Си уходовых средств, фен… Уходовых средств, из которых они пользуются разве что одной пятой от общего количества. Бросает и, когда уже почти пересекает гостиную… В спину прилетает громко. Обиженно-бурно. Вопросительно-возмущенно: — В смысле «хорошо»?! Прилетает, словно остро заточенный арбалетный болт. Словно остро заточенный арбалетный со свистом проносится в каких-то жалких миллиметрах от уха омеги. Проносится, врезаясь в противоположную стену аккурат над одной из пустующих птичьих клеток.

29 июня (продолжение)

Чу Ваньнину… Спокойно… Спокойно, как не было никогда прежде… Как никогда прежде, когда угроза столь близка… Когда угроза неминуема… Неминуема и уже нависает над ним, лишая возможности увидеть что-то еще… Увидеть что-то еще, кроме такого знакомого испещренного темными подкожными рисунками тела. Увидеть что-то еще, кроме внимательных пурпурных глаз хищника. Глаз хищника… Глаза Этого достопочтенного, которые больше не смотрят на Чу Ваньнина как на добычу. Не как на добычу… Нет… Это что-то другое. Что-то, чего раньше не было. В них плещется тепло. Смешанное с желанием, но… Все же тепло… Тепло, которым уже поражены и голосовые связки альфы: — Я так скучал по тебе. Это звучит так… Нежно… Так ласково… Звучит… И Чу Ваньнин удивленно вскидывает брови. Удивленно вскидывает брови и уточняет: — Ты? — Именно я. И это не оговорка. Это не ошибка или случайный выход из образа. Сейчас среди них нет Этого достопочтенного. Нет и, судя по всему, даже и не предвидится. Этого достопочтенного нет, как нет и половины той лжи, преследовавшей их по пятам. Нет и половины той лжи и… Как-то легче… Легче… Не столь азартно или мозговыносяще… Легче… Легче, потому что Чу Ваньнин чувствует, что может дышать. Дышать без перебоев. Без внутреннего удушья. Без страха, что сейчас… Вот именно сейчас закончится кислород. Страха или возбуждения… Их временами сложно отличить… Сложно, потому что симптоматика данных «недугов» уж слишком похожа. Слишком тонкая грань… Слишком много условностей… Сейчас… Сейчас Чу Ваньнину спокойно… Спокойно настолько, чтобы безбоязненно одними губами произнести: — Так чего ты ждешь? Произнести, вверяя всего себя в чужие руки. Произнести, чтобы увидеть, как удовлетворенно-сыто оголяются белоснежные зубы. Увидеть, как в фиолетовых омутах загораются некогда скрытые огоньки. Огоньки озорные, но осознанные… Осознанные с примесью беспокойства. И Чу Ваньнин понимает… Мо Жань медлит. Медлит, оттягивая тот самый момент… Тот самый щелчок, с которого все обычно и начинается. Щелчок, когда можно позволить себе потерять контроль. Отпустить все роящиеся в голове мысли… Отпустить и просто чувствовать… Мо Жань медлит… Смотрит прямо в глаза… Спрашивает… Спрашивает, словно дует на горячий чай, прежде чем отпить из чашки: — Чего бы тебе хотелось? Спрашивает, и Чу Ваньнин просто не в силах удержаться: — Без меню в вашем заведении сложно ориентироваться… Может быть, вы что-то мне посоветуете? И Мо Жань понимающе качает головой. Понимающе качает головой, наконец, видно расслабившись, опускается на Чу Ваньнина всем своим весом. Опускается осторожно, как если бы впервые. Опускается и останавливает губы в каких-то жалких миллиметрах от приоткрытых губ омеги. Останавливает… Уточняет на выдохе… Уточняет, и в теплом дыхании слышится легкая ирония. Уточняет, подначивает: — Любите десерты? Уточняет и, чуть осмелев, неторопливо поглаживает по бедру. Поглаживает поверх ткани домашних штанов. Поглаживает в опасной близости от поясной сползшей чуть ниже талии резинки. Поглаживает в опасной близости, но не нарушает границ. Поглаживает, дожидаясь ответа. Ответа, который Чу Ваньнин с превеликим удовольствием готов ему дать: — Обожаю. Готов ему дать, разрешая быть ближе. Разрешая быть ближе и наконец коснуться собственных губ. Разрешая… И растворяясь в вязком тягучем, как патока, поцелуе. Сладком… Растворяясь в ощущении спокойствия и умиротворения. Раньше было хорошо. Раньше было возбуждающе… Терпко… Горячо… Сейчас… Сейчас кажется… Будто бы Мо Жань за что-то извиняется… Каждым прикосновением. Каждым вдохом и выдохом. Каждым вылетевшим изо рта словом. «Прости меня… Прости меня… Прости…» Чу Ваньнин знает, что, скорее всего, это лишь плод его воспаленного воображения, но… Но прощает… За все и сразу… Прощает, зарываясь пальцами в мягкие выбеленные волосы. Выбеленные волосы, к которым он уже как-то и привык даже. Выбеленные волосы, которые сжимает и удивительно, как еще не выдирает, когда чувствует первый несильный… Безболезненный… Но такой желанный укус в нижнюю челюсть. Чувствует и… Как-то слишком поспешно скрещивает лодыжки за чужой спиной… Скрещивает… Скрещивает, прогибаясь в спине, чтобы минимизировать возможное оставшееся между ними расстояние… Только скрещивает… Как вдруг Мо Жань отстраняется: — Или может быть принести вам барную карту? Отстраняется и улыбается. Улыбается открыто. Улыбается так, будто бы сейчас рассмеется. Улыбается, а Чу Ваньнин ошарашенно хрипло переспрашивает: — Какую карту? Ошарашенно хрипло переспрашивает и получает в ответ: — Барную. Ну, к десертам же полагаются напитки. Получает и, с силой, с чувством притянув ближе, рычит Мо Жаню в ушную раковину: — Клянусь. Я тебя убью, если сегодня прозвучит еще хоть одна гастрономическая аналогия. А потом слышит искренний заливистый смех. Слышит смех… И уже сам находит чужие губы для поцелуя. На садовых качелях в тени деревьев дует легкий ветерок. Не холодно, нет. Хорошо. Приятно. То, что нужно и не нужно одновременно… ОН близко-близко. Лежит совсем рядом. Лежит, доверчиво уткнувшись альфе носом в шею. — О чем думаешь? Мо Жань целует ЕГО в плечо. В открытое плечо. Целует, а подбородок щекочет сползшая ткань футболки. Целует снова. И снова… Привлекая внимание мерными касаниями губ к ЕГО коже. Привлекая внимание, возвращая из полудремы, в которую ОН, как альфе кажется, успел погрузиться за время непродолжительного молчания. Но это лишь кажется. Кажется, потому что омега, хоть и с закрытыми глазами, осознанно-четко, совсем не сонно или устало отвечает: — Почему ты почти ничего не рассказывал о своей семье? Своих близких? Мо Жань поднимает голову. Поднимает голову и смотрит прямо перед собой. Смотрит на устланное искусственным газоном поле для мини-гольфа. Поле, расположенное на заднем дворе и огражденное невысоким кованым заборчиком. Поле, по которому уже вовсю носится Цзяньгуй за резиновой уточкой пищалкой. За резиновой уточкой, украденной псом еще вчера в одной из ванных комнат. За резиновой уточкой, которую ему то и дело бросает Цзян Си. Бросает Цзян Си с явным намерением отправить игрушку как можно дальше, чтобы пес не мешал ему сделать наконец точный удар в лунку. Цзян Си, который то и дело что-то говорит господину Вану, опирающемуся на прорезиненную ручку клюшки в ожидании своей очереди. Мо Жань смотрит… И через непродолжительную паузу пожимает плечами: — Об этой семье? Ну, ты же их знал еще раньше, чем познакомился со мной. Да ты и не спрашивал… Встречный вопрос. Раз уж мы нечаянно умудрились встретиться с моими родственниками, может быть нанесем ответный визит и твоим? ОН, прижимаясь еще ближе, хотя казалось, что это уже невозможно. Прижимаясь, прохладно выдыхает альфе в ключицу: — Посмотрим. И Мо Жань понимает, что в данный момент не должен настаивать и поднимать эту тему. Не должен, но обязательно запомнит, чтобы спросить позже. Позже, когда они вернутся в город. Позже, когда все вернется на круги своя. Позже… А сейчас… Сейчас ОН должен отдохнуть. Для этого они здесь. Для этого… А все остальное может и подождать…

Цзян Си: — А на шее твоего благоверного тогда что?

Ван Чуцин: — Цзян Си, Юйхэн проходит лечение.

Цзян Си: — И какого же рода, позвольте узнать, это лечение?

Ван Чуцин: — Это. Не. Наше. Дело.

Цзян Си: — Ну мне же любопытно… Какой ты нудный временами, Чуцин, право слово.

Ван Чуцин: — Я, в отличие от некоторых, хотя бы временами…

Цзян Си: — Ты на что намекаешь?

Все остальное может подождать… Все остальное сейчас не имеет значения… ОН затихает. Дышит Мо Жаню в шею… Дышит… Вдох… Выдох… Спокойно. Тихо. Без напряжения или лишних подозрений. Без боли или повышенной усталости. И это… Это слишком прекрасно, чтобы все испортить. Слишком редкий и непривычный момент, чтобы упустить его. Чтобы спугнуть. Мо Жань знает, что в когда-то все же придется это сделать… Но… Не в данную секунду… Минуту… А то и в ближайший час… Мо Жань, знает… Знает, что им придется вернуться к реальной жизни уже совсем скоро… К реальной жизни, в которой существуют треклятые сделанные папарацци фотографии…

Ван Чуцин: — Мне жаль, что именно я ставлю вас в известность, но…

Фотографии…

Фотографии, сделанные еще в апреле…

Фотографии, сделанные в тот самый злополучный день, когда ОН вылетел пулей из такси на проезжей части, почувствовав себя плохо.

Тот самый злополучный день, когда начался их личный медикаментозный ад.

Фотографии яркие…

Четкие…

Фотографии, которые никак не опровергнуть или обвинить злоумышленников в фотошопе.

Фотографии вроде бы и вполне невинные…

Но…

Но все же…

Способные вызвать излишний и крайне ненужный сейчас ЕМУ общественный резонанс.

ИМ ненужный…

ИМ в их и без того шатком положении…

Листает фотографии на телефоне господина Вана…

Одну за одной…

Одну…

Листает фотографии…

С разными ракурсами…

Позами…

Листает…

Листает, пока все вокруг обсуждают что-то о деньгах, которые требуют для сокрытия столь щекотливой информации.

Листает…

Листает…

И вдруг их с НИМ фигуры, застывшие на автобусной остановке сменяются на…

Мо Жань: — Могу я скинуть себе? На память?

Сменяются на чужое, но тоже явно незапланированное фото.

Фото, на котором без труда узнаются силуэты Цзян Си и господина Вана.

Ван Чуцин: — Пожалуйста, твое право. Я тоже люблю их коллекционировать, могу понять. Если бы не вмешательство в личную жизнь, то было бы даже забавно… Но должен вас предупредить, что, если решите пока не афишировать ваши отношения, вы должны быть крайне осторожны… Сенсацию хотят все…

И естественно, Мо Жань только своими фотографиями не ограничивается, а сбрасывает через Airdrop себе на айфон весь архив.

Весь архив, который Мо Жань решает исследовать позднее.

А вдруг это они установили за тобой слежку? Не думаешь? Почему же ты не имеешь права узнать что-то о них? Почему ты должен отказывать себе в удовольствии? Решает исследовать, но к своему внутреннему разочарованному удовлетворению, исследовав добрую половину, ничего не находит. Да. Много фотографий. Много сделанных исподтишка совместных фотографий Цзян Си и господина Вана… С изредка мелькающим, но все же встречающимся на паре кадров дядей… В разных локациях. В разных образах. Но они все будто бы созданы для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, какой же Цзян Си фотогеничный сволочуга. Даже с закрытыми глазами. Даже щурящийся от солнца. Открывающий перед господином Ваном дверь машины после какого-то благотворительного вечера. Или разговаривающий с кем-то по телефону на уличной веранде дорогого ресторана. Вспоминая свое лицо на продемонстрированных опекуном фотографиях, Мо Жань думает о том, что надо бы попросить пару уроков. Да. Много фотографий, но в них ничего нет. Ничего. Ни намека, на что-то… О чем Мо Жань до этого дня никогда и не думал. Да и сейчас не думает… Не думает всерьез. Только не понимает, почему папарацци так интересуются, с кем проводит время дядин супруг… Хотя Цзян Си тоже одно время частенько крутился на ТВ, выступая в качестве ведущего продюсера различных программ и сериалов, связанных с, как нетрудно догадаться, медициной. Но это условности… Это мелочи… Дай желтой прессе палец, она проглотит локоть и скажет, что так все и было… Да и сам Мо Жань не способен представить господина Вана без сопровождения Цзян Си. Это что-то естественное. Что-то, что никогда не вызывало вопросов или недопониманий. Они же коллеги, да и еще и как-то связаны родственно… Или это Сюэ Чжэнъюн связан… Роли не играет… Мо Жань просто злится… Злится, что у других есть информация о нем… Что другие знают… Знают, и не потому что он захотел об этом рассказать… А потому что так случилось против его воли. Злится… Злится, потому что не хотел разрушать тот хрупкий мир с НИМ. Не хотел, чтобы все так… Когда-то сам желал уничтожить все… Разорвать и растоптать… Кроваво и беспощадно. Сейчас…

Мо Жань: — Если у дяди ко мне будут какие-то вопросы — прекрасно. Мы с Ваньнином официально вместе, считайте уже готовы идти в ЗАГС.

Ван Чуцин: — Зачем в ЗАГС?

Цзян Си: — Ты че несешь? Сюэ Чжэнъюн покусал что ли?

ОН: — Нет. Нет. Нет. Все не так. Он шутит.

Мо Жань: Не шучу я. Если надо…

Ван Чуцин: — О, боже… Цзян Си, сделай-ка мне кофе. Покрепче.

Цзян Си: — Покрепче?

Ван Чуцин: — Совсем крепкий.

После чего Цзян Си просто-напросто приносит бутылку коньяка.

Сейчас… Сейчас он всем своим естеством жаждет собрать воедино даже то, что нельзя склеить. Собрать и сохранить. Спрятать от всех. Чтобы только его. Чтобы только с ним…

Ван Чуцин: — А-Жань! Можно тебя на пару слов? Сюэ Чжэнъюн… Понимающий, но вспыльчивый. Иногда в критической ситуации способен наломать дров. И я очень этого боюсь. Боюсь, что это может обернуться против тебя и твоего молодого человека.

Мо Жань: — И каким образом?..

Ван Чуцин: — Даже если не брать в расчет фотографии… Не мне тебе рассказывать, почему могут возникнуть проблемы… Все ведь началось как обычно, верно? Только честно, прошу тебя. Ты выбрал Юйхэна целью?

Мо Жань: — С НИМ все иначе.

Ван Чуцин: — В каком смысле?

Мо Жань: — Я не могу сказать, потому что сам толком не осознаю… Но… Точно знаю, что хочу быть с НИМ вместе… Знаю, что ОН мне очень нравится. Очень… С НИМ все по-другому… Вы мне не верите?

Ван Чуцин: — Почему же? Напротив. Я прекрасно понимаю твои чувства… И я искренне желаю, чтобы ты был с тем, кто тебе действительно дорог. Хочу, чтобы ты был счастлив. Да и тот факт, что вы вместе уже почти полгода, о многом говорит… Но… Мо Жань… Сюэ Чжэнъюн очень обеспокоен. Очень. Так что этого разговора не избежать. И… Нам придется вернуться к этому всем вместе позднее. Я как раз планировал примерно через пару недель, когда твой дядя вернется, собраться всем вместе, чтобы отпраздновать мой прошедший день рождения… Я обещаю, что подготовлю почву. Решу в вашу пользу вопрос с фотографиями. Сделаю все возможное… И от меня зависящее… Но… Ставить в известность его будешь ты. Ладно?

Мо Жань: — Конечно. Я уже большой мальчик, господин Ван. Могу со всем справиться. Двадцать два годика стукнуло.

Ван Чуцин: — Это тебе так кажется. Иногда и самые самостоятельные «взрослые» люди нуждаются в помощи. Даже если дело касается банальных бытовых вопросов.

Мо Жань: — Кстати о бытовых вопросах… А почему у вас у всех такая реакция на наш возможный брак? Да, я помню, что вы говорили: «Брак для альфы — лишь штамп. Брак для его слабостатусного партнера — множество юридических проблем не только в настоящем, но и в обозримом совместном будущем». Но люди же все равно выходят замуж. Так в чем проблема?

Ван Чуцин: — Для многих, как показывает практика, юридическая сторона вопроса роли не играет до тех пор, пока они сами с ней не столкнутся. Брак в нашей стране для омеги — это серьезное взвешенное решение. Не дави на Юйхэна. И не обижайся. Не принимай его отказы на свой счет. Вам сейчас это не нужно. Вы можете выражать свои чувства друг к другу как угодно иначе. Подарил кольцо — прекрасно, парные татуировки сделаете — отлично, одевайтесь в одном стиле, путешествуйте. Делайте что и когда хотите. А все юридические вопросы обязательно утрясутся. Но со временем. И без штампа в паспорте вы будете любить и наслаждаться друг другом не меньше. Не торопитесь. Не загоняйте себя в рамки раньше положенного. Позвольте себе подышать. В этом нет экстренной необходимости.

Мо Жань: — Чу Ваньнин тоже так говорит. Другими словами, но смысл один в один.

Ван Чуцин: — И правильно. Он, как никто, знает о тонкостях несправедливости нашей законодательной системы по отношению к представителям слабого статуса. Красивая картинка прогрессивного общества будущего — лишь вершина айсберга. Поинтересуйся, он тебе много чего расскажет. Из рабочей практики, личного опыта. Да, постепенно ситуация в нашей стране меняется в лучшую сторону, но… Медленно. Очень медленно. Как бы грустно это ни звучало, но нам до полного статусного равноправия не только на законодательном уровне, но и в умах людей еще очень далеко. К величайшему сожалению. Все, идите отдыхать. Сегодня отличная погода, нечего торчать дома. Обсудите сложившуюся ситуацию между собой, решите, какое развитие событий для вас наиболее благоприятно, а за обедом мы закроем этот вопрос. Кстати, напиши мне или Цзян Си, чем Юйхэна можно было бы порадовать, мы перешлем повару…

Когда-то в прошлом (четырнадцать лет назад — продолжение)

Вы: Как вы? Все хорошо?

Абонент Сюэ Чжэнъюн в сети.

Сюэ Чжэнъюн: У нас все отлично. Идем точно по графику. Ужин съеден. Портфель собран. Скоро буду просить «ваше благородие» отправляться в опочивальню.

Сюэ Чжэнъюн: Птицы тоже уложены баиньки)

Сюэ Чжэнъюн: А чего это ты вдруг решил поинтерсоваться? Что-то случилось? Мне приехать?

Вы: Не утруждайся. Может быть я и сам скоро вернусь.

Сюэ Чжэнъюн: Что он сделал?

Сюэ Чжэнъюн: Чуцин, что?

Сюэ Чжэнъюн: ???

Сюэ Чжэнъюн: Передай ему, что я сейчас уложу сына, приеду и задушу его кальянным шлангом, если он хоть пальцем тебя тронул.

«Боюсь, что такое ему даже понравится…», — проносится в голове, но писать этого Ван Чуцин, естественно, не будет. Вы: Спасибо, но если бы что-то такое произошло, то, думаю, я бы и сам прекрасно справился. Все хорошо. Не надумывай лишнего, я просто решил устроить проверку связи. Укладывай Мэн-эра спать, а обо мне не беспокойся.

Сюэ Чжэнъюн: Ты ему рассказал, да?

Вы: Да. Дописывает и блокирует экран телефона. Блокирует экран и поднимает голову, заслышав звук шагов. Они в прихожей. Он — в распахнутом кашемировом пальто и только-только зашнурованных ботильонах у самого входа на коврике… И Цзян Си — в арочном проеме. Цзян Си в длинном аквамариновом халате с поясом, держащемся на талии буквально на честном слове. Еще немного. Лишний сквозняк — и все пиши пропало. Цзян Си в длинном аквамариновом халате, под которым, Ван Чуцин готов дать голову на отсечение, больше ничего и нет. Под халатом ничего нет, а вот в руках… В одной уже новая вскрытая бутылка австрийского розового вина (почти пустая), а в другой — длинный серебряный мундштук, инкрустированный сапфирами. В другой, которая взлетает вверх, позволяя своему владельцу затянуться крепким сигаретным дымом. Владельцу, в приглушенно-теплом свете прихожей выглядящему подобно вампирам. Бледная, все еще влажная, отбрасывающая блики кожа. Четкие линии скул, кажущиеся еще острее, чем они есть на самом деле. Обескровленные обхватывающие мундштук губы. Расфокусированный стальной взгляд вроде бы на омегу, а вроде бы и сквозь него… Сквозь него даже не на закрытую входную дверь… А куда-то в бесконечность. — Привет, — осторожно здоровается Ван Чуцин, щелкнув для дополнительного привлечения внимания пальцами у собственного виска. — Есть контакт или связь с космосом утеряна? Но до Цзян Си доходит только первая фраза. Медленно, с задержкой, но доходит… Доходит и, после того как он, изящно извернув шею вбок и приподняв подбородок, выпускает струйку дыма в глянцевый натяжной потолок, даже удостаивается хриплым искусственно растянутым во времени и пространстве ответом: — Здоровались уже. Растянутым во времени и пространстве, чтобы не запнуться. Чтобы звучать уверенно. Чтобы язык не предал и не начал заплетаться в самый неподходящий момент. Удостаивается хриплым ответом, который Ван Чуцин без труда парирует: — Почему я не могу сделать это снова? Парирует и… Все… Цзян Си подвисает. Подвисает как человек, у которого потребовали здесь и сейчас решение невыполнимой математической задачи. Цзян Си подвисает, а Ван Чуцин в это время, цокая каблуками по паркету, пересекает прихожую и аккуратно забирает из его руки опасно накренившуюся бутылку. Забирает без особого труда или сопротивления. Забирает и ставит на пол у одной из створок зеркального шкафа. — Сбой в матрице? — спрашивает с мягкой полуулыбкой, смотря на альфу снизу вверх. — Я ненавижу, когда ты пьешь больше положенного, но… Иногда это очень кстати. На альфу, который неожиданно отмирает, со свойственным ему сарказмом повторяя: — Кстати? — В таком состоянии тебя очень просто сбить с мысли. И запутать тоже. И переключить… Цзян Си фыркает: — Поэтому я и напиваюсь только в экстренных случаях. — А вчера? — припоминает Ван Чуцин, вопросительно изламывая брови, — Не ты мне звонил в три часа ночи, спать не давал? — Вчера случай тоже был… Экстренным… — берет паузу, восстанавливая дыхание и ловя равновесие. Ловя равновесие, морщится. Морщится и только потом, выиграв на этот раз бой с гравитацией, продолжает: — Между прочим… — продолжает обиженно-обвинительно, указывая кончиком сигареты Ван Чуцину в лицо. — Я злюсь на тебя. Я… Я так злюсь. — Знаю и предлагаю обсудить это немного позж… — говорит очень спокойно. Говорит сдержанно четко, отводя руку Цзян Си в сторону, чтобы минимизировать возможный ущерб от воспламенения своих бровей и ресниц. Говорит, но его удивительно осознанно, в отличие от всех предыдущих фраз, обрывают на полуслове… Обрывают, как будто в помутненном алкоголем сознании кто-то открыл форточку. Открыл форточку, чтобы охладить голову и разобраться в роящихся по черепной коробке мыслях: — Дай угадаю. Ты знал, что все так и будет? Приехал попрощаться? У вас прикол что ли такой? Вы каждый раз, чтобы мне насолить, будете заводить ребенка? Считаешь, что мне первого не хватило, чтобы понять свое место? Нужно закрепить успех? Недостаточно я, по-вашему, трачу на мозгоправов? — Ечэнь, остановись, — не приказ, нет, — потом будешь жалеть, — просьба… совет. — Остановись, пока не поздно. С вызовом, нарочито небрежно: — А если нет? Что тогда? — Я попрошу еще раз. — А если… — И еще раз… — омега мягко-мягко запахивает совсем уж неприлично начинающий сползать с чужих плеч халат, туже затягивает поясной шнурок. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, что я не переживаю? Цзян Си же этот жест никак не комментирует, лишь снова подносит к губам мундштук, который мешает и без того затрудненной дикции: — Не сравнить. Этот святоша опять отобрал у меня все. Ван Чуцин тяжело вздыхает, отступая на шаг назад: — Я не вещь и не трофей, который можно передавать из рук в руки, теша свое когда-то задетое самолюбие. Я человек, — еще на шаг и еще. — И я сам решаю, где с кем мне быть и что мне делать. Ни Сюэ Чжэнъюн, ни ты, ни кто-либо другой (кроме МОЕГО сына, потому что его мнение для меня на первом месте), не изменит этого. И, почти упираясь спиной во входную дверь, останавливается. Останавливается, накинув на руку оставленную несколько минут назад на тумбочке уже заранее собранную сумочку. Накидывает сумочку и, поворачиваясь лицом к двери, начинает ее открывать. И когда заканчивает… Когда уже готов нажать на ручку, говорит на прощание: — Обещай мне, что поспишь сегодня, ладно? Нам легче разговаривать, когда мы в равном диапазоне трезвости. Так будет лучше, Ечэнь. И для тебя, и для меня. Так… По телу пробегает крупная дрожь. Как током прошибает. Ладонь альфы со всей силы врезается в дверной косяк. Врезается слишком близко от виска Ван Чуцина. Ван Чуцина, который так и замирает. Ни вперед… Ни назад… Ступор… Нет страха… Но есть инстинкты. Инстинкты, воющие внутри подобно пожарным сиренам. Нет страха… Но есть странное неумолимое желание просочиться в прохладный дверной металл. Нет страха, когда ему в лицо рычат, опаляя обонятельные рецепторы невыносимо тяжелым запахом перегара: — Хочешь еще детей? В этом дело? Пожалуйста. Мы можем взять столько детей, сколько твоей душе угодно. Хоть двоих, хоть десятерых. Но нормальных детей… Места на всех хватит… Но чтобы мы были с тобой. Ты и я. Как мы и хотели… Как мы всегда… Как мы и хотели до прошлых блядских выходных, пока он не влез со своей ебаной опекой… Вы же уже наконец-то на развод собирались подавать… Все было нормально… Так почему ты опять выбираешь его? В чем между нами разница? Нет страха… Ван Чуцин только смотрит… Смотрит на поднимающуюся и опускающуюся грудь, как после быстрого бега и будто бы может расслышать биение сердца. Смотрит альфе в темные с широко расширенными зрачками глаза… Смотрит… Смотрит… Наконец произносит. Четко. Произносит, как заготовленную речь на какую-нибудь важную премию: — Я не выбираю его. Это не так. Я объясню тебе все, когда ты будешь готов воспринимать информацию. Но если ты так хочешь услышать ответ на свой последний вопрос именно от меня… Изволь… Я скажу… Раз и навсегда… Тебе я могу доверить свою жизнь, а ему — жизнь МОЕГО сына. Вот тебе и вся разница. Вопросы? Пробивает стоочковый. В самый центр мишени. Пробивает и… И Цзян Си отшатывается, как от удара. Отшатывается, резко уходя в сторону… Отшатывается и… В себя Ван Чуцин приходит уже возле лифта. Приходит в себя и, стукнув по кнопке вызова, достает телефон. Достает телефон, разблокирует… С экрана на него смотрят все те же последние прочитанные сообщения:

Сюэ Чжэнъюн: Ты ему рассказал, да?

Вы: Да. Смотрят… Смотрят… Кажется еще немного и отпечатаются на сетчатке глаза… Еще немного… Еще… С неприятным вызывающим нервный тик писком открываются двери лифта… Лифта, откуда льется ненавязчивая контрастно тихая мелодия… Льется… Льется… Льется из лифта, в который Ван Чуцин в этот день так и не заходит…

29 июня (продолжение)

Звонок в дверь раздается слишком внезапно. Так же внезапно, как невыключенный будильник в выходной день. Будильник, разбивающий эйфорию заслуженного глубокого и безмятежного сна на мелкие осколки. Они только сели обедать. Только-только сели. Еще даже не успели притронуться к еде… Как дверной звонок разрушает своей трелью хрупкость момента. Разрушает, и Чу Ваньнин встревоженно вскидывает голову, опасливо поежившись. Еще и внезапных гостей не хватало… И, как видно по сосредоточенным лицам всех присутствующих, никто из них тоже не в курсе, кто это может быть. — А-Жань, не встретишь? — осторожно спрашивает с легкой полуулыбкой господин Ван, обращаясь к все еще оставшемуся на ногах альфе. Альфе, который как раз в этот момент уже собирался опуститься на стул после того как принес Чу Ваньнину, сопротивляющемуся столь чрезмерной заботе, плед — укрыть босые ноги. Альфе, который согласно кивает. Согласно кивает и, стоит ему только скрыться из виду… — У нас сегодня день открытых дверей, Чуцин? — …как господин Цзян, используя руку на манер постамента для собственного точеного подбородка, иронично интересуется у занимающего место напротив омеги. — Делаем ставки, кто на этот раз? — У тебя много вариантов? — Чу Ваньнина искренне удивляет, как так спокойно господин Ван способен выдержать прямой острый, как сталь, взгляд из-под янтарных линз. — У меня всего два. Способен выдержать и даже не отвести глаз. Способен выдержать, не моргая ровно столько, сколько требуется. Способен выдержать, еще и между делом рукой небрежно откинуть назад упавшие на левое плечо пряди густых волос. Откинуть, открыв обзор на ярко выраженный на светлой коже шрам. Шрам, в точности повторяющий контур отпечатанного на шее укуса. Шрам — метка. Метка глубокая. Метка, на которую, в отличие от Чу Ваньнина, господин Цзян не обращает никакого внимания: — В моих интересах предположить, что это первый. Готов поставить всю свою… Но что господин Цзян собирался поставить на кон, узнать не удается… Не удается, потому что из коридора прихожей первого этажа раздается: — Вот так сюрприз! Этот достопочтенный соизволил явиться в отчий дом? Чем обязаны? Кланяться при входе надо или так пустите? Раздается и… И пару минут ничего не происходит… Не происходит, будто замирает… Тишина… Немая сцена… Ничего не происходит, а потом… А потом господин Цзян оживает… Оживает, не меняясь в лице, также неотрывно как и все это время смотря на господина Вана, одними губами очень отчетливо и даже в профиль различимо произносит: — Блядь… — и, чуть погодя, добавляет уже вслух, словно только вспомнил что-то невероятно важное. — Схожу-ка я за вином. К рыбе белое будет как нельзя кстати. Добавляет, но осекается. Осекается, потому что из глубины дома уже значительно ближе доносится на повышенных тонах вопросительно-гневное: — Псина, а че так воняет кальяном? — после небольшой паузы, скорее всего, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, уже значительно громче. — Не говори мне… Только не говори мне, что ЭТОТ НАПЫЩЕННЫЙ ХУЙ тоже здесь?!