Случайные жертвы стихийных порывов

Когда-то в прошлом

(восемнадцать лет назад)

Тонкие зеленые листочки поллии едва-едва колышутся под порывом летнего ночного ветра из открытого окна. Едва-едва колышутся, но недолго… Недолго, потому что Ван Чуцин останавливает их движение пальцами. Останавливает пальцами одной руки, а второй, удерживающей кисть, продолжает смешивать на палитре оттенки для получения такого необходимого сейчас цвета маренго. Рисование всегда его успокаивает. Всегда служит лучшим способом пережить полученный во время трудовых будней стресс. Он рисует, а Сюэ Чжэнъюн с Цзян Си полулежат на разложенном диване с миской попкорна. Полулежат и смотрят какую-то первую попавшуюся на телеканале для слабостатусных домохозяев мелодраму. Причем смотрят не с начала и постоянно задаются вопросом: «Кто есть, блядь, кто, и зачем они все наматывают сопли на кулак?» (конец цитаты) — но продолжают наблюдать за происходящим на экране. Продолжают наблюдать за происходящим на экране, потому что «интересно же, чем дело-то в итоге кончится». Продолжают наблюдать, периодически — как, например, сейчас — перекидываясь диалогами уровня: — Какая же хуета… — Солидарен. Переключим? — Оставь, вдруг там что-то еще хуже будет… Услышав это краем уха, Ван Чуцин улыбается своим мыслям. Улыбается легко-легко. Улыбается уголками губ. Улыбается и только хочет поставить на холсте росчерк тоненькой кисточкой для придания объема и глубины тени. Только хочет, уже заносит расслабленную кисть… Как его отвлекают звонким детским голоском: — Папуль! Отвлекают, быстро-быстро семеня по полу сандаликами. Сандаликами с мерцающими цветными огоньками высокими подошвами. — Папуль, нам нужно серьезно поговорить! Сюэ Мэн явно чем-то озабочен. Насколько может быть озабочен почти пятилетний ребенок, сжимающий в пальчиках большую плюшевую игрушку, точную копию покемона Пикачу из известного японского мультфильма. Сюэ Мэн явно чем-то озабочен, и Ван Чуцин, бросив кисточку в стакан с подкрашенной проточной водой, опускается на корточки. Опускается на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном. Чтобы быть как можно ближе. Чтобы осторожно обеспокоенно спросить: — Ты почему еще не спишь, милый? Что-то случилось? Что-то болит? Сюэ Мэн отрицательно мотает головой. Мотает, и маленький коротенький хвостик, завязанный тонкой кислотно-желтой резиночкой на затылке, смешно колышется из стороны в сторону: — Нет. Пап… Нет… Мнется. Открывает и закрывает рот, словно пойманная в синтетический сачок рыбка в зоомагазине. Теребит в детских пальчиках кашемировый шарфик «Dior», затянутый на шее мягкой игрушки. Кашемировый шарфик, который Сюэ Мэн несколько дней назад под предлогом«моему другу очень холодно, он может заболеть»утащил из гардероба Ван Чуцина. Теребит кашемировый шарфик и чуть ли не с ноги на ногу переступает от закипающего внутри эмоционального перевозбуждения. Мнется. Не знает, как сформулировать крутящиеся на языке слова. Но вдруг… Вдруг в самый неожиданный момент, когда Ван Чуцин уже хочет переспросить… Уточнить… Помочь… В самый неожиданный момент Сюэ Мэн выпаливает на одном дыхании. Выпаливает громко, четко, проговаривая каждый звук с особым нескрываемым старанием. Радости логопеда не было бы предела. Выпаливает так, чтобы заглушить собственным голосом даже работающий телевизор: — Пап, роди мне братика. Я очень хочу братика. Выпаливает… И, судя по раздавшимся аккурат после этой фразы звукам удушающего кашля со стороны дивана… Кажется, у Цзян Си от неожиданности йогуртово-фруктовый смузи, выбранный в качестве напитка, попадает не в то горло.

***

Настоящее

29 июня (продолжение)

Мо Жань обожает это… — Псина, а че так воняет кальяном? Не говори мне… Только не говори мне, что ЭТОТ НАПЫЩЕННЫЙ ХУЙ тоже здесь?! Сука почему все так невовремя… — Стой-ка, стой-ка! Это что еще такое у тебя на шее? О, Асмодей! Это что, засос? Сюэ Мэээн! Праздник в доме! Несите шампанское… — Если ты не перестанешь гавкать, праздник сегодня будет только один — твои похороны! Обожает их шутливые перепалки. Обожает, даже несмотря на то что сейчас они вынуждены разговаривать громким шепотом. Вынуждены, ведь темы их разговора далеко не для чужих ушей. — Ладно-ладно. Как это было? Рассказывай. Я умираю от нетерпения. — Ничего не было! — А… Вижу-вижу… Что-то пошло не так, да? Но ты не переживай. Первый раз редко когда заканчивается фейерверком и фанфарами. Однако нельзя игнорировать собственные неудачи. Нужно проработать ошибки. Скажи мне, как на духу, юный теперь уже не девственный падаван, с навигацией все было хорошо? Нашел куда руки девать, как вставлять? Или тебе экскурсию провели? Презервативами пользовался? Знаешь, что это такое? — Мне-то зачем ими пользоваться?.. В смысле ничего не было, ясно? Ничегошеньки. Не все трахаются как кролики по углам. Удивляюсь, как от тебя еще кто-нибудь не залетел. Мо Жань обожает… Ведь это что-то такое родное. — Может и залетел… — Что? — Что? Да брось, павлинчик, не стесняйся. Секс это прекрасно. Ты ведь, представь себе только, получился от соития… — Заткнись! — … Двух любящих, бьющихся в унисон сердец. Твои родители тоже занимаются сексом, мой хороший. В этом ничего плохого нет. Полезно, кардио, считай. Да и им пора бы еще над одним подумать. Самое время. Мы-то уже взрослые, а здоровье еще ого-го))) Хочешь братика, братишка? — Меня сейчас вырвет прямо на тебя, клянусь. У меня жуткое похмелье, дебил… Что-то близкое. Что-то, что одновременно и забавляет, но и держит в тонусе. — Я так рад за тебя. Так рад. Мой братик наконец-то стал настоящим альфой. А кольцо где? — Какое кольцо? — Обручальное. Секс же только после заключения брака, нет? Сюэ Мэн, ты что наделал? А как же первый и единственный? Как же до свадьбы ни-ни… — Мо Жань, я тебя сейчас покусаю. — Кусаться нужно было вчера. Но лишь в том случае, если твоя пассия этого желала, естественно. Что-то, что становится еще лучше, если его названный брат находится явно не в духе. Становится гораздо веселее. Мо Жань временами скучает по этому. Скучает и при любом удобном случае просто не может не воспользоваться ситуацией. Не воспользоваться — упустить. Упустить шанс на долгие недели, а, вполне возможно, — и месяцы вперед. Сейчас все иначе. Сейчас все совсем не так, как было раньше. У каждого из них своя жизнь. Свой круг общения. И Мо Жань иногда думает о том, как было бы хорошо вернуться на несколько лет назад… На несколько лет назад, когда их, казалось бы, на тот момент нерушимая дружная команда из пяти альф и двух омег еще существовала. Была на самом пике. Расцветала всеми красками радуги и благоухала спиртовыми нотками чаще всего дешевого, но тогда, казалось, такого вкусного алкоголя. Сейчас же… От того, что было, остались лишь смутные отголоски в виде совместных посиделок с Наньгун Сы и Е Ванси, да и вот редких игровых словесных баталий с нахохлившимся Сюэ Мэном. Сюэ Мэном, который уже порядком подустал, так как изначально, судя по взлохмаченным волосам и неопрятному внешнему виду, не был настроен на подобную встречу. Не был настроен ни на что, кроме теплого душа и желания залезть под бочок к Господину Вану с добротной порцией жалоб на жизнь. Не был настроен, и в сердцах выдыхает то, что, скорее всего, долгое время крутилось на его сварливом язычке: — Какой же ты придурок, Мо Жань, а? Где ты был все эти месяцы? Почему в твоей квартире теперь живет Мэй Ханьсюэ? Я волновался, ебать тебя в ро… — но не договаривает, мгновенно меняясь в лице. — Цзян Си?.. И вправду Цзян Си собственной персоной. Цзян Си, вальяжно шествующий к ним навстречу из коридора. Цзян Си, довольно громко возвещающий скорее для оставшихся в столовой Чу Ваньнина и Господана Вана, чем для присутствующих: — Как-то вы долго, молодые люди. Обед уже на столе. И лишь после, понизив голос, обращающийся уже напрямую к Сюэ Мэну: — Спасибо, конечно, за предложение. Я польщен, — морщится, будто бы почувствовав, что от новоприбывшего в дом альфы дурно пахнет. — Но думаю, тебе стоит подыскать кого-то своего уровня. — Я!.. Если бы люди в качестве «быков» выступали на корридах, то перед Сюэ Мэном для того, чтобы он пришел в полную боевую готовность, не надо было бы размахивать красной тряпкой… Достаточно было бы просто показать фотографию Цзян Си. Эффект был бы незамедлительным. Молниеносным. А если бы была возможность привести альфу лично… Победитель уже был бы определен до начала представления. — Я!.. — еще немного и Сюэ Мэн закипит, как электрический чайник. — Я так и знал! Еще немного, и из раздувающихся от гнева ноздрей начнет валить пар: — Так и, сука, знал! Я же предупреждал, что еще хоть раз!.. Он шипит. Шипит со вкусом. Зло. Шипит, словно охраняющий свою территорию распушивший перья буйный гусь. Гусь, который вот-вот начнет с остервенением бить крыльями, отгоняя чужаков. Но, как ни странно, конкретно этому «чужаку» все равно. Кристально похуй. Он будто бы и не замечая явной агрессии оппонента, делает шаг вперед. Почти вплотную. Делает шаг вперед, внимательно-прохладно смотря в мечущие молнии глаза Сюэ Мэна. Смотря сверху-вниз, чем, кажется, раздражает еще больше. Смотря сверху-вниз и сдержанно-тягуче, как-то покровительственно даже, осаживает. Осаживает голосом, но будто бы деланно жеманно щелкает по носу: — Воздух не трать, сохрани, он тебе понадобится для светских бесед. Сюэ Мэн вопросительно выгибает бровь и, не разрывая зрительного контакта, значительно спокойнее, но не менее вызывающе спрашивает: — С каких херов мне с тобой задушевные разговоры вести? Спрашивает и заметно напрягается. Напрягается, когда Цзян Си вдруг ни с того ни с сего берется с двух сторон длинными пальцами за стояче-отложной воротник его мятого темно-синего поло. Берется, аккуратно приподнимая ткань. Приподнимая ткань, говорит, как человек чем-то сильно увлеченный, но вынужденный продолжать диалог, потому что того требует ситуация: — Не волнуйся ты так… Приподнимая ткань и застегивая верхнюю пуговицу под самое горло. Застегивая под самое горло, ведь судя по всему последствия бурной ночи не прошли мимо и его спрятавшихся за янтарными линзами цепких глаз: — Эта участь нас с тобой миновала… Застегивая и небрежно быстро расправляя помятый воротник стоечку, то ли пытаясь привести его в божеский вид, то ли стряхивая невидимую пыль, продолжает: — Все дело в том, что сегодня здесь присутствует особый гость. Продолжает, а после придирчиво сощурившись, оценивает результат собственных трудов, чуть отклонив корпус назад. Оценивает, в то время как Сюэ Мэн, все еще находящийся в легком ахуе от произошедшего, видимо, не придумывает ничего лучше, чем грубовато-саркастично уточнить: — Что еще за «гость»? — Это ты узнаешь лично, а пока… Мо Жань, — вдруг обращается к альфе Цзян Си и приглашающим жестом указывает на дверь, ведущую в коридор. —если ты позволишь… Обращается… Приглашающим жестом указывает на дверь… И только после его слов Мо Жань вспоминает, что просто стоял все это время в одной и той же позе по левую руку от Сюэ Мэна и в качестве немого зрителя наблюдал за разворачивающейся прямо перед ним сценой. Только сейчас отмирает. Только сейчас отмирает и, согласно кивнув, решает удовлетворить чужую просьбу. Решает удовлетворить просьбу… Но просто не может сам себе отказать в удовольствии погреть уши. Просто не может, поэтому как бы невзначай задерживается аккурат за дверью. Буквально в нескольких шагах. Задерживается так, чтобы его не было видно, но ему-то самому было слышно все. Задерживается, присаживаясь на корточки. Присаживаясь на корточки и на всякий случай делая вид, что остановился завязать шнурок. Шнурок на штанине спортивных брюк, который «ай-ай-ай, как не вовремя» умудрился развязаться. Задерживается и через несколько секунд наконец слышит… Слышит фразу, поражающий в мозгу гораздо больше вопросов чем ответов… Цзян Си: — Когда ты уже запомнишь… Наши отношения — это только наши с тобой отношения. И с ними мы разбираемся только наедине. Фразу, слишком быстро влетающую в сознание и так же скоро пустившую в мозг порождающие сомнения корни… Слышит и думает о том, что все кажется не тем, чем является на самом деле… Думает, что, похоже, понял, почему за последние несколько лет с момента совершеннолетия Сюэ Мэна Цзян Си из личного рейтинга брата «терпимо, иногда даже нормально» за довольно короткий срок перекочевал в ранг «бесит, как же бесит». Думает, что, похоже, раскрыл загадку, над которой мысленно бился уже довольно давно… Думает… И в его голове картина наконец потихонечку, по кусочкам начинает собираться воедино… Сюэ Мэн: — Если ты думаешь, что можешь делать, что хочешь, потому что тебе удалось запудрить мозги моим родителям… Моему папе… Ты ошибаешься. Ой, как ошибаешься. Я-то знаю… Знаю, обманчиво слащавая внешность не отменяет твоей гнилой натуры. Цзян Си: — Повторяешься. Придумай что-нибудь новенькое. А то скучно даже. Как завершишь мыслительный процесс, запишись ко мне на аудиенцию. Через пару месяцев может быть переговорим, если у меня будет время. Сюэ Мэн: — На аудиенцию? Серьезно? Мы в прошлом веке? А мне петуха посылать с запросом? Голубя? Попугая? Или в твоем почтенном возрасте уже знают о существовании электронной почты? Цзян Си: — Лучше личного менеджера. Или для тебя в столь юном возрасте подобное еще недоступная роскошь? Сюэ Мэн: — У меня есть!.. У меня!.. Да ты!.. Цзян Си: — Но лучше позвони своему папочке, чтобы он мне все передал. Так быстрее. В таком случае я даже сделаю исключение и выделю для тебя время пораньше. И… Прими-ка антигистаминное, кажется, у тебя на что-то началась аллергическая реакция. Иначе я просто не знаю, почему твои щеки так резко покраснели. Сюэ Мэн: — У меня аллергическая реакция только на тебя и твои ебанные духи, хмырь смердячий. Да перестань ты трогать меня руками! Цзян Си: — Стой спокойно. Не моя вина, что ты выглядишь так, будто только что выполз из публичного дома. Боюсь представить, в какой помойке ты ночевал. Сюэ Мэн: — Тебе какое дело, где я ночую? Или завидно, что эту ночь я провел не один? Тоже захотелось на старости лет тепла и ласки? Цзян Си: — Зависть мне не свойственна. Уж по таким пустякам и подавно. От непроверенных «тепла и ласки» знаешь, какие проблемы бывают? Закачаешься. Прибежишь ведь потом к нам с Чуцином с вопросом, почему у тебя вдруг ни с того ни с сего выскочила какая-то неведомая сыпь. Сюэ Мэн: — Если у меня будут проблемы, особенно столь интимного характера, к тебе я точно не приду. Цзян Си: — Ох, как же я буду счастлив, если ты избавишь меня от этого зрелища. Ты себе не представляешь, как сильно. Все. Хоть на человека стал похож. Сюэ Мэн: — Да пошел ты…

***

Когда-то в прошлом

(восемь лет назад)

Сюэ Мэн слышит крики. Крики, все быстрее, с каждой новой секундой, сливающиеся в громкий монотонный гул.

Сюэ Чжэнъюн: — Он хотел покончить с собой, Чуцин! Это уже не шутки!

Ван Чуцин: — Это не так… Тебя там не было. Ты не говорил с ним. Ты не знаешь…

Сюэ Чжэнъюн: — Ты меня обвиняешь в том, что меня там не было? Что я забирал НАШЕГО сына со спортивных сборов?!

Ван Чуцин: — Я ни в чем не хочу тебя обвинять. Я просто пытаюсь тебе объяснить, что все не то, чем кажется…

Сюэ Чжэнъюн: — Я уже не верю ни единому его слову. Он болен, Чуцин. Ты станешь верить наркоману? Думаю, нет… Здесь то же самое! Пусть его кладут в психиатрическое. Врачи уж точно лучше нас знают, что в таком случае делать.

Он слышит крики. Крики родителей… Крики, совершенно им не свойственные. Крики надрывные. Крики, которых до этого момента никогда не было в их доме. Были мелкие бытовые ссоры. Были разногласия. Но никак не было повышенных тонов… Не было такой тяжелой гнетущей атмосферы… Сюэ Мэн сидит на подоконнике. Сидит на подоконнике лестницы между первым и вторым этажом. Сидит, задвинув штору так, чтобы с внешней стороны его не было видно. Сидит в темноте. В темноте, нарушаемой лишь струящимся сквозь стекло светом горящих фонариков во дворе их загородного дома. Сидит, припав затылком к стене. Припав изнеможденно. Припав и устремив невидящий взгляд на причудливый узор горшочка кашпо, висящего над головой.

Ван Чуцин: — Да послушай ты меня, это не суицид! Он сам испугался! Он не хотел… Тем более… Я обещал ему. Я обещал ему, что мы в ближайшее время заберем его. Ему «там» страшно одному. Он ненавидит больницы… Он умолял меня вернуть его домой…

Сюэ Чжэнъюн: — Домой? А он считает это место домом? Даже если все, что ты говоришь, чистая правда и это не попытка уйти из жизни… Ему здесь плохо, Чуцин! Ты не видишь? Ему все хуже и хуже!..

Вдруг… Вдруг в мутном мареве оконного стекла отражается яркий свет. Яркий свет, слепящий. Яркий свет, все приближающийся и приближающийся. Яркий свет… А за ним взвизг петель штор. Взвизг петель штор, отодвинутых в сторону. Взвизг… И, наконец, фонарик телефона уже напрямую бьет в глаза. Бьет, и Сюэ Мэн щурится. Щурится, смежая веки. Щурится, интуитивно догадываясь, кто именно обнаружил его логово. Интуитивно, потому что дома их сегодня осталось всего четверо, и методом нехитрых вычислений можно достаточно просто сделать необходимые выводы. Можно… И даже никаких подтверждений не нужно. Это Цзян Си.

Сюэ Мэн кричит:

— Скажите, что он не умер! Скажите!

Кричит.

Его трясет.

По щекам бесконтрольно текут слезы:

— Я убью его, если с ним что-то случится! Я убью его, если он умрет! Я убью его!

Его обнимают со спины.

Обнимают, сжимая с силой.

Сжимая, лишая возможности в порыве истерики размахивать руками.

Обнимают, тем самым обездвиживая.

Обнимают и четко, довольно громко произносят в волосы:

— Никто не умрет. Никто не умрет, успокойся. Успокойся ты. Успокойся. Не вырывайся. Сюэ Мэн, успокойся.

Но он не может…

Уже нет.

— Я знал! Я знал, что он «это» делает! Я не сказал… Это все я виноват! Я… Это все я…

Он не может, поэтому когда затылка касается:

— Все. Успокаивайся. Дыши через нос. Дыши. Ты не виноват. Не виноват. Слышишь меня?

Он начинает рыдать пуще прежнего.

Начинает рыдать пуще прежнего, не глядя разворачиваясь в чужих руках.

Разворачиваясь и утыкаясь носом в грудь.

Со всего размаху.

Так, что больно.

Так, что искры из, кажется, уже вытекающих вместе со слезами глаз.

Так, что еще чуть сильнее — и можно было бы сломать.

Так, что не остается больше сомнений в реальности происходящего…

Да, это Цзян Си. Цзян Си, выключающий свет фонарика на телефоне. Цзян Си… Но без криво приклеенного к лицу выражения презрения ко всему сущему. Цзян Си какой-то помятый что ли. Излишне бледный, с глубоко залегающими тенями усталости. Тенями в сумраке ночи, кажущимися настоящими провалами в обескровленной коже. Тенями, которые слишком уж сильно придают альфе возраста. Придают, словно бы Цзян Си с их последней встречи, буквально за неделю, постарел на несколько лет. Цзян Си, склоняющий голову вбок и через пару долгих мгновений, облизав тяжелым взглядом силуэт Сюэ Мэна, если не полностью, то точно частично, все же снисходящий до приветствия: — Ну здравствуй. — Виделись, — говорить сложно, говорить вызывающе-борзо еще сложнее. Практически невозможно. Жалкая попытка. Попытка, не увенчивающаяся успехом. Попытка… И Цзян Си в ответ вздыхает. Тяжело. Измучено. Вздыхает, привалившись спиной к высокому подоконнику. Привалившись и скрестив руки на груди. Скрестив руки на груди и, по привычке скорее, чем специально, приподняв соединенные указательный и средний пальцы левой. Приподняв, будто бы вот-вот вальяжно медленно поднесет их к губам и закурит фантомную сигарету. Вздыхает и, чуть погодя, произносит то, что Сюэ Мэн ожидал от него услышать в последнюю очередь: — Ты здесь вообще не при чем. Не бери на себя слишком много, так можно сойти с ума. Сюэ Мэн, который в первую секунду даже не понимает. Не понимает, а потом, притянув правую ногу к груди, бурчит себе в колено: — Легко говорить. Бурчит себе в колено и краем глаза замечает торчащие из переднего кармана брюк альфы ключи. Ключи от очередной расфуфыренный дорогущей тачки. Ключи, может быть, новые, а брелок на них — нет. Брелок с маленьким совенком в съехавшей на бок кафедратке. Брелок, на памяти Сюэ Мэна, уже несколько лет перекочевывающий с одной металлической связки на другую. На памяти Сюэ Мэна, вопрошающего как-то слишком жалостливо: — Ты что, уезжаешь? Чрезмерно. Вопрошающего и понимающего это слишком поздно… Слишком поздно, когда Цзян Си тоже не может не обратить на это внимания. Не может, поэтому, дернув уголком губ, умело интонационно танцуя на грани заинтересованности и сарказма осведомляется: — А ты хочешь, чтобы я остался? — Еще чего, — тихо парирует Сюэ Мэн себе под нос. Парирует и отворачивается. Отворачивается так резко, что щелкает что-то в шее. Щелкает и отдается быстро проходящей ноющей болью. Отворачивается к оконному стеклу. Отворачивается к оконному стеклу, по которому, оказывается, уже вовсю бегут струйки редких капель дождя. Редких капель дождя, на которых подросток на время и концентрируется. Концентрируется до тех пор, пока его слуха не достигает: — Пока не уезжаю, но кому-то же в свое время надо будет развести твоих родителей по углам. Твоих родителей. Бьет наотмашь. Бьет сильно. В самое сердце. Сердце, которое, кажется, пропускает удар. Сердце пропускает удар, и Сюэ Мэн тяжело прикрывает глаза. Прикрывает глаза, потому что чувствует, что еще немного — и он не выдержит. Не выдержит и… Не выдержит и позорно расплачется. Снова… Расплачется, как несколько минут назад. Расплачется, хоть соленые дорожки на щеках еще не успели высохнуть. Сюэ Мэн тяжело прикрывает глаза, сглатывая подступающий к горлу ком. Сглатывая и хрипло озвучивая то очевидное, что режет по живому: — Они так ругаются. Они так кричали… «Да и продолжают…» — подсказывает подсознание. Подсказывает, чем делает еще хуже. Подсказывает и, если бы не чужой голос, так кстати нарушивший гул родительских криков, отдающихся от перекрытий, влага бы уже предательски скользнула по скуле. Если бы не чужой голос… Голос спокойный. С прохладными, постепенно приводящими в чувства нотками. Голос, сохраняющий самообладание. Голос, который ему сейчас было жизненно необходимо услышать. Голос, дающий надежду, что все вернется на круги своя: — Они перенервничали, — Цзян Си с тихим хрустом разминает, по всей видимости, затекший плечевой сустав. — Просто устали, вот и все. Не каждый день у людей подобное в семьях происходит. А стресс накапливается и ищет выход. Твои родители все-таки не роботы, запрограммированные на извечно хорошее настроение. Хотя согласен, иногда такое впечатление может сложиться. Им нужно остыть. Пара дней — и все будет как раньше. Дай им время. — Почему они просто не могли… — Голос подводит, срывается. — Почему они просто не могли завести своего ребенка? Как все. Почему им надо было обязательно… Сюэ Мэн говорит это в сердцах. Не серьезно. Говорит от обиды. Говорит, потому что чувствует внутри тотальную слабость и всепоглощающую пустоту. Чувствует, что, если не продолжит диалог, — сойдет с ума. Сойдет с ума, снедаемый собственной беспомощностью. Сойдет с ума, потому что больше не может концентрироваться на голосах родителей. Потому что не хочет видеть их такими… Слышать… Цзян Си между тем, выдержав некоторую паузу, уже в который раз игнорируя приличия, отвечает вопросом на вопрос: — А ты правда думаешь, что с «обычным» ребенком было бы проще? Там были бы совершенно другие проблемы, и уверен, они бы тебе гораздо меньше понравились. — Это еще почему? — хлюпает носом Сюэ Мэн, понимая, что если он не наступит на горло своей песне и не сделает этого, скоро совсем не сможет дышать. — Потому что «обычный» ребенок еще не гарант, что он будет полностью здоров, — перед лицом подростка появляется одноразовый платок. Одноразовый платок, который тот с готовностью принимает, решая незамедлительно воспользоваться. — Ты же представляешь себе идеальную картину? Что маленький ребенок — это что-то прекрасное, что-то очень милое? Но милый он… — Цзян Си терпеливо дает Сюэ Мэну высморкаться, скорее всего с большим трудом удержавшись, чтобы не поморщиться, и продолжает ровно с того же самого места, где и закончил, — в первые несколько дней, когда его принесли из роддома. А потом начинаются суровые будни. Слезы, сопли, то, что даже произносить не хочется, бессонной ночи, крики, болезни. Это, если мы не берем в расчет, что у ребенка могут быть патологии развития. И упускаем из вида момент возможных проблем, связанных со здоровьем омеги, вынашивающим плод. Сюэ Мэн настороженно косится на него исподлобья: — У папы могут возникнуть осложнения во время беременности? Цзян Си не из тех, кто обычно сглаживает углы: — Конечно. Никто не застрахован. Иначе у нас бы не было столько работы и платежеспособных клиентов, — четко и в лоб. — Это, конечно, моя тема. Могу тебе целую лекцию организовать. Но лучше не спрашивай. А то потом спать не сможешь. Промолчу для твоего же блага и душевного спокойствия. Морщится в ответ на какие-то только ему одному доступные мысли и нехотя добавляет: — Я это очень не люблю, обычно Чуцин у нас толкает все «мудрые воодушевляющие речи», но, видимо, сегодня мне выпала эта честь… Нехотя добавляет и после глубокого немного отдающего раздражением вдоха все же решает продолжить: — Идеальные люди… Вымирающий вид. Не смотри на меня так удивленно, я исключение. Мо Жань же… Обычный человек, и он не хуже других. Он сам мучается от того, что делает… От того, что не может понять, что с ним происходит. Мучается и не знает, куда излить накапливающуюся боль. А потом сам же и страдает от последствий. Ему нужна наша поддержка. Ну и медицинская помощь, куда ж без этого. Так что… Не вини его. А себя уж тем более. Про родителей даже и не говорю, им сейчас как никогда тяжело. Со всех сторон, как ни посмотри. Никто из нас никогда не узнает, как правильно поступать в той или иной ситуации… Тем более, если мы сталкиваемся с чем бы то ни было впервые. В сложившемся же у нас случае крайне сложно найти благоприятный исход событий. Но, думаю, возможно… И вдруг… Вдруг цокает языком. Цокает языком, словно бы внезапно почувствовал резкую боль. Цокает, и Сюэ Мэн даже хочет спросить, что случилось. Уже открывает было рот, как Цзян Си сам отвечает на незаданный вопрос: — Аж зубы свело, — картинно касается пальцами нижней челюсти. — Похоже, надо произносить меньше очевидных вещей… — Но вышло хорошо, — делает комплимент подросток, сглотнув желание ткнуть «шутника» в бок за такие приколы. — Я прочувствовал. Недоверию Цзян Си нет предела: — Правда? — На пятерочку… — Сюэ Мэн выдерживает драматическую паузу, — по стобальной шкале. До папы как до луны. И с ним не спорят. Не спорят, а наоборот с еле трогающей губы умиротворенной улыбкой подтверждают сказанное. Подтверждают сказанное, прямо смотря подростку в глаза: — Твой папа во всем лучше меня. Так что это даже не задевает. Более того, я с тобой полностью солидаре… Но Цзян Си не успевает заканчить. Ему не позволяют. Не успевает, потому что снизу доносится раскатистый голос отца. Голос отца, заглушающий собой все вокруг…

Сюэ Чжэнъюн: — …значит, ТЫ не справляешься!

Доносится голос отца… И глаза Цзян Си стекленеют. Одномоментно. Будто внутри головы альфы случайно переключили тумблер. Переключили, сбивая все настройки, отвечающие за эмоциональный диапазон. Отвечающие за отражающуюся во взгляде живость…

Сюэ Чжэнъюн: Значит ТЫ делаешь недостаточно! Где ты был сегодня? Где? Вино хлестал?

Глаза Цзян Си стекленеют… И одна единственная слеза… Слеза, лишь на секунду задержавшаяся в густоте длинных нижних ресниц, чертит перламутровую линию по его скуле. Чертит вниз, бликуя в мутном фонарном свете, подобно каплям дождя на оконном стекле. Чертит, и Цзян Си, будто бы сам не понимая, откуда она взялась, влипает в мокрую дорожку подушечками пальцев. Влипает, чтобы, видимо, удостовериться, что ему не показалось. Влипает, размазывает влагу по бледной коже… Размазывает, и только тогда в его замершем на одной точке целлофановом взгляде загорается осознание. Осознание и больше ничего. Совсем. Как одиночный всполох. Как вспышка фотоаппарата, отразившаяся в затянутой тиной водной глади. В его взгляде загорается осознание… Осознание, тянущее за собой привычно колкое, саркастично-фамильярное, но одновременно с этим отдающее какой-то неприкрытой грустью: — Прости, малыш. Но, кажется, мне пора. Становиться соучастником убийства моего многоуважаемого друга мне сегодня не очень улыбается… Настроение не то. И, не сказав больше ни слова, Цзян Си уходит. Уходит, стремительно развернувшись на каблуках. Уходит в темноту лестничного пролета… Уходит, даже не включив на телефоне свет. Уходит… А Сюэ Мэн… Сюэ Мэн, все еще находящийся в шоке… В полном, нет, тотальном непонимании, что только что произошло, остается один… Снова… Остается один… Вслушиваясь в голоса родителей и мерный шелест бьющих в стекло капель дождя. Остается один…

Ван Чуцин: — Недостаточно? Да-да, ты прав. Недостаточно… Как часто мне это говорили…

Сюэ Чжэнъюн: — Чуцин, я… Я перегнул. Я не так выразился. Черт! Послушай…

И первый раз в жизни… Первый раз в жизни хочет броситься следом за удаляющейся вниз по лестнице спиной Цзян Си… Броситься следом и, может быть, нечаянно оступившись впотьмах, переломать себе все кости… Броситься следом и попросить его не уходить. Броситься следом, чтобы задержать рядом с собой. Чтобы больше не чувствовать все плотнее сжимающиеся на горле пальцы одиночества. Чтобы было с кем разделить свою боль…

Ван Чуцин: — Нет уж! С этого момента слушать будешь ты. Я и без тебя знаю, что безумно виноват. Знаю и корю себя в этом не меньше твоего. Знаю, что переоценил свои силы. Знаю, что я плох во всем, за что бы ни взялся. Не состоялся как руководитель. Знаю, что я отвратительный муж. Знаю, что худший в мире истинный. Знаю, что…

Сюэ Чжэнъюн: — Это все неправда… Чуцин… Ты же… Послушай…

Ван Чуцин: — …Что я ужасный родитель для обоих моих детей. Для одного — потому что я никогда, как бы я из кожи вон не лез, чтобы ему помочь, облегчить его состояние, не стану другом… Не стану, потому что даже не могу перестать быть врагом. Для другого — потому что не могу уделять ему столько времени и давать столько любви, сколько ему необходимо. Сколько он заслуживает. Пытаюсь, но этого все равно мало. Ничтожно мало. Думаешь, я этого не вижу? Думаешь, я слепой? Но что мне дает это знание? Чем оно помогает? Решает проблемы? Нет. Придает мне сил? Тоже нет. Оно только медленно и верно убивает меня изнутри. Каждый день. Я в тупике, Чжэнъюн. Мне нужна поддержка. Мне нужна помощь, а не осуждение. Сейчас как никогда. Сейчас, когда я стою перед тобой в крови НАШЕГО СЫНА! И да, мне хочется после тяжелого трудового дня выпить вина. Хоть когда-то… Мне хочется хоть на один вечер расслабиться.

Цзян Си: — Все! Все! Тайм-аут. Здесь притормозим. Вам только подраться не хватает, честное слово. Хотя я бы на это посмотрел.

Ван Чуцин: — А ты где шлялся вообще? Кстати… Совсем забыл. Мне же хочется, как и вам, крутым альфам в дорогих костюмах, уйти на работу и заниматься любимым делом. Спокойно. Без напряга. Уйти и не хвататься каждую секунду за телефон: все ли дома в порядке, принял ли Мо Жань таблетки, поел ли, успел ли Сюэ Мэн на секцию, доставили ли продукты, здоровы ли попугаи, нет ли у мальчиков проблем в школе; когда они звонят — ответить на все вопросы, всем постараться помочь, подсказать. Звонят-то они часто… Вы тоже, между прочим… И в трубке все время: «Пап, Господин Ван, пап, Господин Ван, Чуцин…» с переменным успехом.

Цзян Си: — Чуцин, ну все. Все. Нам всем надо выдохнуть.

Ван Чуцин: — Да не трогай ты меня! А иногда… Иногда у меня и вовсе нет возможности никуда уйти… Как бы ни было плохо, страшно, трудно. Как бы ни хотелось кричать и биться головой о стену, приходится сжимать зубы. Сжимать зубы и терпеть. Терпеть ради него. Терпеть, чтобы ему как можно быстрее становилось лучше. Терпеть… А мне хочется сбежать. Хочется сбежать и спрятаться. Чтобы никто не нашел, чтобы, когда я отдохнул и вернулся по собственной воле, все проблемы уже испарились сами собой. Но так не бывает… И да, растить Мо Жаня был мой выбор. Осознанный. Я… Я понимал, что будет тяжело. Я понимал, что от моей привычной «прошлой» жизни больше ничего не останется. Что «меня» теперь нет. Нет на долгие годы вперед. А может, и навсегда…

Сюэ Чжэнъюн: — Чуцин, я…

Ван Чуцин: — Я знаю, как меня зовут! Что вы заладили?! И я уверен, что будь на моем месте кто-то другой, он бы справился гораздо лучше. Но я не знаю, как… Не знаю, что еще я могу сделать… У меня нет инструкций, Чжэнъюн. Нет. Я действую по наитию, потому что у меня нет генетически заложенной ролевой модели нормальной семьи. Я прикладываю все свои усилия, чтобы сделать хорошо… И все тщетно. Все только ломается, портится, разрушается. И я знаю, что это моя вина, моя ответственность и ничья больше. Но это, черт возьми, ничего не меняет! А еще я знаю, что сейчас у тебя есть и другие заботы помимо нашей семьи. Я знаю, что ты на взводе. Я знаю, как ты хочешь помочь Юйхэну в его беде. Я знаю… Я знаю, что головой ты в последнее время не здесь. Что у тебя тоже все не слава богу. Но у меня и в мыслях никогда не было обвинять тебя в этом… Я только и делал, что пытался тебя поддержать во всем, в чем только мог… Снял с тебя на время все бытовые обязанности, которые бы мешали тебе… А мне это охренеть как тяжело далось! Даже учитывая то, что Цзян Си взял на себя часть твоих дел, хотя он и так переодически ночами не спит. Охренеть как тяжело! И я ни слова тебе не говорил! Ни разу не упрекнул. Потому что искренне хочу, чтобы у тебя все получилось. Чтобы и у Юйхэна тоже все было хорошо. И все стало, как раньше… Так почему же ты сейчас?.. Почему же ты сейчас так со мной поступаешь?!

Пауза.

Затяжная.

Ощущающаяся физически.

Ван Чуцин: Я устал. Я смертельно устал и хочу спать. Так что… Будьте добры… Выметайтесь! Оба!

Сюэ Чжэнъюн: Но…

Ван Чуцин: — Вон!

Цзян Си: — Чжэнъюн, пошли. Пошли за мной. Не усугубляй. Не упрямься. Пошли. У меня уже и ключи от машины есть. Я уже и отель забронировал. Пошли-пошли. Завтра. Все завтра. А может и послезавтра. Не все же тебе со мной нянчиться, правильно? Пошли.

А потом… Потом Сюэ Мэн через какое-то время слышит хлопок входной двери. Слышит — и видит, как где-то во дворе загораются огни дистанционно заведенной машины. Видит и, припав лбом к холодному оконному стеклу, закрывает опухшие от слез веки…

***

Настоящее

29 июня (продолжение)

Люди часто становятся в неудобное положение. По своей ли вине, по чужой, по воле случая, не важно… Исход один. И Чу Ваньнин не исключение. Временами ему кажется, что он уже собрал на своем жизненном пути все возможные конфузные ситуации. Кажется, что дальше уже просто некуда, и ему больше нечего бояться. Нечего бояться, потому что очередной курьез позади и можно расслабиться… Но жизнь из раза в раз убеждает его в обратном. Нельзя расслабляться. Нельзя, и точка. Нельзя, ведь стоит на каких-то пару дней перестать контролировать ситуацию… Не успеваешь оглянуться — и ты сидишь за одним столом с родственниками своего бойфренда, с которым тебя застукали нагишом в одной постели пару часов назад, сидишь, между прочим, в его футболке… Пометочка, с родственниками бойфренда, которые являются людьми из твоего ближайшего окружения. И каков шанс, что ситуация может стать еще более неловкой? У нормальных людей он равен нулю. Но не у Чу Ваньнина… Не у Чу Ваньнина, которому выпал сектор приз. Ведь, когда он только успел привыкнуть… Смириться с тем, что все произошло слишком быстро, смущающе неожиданно… Но уже произошло и дальше краснеть, конечно, придется, но уже значительно меньше… Когда он только успел привыкнуть и потихоньку начать осваиваться в своей новой реальности, приехал Сюэ Цзымин… И сначала… В первые несколько минут, быть может час, все было вполне себе сносно. Чу Ваньнин даже удивился, что все проходит так гладко и спокойно. Так гладко и спокойно до тех пор, пока они за беседами на отвлеченные темы не заканчивают обед. Пока они не заканчивают обед, благодаря тому что Господин Ван всеми возможными способами обходит упоминания зависшей над столом дамокловым мечом темы. Даже появление вбежавшего на кухню Цзяньгуя не вызывает никаких подозрений, потому что Мо Жань мужественно берет всю ответственность на себя, говоря, что совсем недавно купил его у заводчиков. Пока они не заканчивают обед… И Сюэ Мэн, вытирая рот салфеткой, вдруг совершенно внезапно и не к месту осведомляется: — Профессор Чу, а какими, собственно, судьбами? Я просто всегда думал, что вы только к отцу приезжаете или по делу. Не подумайте, я рад, что вы здесь, просто интересно, — наклоняется ближе к столу, заговорщически подмигивая, как всегда делает Сюэ Чжэнъюн, когда хочет подбить кого-нибудь на очередную только что родившуюся в его голове авантюру, — Намек: Я жду, что вы скажете, что мы наконец-то дружим семьями. Сюэ Мэн спрашивает и за столом повисает молчание. В один миг. Ведь… Чу Ваньнин давится воздухом. Мо Жань, судя по ходящим желвакам на сведенных челюстях, сосредоточенно думает о том, как бы побыстрее ретироваться. Господин Ван с долгим выдохом через нос опускает бокал на деревянную подставку. Даже Цзян Си, минуту назад отвлекшийся на телефон и до этого момента быстро-быстро печатающий кому-то сообщение, перестает клацать пальцами по клавиатуре. Все это происходит в один миг. Будто в комнате выключили звук, и все самые минимальные шумы исчезли. Будто в комнате выключили звук, и в воздух пустили ток. Ток, влияющий на всех собравшихся. Рождающий напряжение между ними. Разлей воду — и заискрит. Сюэ Мэн, почувствовав неладное, мгновенно стирает искренне-заинтересованное выражение со своего лица: — Что?.. — нервно теребя злосчастный кусочек бумаги, как-то обиженно спрашивает он. — Что я такого сказал-то? Мо Жань, продолжая мутным взглядом смотреть перед собой, как бы невзначай уточняет: — Господин Ван, думаю нет смысла скрывать, да? А тот в ответ обреченно-согласно кивает: — Конечно нет. Мэн-эр, дело в том, что А-Жань, приехал к нам представить своего молодого человека… — Как чувствовал, — высокомерно фыркает Сюэ Мэн. — Знал же, что что-то нечисто. Но в конце то концов, совесть-то должна быть. Здесь сегодня присутствует профессор Чу. Постыдился бы всякий сброд домой тащить… — Мэн-Мэн, ты не понял, — Мо Жань бесцеремонно перебивает его, не позволяя закончить. — Ваньнин и есть мой молодой человек. И в подтверждение своих слов демонстративно накрывает покоящуюся на столе руку Чу Ваньнина теплой ладонью: — Мы встречаемся. У нас все серьезно.

<Несколько минут спустя>

Господин Ван с явным желанием вывести из «игры» лишних действующий лиц недвусмысленно так намекает:

— Ечэнь, думаю, самое время организовать и птицам обед.

Чу Ваньнин, понимая, что начинает пахнуть жареным, навязывается помочь:

— А могу я пойти с вами, господин Цзян? Не доводилось побывать в орнитарии. Тем более никогда сам птиц не кормил.

— Разумеется, — выпаливают хором Господин Ван и Цзян Си с одной и той же на двоих интонацией воодушевленного облегчения.

— Сюэхуан, ко мне, — на предплечье Цзян Си, словно только и ждал команды, с ветки широкого специально посаженного внутри уличного вольера дерева пикирует огромный гиацинтовый ара. — А это моя гордость. Мы уже прекрасно умеем говорить, повторять, неплохо поем, но очень сильно стесняемся перед посторонними. Стресс, как никак… Но, думаю, в связи с нашими обстоятельствами вы еще успеете поладить. Огромный гиацинтовый ара, который своим презрительно-надменным видом ничуть не уступает хозяину. Ничуть не уступает… Ведь в темных навыкате птичьих глазах читается горделиво-высокомерное выражение. В осанке и вздернутом кверху клюве прослеживается стать. Некий аристократизм. Так еще и он смотрит на Чу Ваньнина сверху вниз… Тот случай, когда сходство действительно поразительное. Тот случай, когда точно никогда до конца не узнаешь, владелец ли выбрал себе питомца или питомец владельца.

— ПАП! ДА ОН НЕ МОЖЕТ ЛЮБИТЬ НИКОГО, КРОМЕ СЕБЯ! НЕ МОЖЕТ! НЕ СПОСОБЕН!

Чу Ваньнин вздрагивает. Вздрагивает, потому что совсем не ожидал такого громкого пронзительного крика. Вздрагивает от неожиданности, инстинктивно вжимая голову в плечи. Вздрагивает и опасливо косится в сторону открытых дверей застекленной веранды. Вздрагивает в отличие от Цзян Си. В отличие от Цзян Си, который и ухом не ведет. И ухом не ведет, продолжая вещать: — А это уже наш Сюэ Цзымин, — продолжая как ни в чем не бывало вещать голосом опытного лектора в области орнитологии. — Альфа. Почти двадцать три годика. В своей естественной среде обитания. Губы Чу Ваньнина нервно изламываются в полуулыбке: — Мда, социальные маски творят чудеса, а ведь так сразу и не скажешь, — омега почтительно, с поклоном, передает в когтистую лапку Сюэхуана дольку сочащегося соком апельсина. — Хотя я всегда почему-то чувствовал, что Сюэ Мэн по характеру вылитый Сюэ Чжэнъюн. Сложный, вспыльчивый, но тем не менее очень добрый и довольно отходчивый. В лапку Сюэхуана, который внимательно и довольно придирчиво изучив преподнесенный ему в дар цитрус, разжимает коготки. Разжимает коготки, роняя фрукт на покрытую шелухой от семечек землю. Роняя и демонстративно отворачиваясь. Отворачиваясь и ко всему прочему еще и раздраженно фырча. — Так и есть, — кажется, Цзян Си подобное поведение птицы совсем не удивляет. — Чуцин из кожи вон лез, чтобы вложить в Сюэ Мэна всю свою утонченность и непринужденный аристократизм, но столь сильный отцовский пример для подражания сложно было перебить. Поэтому научить получилось разве что имитировать, когда это особенно необходимо в условиях «высшего света». Чу Ваньнин понимающе кивает. Понимающе кивает, наблюдая за тем, как Цзян Си успокаивающе почесывает шейку прикрывшему от удовольствия глазки Сюэхуану. Прикрывшему от удовольствия глазки и тихо-тихо урчащему. Прикрывшему от удовольствия глазки и заметно расслабившемуся. Видимо, действительно разволновался от появления в поле зрения нового человека. Чу Ваньнин понимающе кивает, поднимая с пластмассового подноса с крупно нарезанными фруктами яблочную дольку: — Почему он так негативно отреагировал на нашу новость? Поднимая, чем тут же привлекая внимание другого куда менее прихотливого в еде пернатого товарища. — О, Сюэ Мэн еще не закончил «реагировать». Только вошел в раж, — шутливо-колко поясняет Цзян Си, не отрывая взгляда от кайфующего под прикосновениями питомца. Добавляет, спустя какое-то время, будто случайно вспомнив о чем его на самом деле спрашивали: — Видишь ли, у Мо Жаня был очень сложный подростковый период. Чу Ваньнин непонимающе поворачивается к собеседнику. Поворачивается, краем глаза все же на всякий случай следя за тем, чтобы кто-нибудь ненароком массивным клювом на радостях не откусил ему палец: — У всех он сложный в какой-то степени, разве нет? В ответ ЦзянСи поначалу лишь скептически цокает языком: — Не настолько, поверь. Затем куда более нейтрально, деликатно опуская подробности, решает все же ввести в курс дела: — И если мы (я, Чуцин, Чжэнъюн), как взрослые люди, понимаем, что это пройденный этап. Что он уже давно вырос, сам в праве строить свою жизнь и нести ответственность за себя и за других. Сюэ Мэн же еще этого не признает. Ему сложно и нужно гораздо больше времени, чтобы абстрагироваться от прошлого. Он до сих пор воспринимает Мо Жаня как своего младшего брата, за которым нужен глаз да глаз. Но это пройдет. Побесится-побесится и перестанет. — Но… — осмеливается предположить Чу Ваньнин. — Если волнуется, значит любит? Цзян Си на секунду подвисает, словно бы обрабатывает полученную информацию. Тянет по слогам: — Да. Что-то вроде, — смаргивает и уже в чуть более привычном темпе и надменно-прохладной манере завершает мысль. — У представителей рода Сюэ временами странные способы выражения чувств. Порода такая. Но это и не плохо. Отличительная черта. Любителям экстрима даже понравится. Просто нужно привыкнуть. Но не переживай. Тебе это не грозит…

***

Когда-то в прошлом

(восемь лет назад)

💬 Общий чат💬

Абонент Сюэ Мэн в сети

Абонент Сюэ Мэн набирает сообщение

Сюэ Мэн: Ребят, извиняйте. Утром проснулся с температурой, не смогу сегодня пойти с вами. Еле ноги таскаю.

Участник чата 1:

Лечись.

Участник чата 2:

Выздоравливай.

Участник чата 3:

Жалко…

Участник чата 4:

Пей много теплой воды. Или водки)

Участник чата 5:

Что ж ты так себя не берег? Твинсы, что ж вы не уследили-то?

Абонент Мэй ХаньСюэ снова в сети

Абонент Мэй ХаньСюэ набирает сообщение в личном чате

Мэй ХаньСюэ:

Какие симптомы?

Мэй ХаньСюэ:

Что-то нужно?

Мэй ХаньСюэ:

Ты в городе?

Мэй ХаньСюэ:

Хочешь мы приедем?

Сюэ Мэн: Я здоров, все нормально. Без паники. Отставить волнения.

Мэй ХаньСюэ:

Ничего не понимаю…

Мэй ХаньСюэ:

А почему тогда не идешь? Ты же очень хотел…

Сюэ Мэн: Долгая история. Обязательно расскажу чуть позже. Самому еще надо переварить. Но… Я не могу оставить сегодня папу одного. Никак не могу.

Мэй ХаньСюэ:

Что-то с Господином Ваном?

Мэй ХаньСюэ:

Нам приехать 2.0?

Мэй ХаньСюэ:

Нужна помощь?

Мэй ХаньСюэ:

Что-то серьезное?

Сюэ Мэн: Родители очень сильно поругались: (Хочу постараться, хоть как-то поднять папе настроение. Поддержать…

Мэй ХаньСюэ:

Мо Жаню опять стало хуже, да?

Остается без ответа… Остается без ответа, потому что Сюэ Мэн гасит экран телефона. Гасит с тихим щелчком. Гасит… И плотно сжав пальцы на корпусе, шумно выдыхает через ноздри. Выдыхает долго. Выдыхает, пока под ребрами не начинает тянуть. Под ребрами не начинает тянуть, а перед глазами не закружатся в танце мелкие мушки.

<Несколько минут спустя>

Сюэ Мэн останавливается в дверях кухни. Останавливается, продолжая сжимать телефон в руках. Останавливается, потому что слышит папин голос: — … Разобрался? Зарядки? Посмотри во внутреннем боковом кармане. Папин голос, старающийся казаться привычно мягким с теплыми приветливыми нотками, но еле различимо подрагивающий. От усталости ли… От бессонной ночи… От нервов… Еле различимо подрагивающий и заставляющий сердце Сюэ Мэна сжиматься с каждой секундой все сильнее. — Я точно их сложил. Да-да. Как только мне разрешат врачи, А-Жань. Я же не могу тебя выкрасть. Думаю завтра-послезавтра. Значит уже с утра пораньше отвез Мо Жаню вещи в больницу… Ясно… — Давай. Не переживай, я все решу. Не переживай. A-Жань… Жань-эр, подожди. Я просто хотел сказать… Я тебя очень сильно лю… Папин голос обрывается на полуслове. Обрывается, а после… А после Сюэ Мэн слышит жалобный скрежет отброшенного, кажется, на столешницу в порыве чувств айфона в пластмассовом чехле. Слышит жалобный скрежет, смешивающийся с душераздирающим всхлипом. Всхлипом глухим. Всхлипом, который похоже пытались подавить, с силой закрыв рот рукой. Сюэ Мэн слышит… Слышит и больше не может ждать: — Папуль. Окликает как бы между прочим. Окликает, будто бы только что спустился на первый этаж. Окликает, словно бы не был случайным свидетелем недавнего разговора. Окликает и, нацепив самое стандартное «утреннее» выражение лица, заходит на кухню. Заходит… Но талант актерского мастерства проявить не удается. Не удается, потому что первое, что его встречает на пути… Первое, что бросается в глаза, стоит ему пересечь порог… Первое, что прошибает насквозь жутким осознанием… Он никогда не видел папу таким… Неживым. Беззащитным. Мелко-мелко подрагивающим, подобно тонкой веточке цветущей магнолии на холодном ветру. Кажущимся еще более хрупким. Болезненно хрупким. Осунувшимся. Выглядящим почти что прозрачным. Тенью… Тенью, собравшей только самые основные базовые черты оригинала. Тенью, соблюдающей условности внешнего сходства, но не способной или не желающей копировать полностью. Но тенью бледной. Бесцветной. Тенью, от которой появляется непреодолимое желание избавиться, вырубив весь свет. Вырубив во всем мире, если это будет необходимо. Раз и навсегда. И… Хочется забыть. Забыть и больше никогда не вспоминать. Забыть, как страшный сон под пасмурное утро. Из груди само собой неконтролируемо вырывается встревоженное: — Папуль, все хорошо? Вырывается глупое. Наивное. Вырывается, словно бы способное что-то изменить… Вырывается, и сохранять безучастный вид впредь не представляется возможным. Сюэ Мэн делает шаг. И снова. И еще… Почти достигает цели, но его останавливают. Останавливают предупредительно выставив вперед открытую ладонь. Открытую ладонь, упирающуюся Сюэ Мэну куда-то меж ребер. Открытую ладонь, которую подросток не придумав ничего лучше, берет в свои руки. Сжимает. Чувствует идущий от них холод и старается согреть. Повторяет: — Папуль… И тот наконец отзывается: — Родной, — пытается говорить четко, но получается с большим трудом, получается с паузами, тяжело обильно сглатывая. — Я не хочу… Я не хочу, чтобы ты видел… А дальше… Господин Ван просто лихорадочно мотает головой. Мотает головой, закрывая нижнюю часть лица тыльной стороной предплечья свободной руки. Мотает головой… Затем еще раз и еще. Мотает головой, чуть опустив подбородок. Мотает головой, потому что не может произнести больше ни единого слова. Не может… Из-за сдавливающих горло, рвущихся из груди рыданий.