Случайные жертвы стихийных порывов

Дата: 15 июля

Он слышит.

Слышит сквозь шум в ушах. Сквозь сбивчивые удары собственного сердца, отдающиеся мерным ритмом где-то в височных долях.

Слышит, хотя кажется, что все его существо сейчас собирается в районе солнечного сплетения, там, где нарастает новый приступ скручивающей в тугой узел внутренние органы тошноты.

Слышит…

Слышит осторожный стук.

А за ним тихий приглушенный дверным полотном голос:

— Юйхэн? Тебе понадобится помощь? Может быть, что-то нужно?

Он слышит и спешно отирает от влаги уголок губ тыльной стороной ладони.

Отирает, чтобы, обильно сглотнув горечь, через плечо, все так же тяжело дыша и нависая над фаянсовым ободом унитаза, отозваться:

— Не беспокойтесь, господин Ван. Все… все в порядке.

Он чувствует, как аккуратно перебирают его теперь уже распущенные волосы. Перебирают спокойно, без резких движений, пропуская темные пряди сквозь пальцы. Темные пряди, кое-где все еще немного влажные у корней. Все еще немного влажные, после того как Чу Ваньнин несколько минут назад в ванной комнате пытался холодной водой привести себя в чувство. Минут ли… Или уже больше… Чу Ваньнин открывает глаза.

Ван Чуцин: — Не хочешь сейчас возвращаться к остальным?

Чу Ваньнин: — Мне просто нужна пара минут. Прийти в себя.

Ван Чуцин: — Сколько угодно. Пойдем туда, где потише. Пойдем-пойдем.

Чу Ваньнин открывает глаза. Он больше не в ванной на ледяном полу. Он в теплой комнате. На диване. Здесь нет ярких, слепящих, холодных ламп. Лишь приглушенный мутный свет. Чтобы не раздражало. Чтобы не резало по резко ставшим светочувствительными зрачкам. Чу Ваньнин открывает глаза и снизу вверх смотрит на господина Вана. На господина Вана, на чьих коленях он лежал головой все это время. На господина Вана, выглядящего совершенно спокойно, невозмутимо. В отличие от него самого… Выглядящего совершенно спокойно, невозмутимо, будто бы подобная ситуация для него в порядке вещей. Словно бы каждый день он с такой трепетной нежностью заботится о ком-то. Хотя… Почему «словно бы»? Возможно, так оно и есть… Чу Ваньнин бы, может, и не удивился, если бы узнал… Только вот… Для него самого это все еще в новинку. Он смутно помнит, как поначалу просил господина Вана не утруждаться, говорил, что быстро придет в себя и не стоит беспокоиться. А потом… Потом сдался… Со скрипом в сердце сдался…

Ван Чуцин: — Побыть с тобой? Как реагируешь на слабостатусные феромоны?

Чу Ваньнин: — Вроде никогда до… с ними проблем не возникало.

Ван Чуцин: — Хорошо. Не пугайся эффекта. Сейчас станет полегче.

Чу Ваньнин: — Используете запрещенный прием?

Ван Чуцин: — Что-то вроде. Подыши. Расслабься. Тебе сейчас это нужно…

Чу Ваньнин открывает глаза и снизу-вверх смотрит на господина Вана, почти шепотом через некоторое время спрашивающего: — Получше тебе? Спрашивающего и ободряюще-участливо приподнимающего уголки губ. Честно подавляя в себе желание добавить в конце:«Но не стоило так утруждаться, господин Ван. Правда не стоило. Вы приучите меня к хорошему…», Чу Ваньнин отвечает: — Гораздо лучше. Отвечает и упирается пальцами ног в жесткий диванный бортик. Упирается. Сгибает-разгибает, словно бы проверяет качество соединения мозговых импульсов с нижними конечностями. Мозговых импульсов чуть замедленных. Замедленных из-за повышенного концентрата слабостатусных феромонов успокоения вокруг. Феромонов успокоения, влияющих на него, выполняющих свою основную функцию, но аромат которых он не в силах уловить. А хочется… Так хочется… Ведь… Даже когда он был способен чувствовать запахи, никто и никогда в осознанном возрасте не делал этого для него. Не делал, потому что он слишком рано лишился своего биологического слабостатусного родителя. Лишился, потому что был для того лишь обузой. Ошибкой молодости. Родился, испортив одним своим появлением на свет жизнь обоих родителей. Ну ладно, может и не всю жизнь, ведь общение с родственниками за последнее время сошло практически на нет, но несколько лет уж точно.

— Ся Сыни, ты, вроде, уже взрослый. Должен понять. Не поймешь сейчас — так со временем. У меня семья. Дети. Любимый человек. Я счастлив. И я не хочу испытывать перманентное чувство вины за «прошлое», в котором на самом деле не виноват. Тебе лучше уйти. Я настаиваю.

Сколько бы научно-популярной литературы Чу Ваньнин ни смотрел на данную тему, у всех специалистов было одно и то же, различающееся лишь в формулировках, мнение:«Феромоны омег, особенно биологических пап, очень важны в формировании личности будущего ребенка вплоть до наступления пубертата, ведь они дарят чувство защищенности, служат первым знакомством маленького человека с миром запахов. У детей, недополучивших этого, по статистике в 93% случаев в будущем могут наблюдаться серьезные проблемы с доверием, а уже во взрослом возрасте — и вовсе в налаживании социальных связей». Чу Ваньнин говорит: — Теперь я знаю, куда буду обращаться за успокоительным. Господин Ван же в ответ улыбается еще шире. Улыбается не прохладно и не вымученно-натужно, как того обычно требует этикет, а открыто, по-домашнему, не заботясь о том, сколько мимических морщинок вследствии этого действия появится на лице: — Сколько угодно. Мне не жалко. Я только рад… Но Чу Ваньнин не слышит продолжения его слов. Не слышит, но точно знает, что там что-то есть… Не слышит, чувствуя новый довольно легкий, но все же поднимающийся по пищеводу рвотный позыв. Чувствуя, морщится и плотнее прижимает ладонь к низу живота. Плотнее прижимает ладонь к низу живота, сглатывает, стараясь унять дискомфорт. — Что? — беспокойно уточняет господин Ван, явно заметив изменения в некогда спокойном поведении омеги, но интерпретируя их по-своему. — Неприятно? Я сделал что-то не так? — Нет-нет, — отрицательно качает головой Чу Ваньнин, тяжело опуская и поднимая веки. — Не в этом дело. Просто… Только сегодня с утра думал, что пока удавалось избегать «золотого стандарта» всех беременных признаков. А тут… тут так все не вовремя… Господин Ван лишь понимающе пожимает плечами: — Признаки, как и сама беременность, мне кажется, никогда не бывают «вовремя»… Из практики скажу, что даже если люди планируют, ждут, лечатся долгие годы, «это» случается неожиданно и редко когда в самый подходящий момент. К этому нужно относиться философски. И ни в коем случае не стесняться плохого самочувствия. Ощущаешь, что что-то не так, — говори сразу. Заканчивает мысль и вдруг ни с того ни с сего отводит взгляд в сторону. Отводит подернувшийся дымкой взгляд в сторону, словно бы вспоминая что-то… Вспоминая что-то далекое, но все еще довольно сильно затрагивающее внутренние тонкие струны душевной материи, продолжает. Продолжает, все так же поглаживая пальцами волосы Чу Ваньнина, но уже не опуская на его лицо глаз: — Что до меня… — произносит куда медленнее, будто бы взвешивая каждое слово на языке, пробуя его, прежде чем озвучить. — Я о многом могу судить лишь с научной точки зрения и по непосредственным историям наших пациентов, потому что лично я максимально неудачный пример в вопросах беременности и родов. У меня, как ты знаешь, небогатый личный опыт. А тот, что есть… — задумчиво прикусывает нижнюю губу изнутри, пока выдерживает непродолжительную паузу. — Во-первых это было почти двадцать три года назад, очень давно. Многое изменилось, начиная от развития медицины, заканчивая некоторыми подвижками в общественном сознании по отношению к омегам в положении и вниманию к их психологическому здоровью. А во-вторых, когда я забеременел, у нас в семье был достаточно сложный жизненный период… Много стрессов. Никакой стабильности. Одно наслаивалось на другое. Тем более мы еще были в статусе «недавних студентов». Однако я точно помню, что с Мэн-эром у меня был довольно поздний токсикоз. Но в общем и целом я как слабостатусный родитель не успел насладиться процессом, мысли были совершенно о другом. Чу Ваньнин внимательно смотрит снизу вверх на собеседника. Смотрит… Удивленный подобным откровением. Смотрит, почти не моргая. Смотрит, комментирует услышанное: — Никогда не поверю, чтобы Сюэ Чжэнъюн не попытался всеми силами оградить вас от всех возможных проблем. — Он очень заботливый, это верно, — согласно кивает господин Ван, не пытаясь даже отрицать столь очевидный факт. — Иногда даже слишком. Но, к сожалению, обстоятельства не всегда играют нам на руку. Он очень заботливый… Заботливый… После этих слов Чу Ваньнин волей-неволей вспоминает сегодняшнее утро… Вспоминает все те бесчисленные коробки, совместное времяпрепровождение, теплые объятья… И…

— Погоди, зомби!

Только Чу Ваньнин собирается отправиться в гардеробную, чтобы спокойно, не торопясь, переодеться в подготовленную с вечера одежду для поездки к родителям Мо Жаня, как его останавливают:

— Погоди, финальная и будем собираться.

Останавливают, протягивая плотный брендовый пакет среднего размера, по которому визуально даже при желании нельзя было бы судить о содержимом.

Плотный брендовый пакет, на который Чу Ваньнин, словно бы на подозрительного вида сумку, оставленную без присмотра в общественном месте, недоверчиво косится:

— И что там?

Мо Жань хитро скалится.

— Попробуешь догадаться или сразу приступишь к вскрытию? — в его голосе сладость неприкрытой иронии, когда Чу Ваньнин, без лишних вопросов принимая из чужих рук секретный «презент», останавливается на последнем предложенном варианте развития событий. — Где же твоя журналистская дотошность, а?

— Гадать я буду долго, — бросает через плечо омега, опуская оказавшийся довольно увесистым пакет на барную стойку, — а, вскрыв сразу, я удовлетворю свое врожденное любопытство гораздо быстрее. Экономия времени, слышал про такое?

— Да-да что-то припоминаю, — наигранно задумчиво потирая подбородок, тянет Мо Жань. — Это из того же разряда, что и ЭКО в честь полугода знакомства?

И сначала Чу Ваньнин просто хочет по привычке одарить горе-шутника ледяным укоризненным взглядом. Хочет поджать губы, изогнуть брови, тяжело вздохнуть, мол, «почему меня окружают идиоты», в общем одними невербальными признаками указать собеседнику на его законное место…

А потом, подняв глаза на радостного, подобно маленькому ребенку, Мо Жаня, решает лишь подыграть ему.

Подыграть, потому что все еще не способен испортить этот редкий момент спокойствия и, страшно подумать, семейного уюта между ними:

— У меня черный пояс по временной экономии, ты не знал?

И когда только он успел стать таким сентиментальным?

Неужели беременность и гормоны так на него влияют?

Что будет дальше, жутко даже представить…

Чу Ваньнин предпочитает пока что об этом не думать.

Предпочитает об этом не думать, высвобождая из пакетного плена красиво запакованную обувную коробку.

Обувную коробку небольшого, явно не рассчитанного на хранение элементов гардероба взрослого человека, размера.

Обувную коробку, которую не задумываясь распахивает и в недрах среди упаковочной бумаги и бархатных мешочков находит…

Находит пару детских кроссовочек.

Кроссовочек красного цвета с изящными, будто бы выполненными вручную, витиеватыми позолоченными пряжками по бокам.

— Милота, правда?

В своей излюбленной манере Мо Жань пристраивается у Чу Ваньнина за спиной. Пристраивается, но не обнимает пока еще, нет, стоит только очень близко, вплотную практически.

Стоит и тоже скользит взглядом по миниатюрным ботиночкам в руках омеги:

— Я, как их увидел, сразу же понял, что они должны быть у нас. Я и нам с тобой такие купил, только они еще не успели прийти… Всей семьей будем на стиле.

Семьей…

Всей семьей…

Это можаневское «семьей»… Как странно… Как нелепо… Иронично… Ведь именно семейство Сюэ когда-то стало для Чу Ваньнина, с раннего детства не имевшего перед собой примера здоровой, полноценной ячейки общества, эталонным. Вернее даже не само семейство, а те самые теплые отношения между людьми в нем, которых Чу Ваньнину так не хватало. Отношения, когда есть взаимоуважение, взаимовыручка, гордость за успехи друг друга, когда никто не смотрит свысока (ну почти, если не считать любовь самого Сюэ Чжэнъюна к бахвальству, но это было даже чаще всего даже мило и забавно, ведь после упоминания своих собственных заслуг глава семейства никогда не забывал поделиться и свершениями своих домочадцев). Да, они не были лишены изъянов. Не были лишены странностей. Минусов… Но… Но они всегда ощущались какими-то душевными… Чу Ваньнин изредка даже ловил себя на том, что на каких-то званых ужинах или публичных мероприятиях всегда старается держаться поближе. И не только по той лишь причине, что Сюэ Чжэнъюн долгое время был его непосредственным начальником… Нет. Даже, когда директор и по совместительству человек, которого омега мог назвать своим другом, отсутствовал по той или иной причине, Чу Ваньнин все равно искал глазами Ван Чуцина или Цзян Си, чтобы пристроиться рядышком. От этих людей веяло теплом, не было присущей многим представителям высшего света фальши. Чу Ваньнину с ними было максимально комфортно. Он даже к Цзян Си более или менее привык, хоть и по началу относился с особой осторожностью, так как еще до официального знакомства многие описывали ему альфу как самого настоящего дьявола во плоти. Правда после стольких лет довольно плотного общения (для омеги до недавнего времени встречи, даже случайные, с одним и тем же человеком несколько раз в год уже считались чем-то запредельным и чрезвычайно близким) Чу Ваньнин ничего критичного или демонического в его поведении так и не заметил. То ли потому что никогда не стоял у него на пути, то ли потому что все чаще пару последних лет имел честь наблюдать за ним в домашней обстановке, когда приходил в гости к Сюэ Чжэнъюну по сугубо важным делам, но всегда, в зависимости от времени суток, попадал ксемейному обеду или ужину. И был только рад… Не всегда себе признавался в этом, но после таких вот встреч чувствовал себя не совсем одиноким… Чувствовал себя так, как никогда прежде… Чувствовал, что где-то его ждут… Что где-то есть люди, готовые даже ему, человеку, не относящемуся к их семье, предложить помощь… Поддержать… А теперь… Теперь он по иронии, по странному и до сих пор не ясному ему стечению обстоятельств, снова здесь. Снова здесь, только уже не как гость. Он здесь в статусе молодого человека младшего сына этой семьи. В статусемолодогочеловека, который ко всему прочему еще и благополучно успел подсуетиться, заделав от Мо Жаня ребенка…

Чу Ваньнин: — Один вопрос, а почему на пряжке именно «А»?

Мо Жань: — Врач же вчера сказал, что у нас альфочка.

Чу Ваньнин: — Поправка на ветер: 80%, что альфочка.

Мо Жань: — Я, конечно, ювелир, но не настолько, чтобы и здесь попасть в сектор «исключение из правил», пробив стоочковый. Наш репродуктолог до сих пор в шоке, что у нас так быстро получилось забеременеть. Никогда не думал, что мою сперму будут так расхваливать. Даже неудобно как-то. Но, если так случится, что наш ребенок окажется представителем слабого статуса, то тогда мы будем считать, что «A» — это «amazing».

Чу Ваньнин: — Переобулся, значит?

Мо Жань: — Именно так. Все для тебя.

Это вырывается необдуманно. Вырывается быстрее, чем Чу Ваньнин успевает себя остановить. Вырывается: — Зато, несмотря на все пережитые трудности, с таким количеством альф в доме вам, наверное, ничего не страшно. Сложно, но не страшно. Вырывается, и господин Ван, все это время, кажется, тоже поглощенный своими собственными мыслями, смаргивает наваждение. Смаргивает и, поймав уже прямым осознанным взглядом фокус на лице Чу Ваньнина, осторожно интересуется: — Почему ты уже второй раз за сегодня так концентрируешься на статусах? В его голосе отчетливо слышится сомнение, когда он спрашивает об этом. Слышится сомнение и неприкрытые нотки неозвученного, скрытого под оболочкой иной фразы вопроса: «Что тебя так беспокоит?» Вопроса, на который Чу Ваньнин интуитивно и отвечает. Отвечает, с ужасом осознавая внутри себя, что говорит уж слишком открыто: — Просто прикидываю как быть, если родится альфа. Говорит так, как не говорил с окружающими его людьми уже очень давно, скрывая свои истинные чувства под сухим и брошенным в спешке «Все нормально». Лишь Мо Жань был исключением… Но тоже редким. Только в минуты, когда Чу Ваньнин уже больше не мог молчать и, пытаясь не напрямую, а окольными путями, доносить альфе, что не просто так злится или испытывает стресс. Пытаясь какими-то косвенными признаками или пространными фразами привести Мо Жаня к мысли, что ему необходимо побыть одному или просто посидеть в тишине, ощущая лишь тяжесть чужой кажущейся почти горячей руки в своей ледяной ладони. Он уже очень давно не говорил так открыто, просто. Не говорил так, чтобы озвучить свои мысли напрямую, чтобы не грызть себя за слабость и ничтожность: — Предварительно нам сказали, что, исходя из результатов анализов, с большой долей вероятности, ребенок будет представителем сильного статуса. Это не точно еще, только на словах, но... Господин Ван же в ответ, цокнув языком, шуточно-обреченно вздыхает: — Какое-то альфское проклятие, честное слово. И ладно бы только с одной какой-то стороны семьи работало, так нет, — поднимает руку и с мизинца начинает изящно загибать тонкие пальцы, перечисляя. — У меня все братья были альфами, один я случайно затесался, подпортил чуть родственничкам статистику и красоту генеалогического древа, у родителей Чжэнъюна он единственный наследник, у Цзян Си, прости господи, вообще все альфы. У нас вот Сюэ Мэн и Мо Жань… Чу Ваньнин отмечает про себя, что господин Ван, даже, казалось бы, когда упоминание «родной» семьи Мо Жаня так и просится в контексте разговора, не отделяет альфу ни в какую иную категорию. Чу Ваньнин отмечает про себя, ведь часто сам слышал, участвуя в различных социальных шоу, беря интервью, просто общаясь с людьми по воле службы, как приемные родители говорили о «не своих» детях с редким, но все же упоминанием неродства по крови, а иногда, в самых запущенных случаях, попрекая этих самых детей грехами их биологических родственников. Что уж тут говорить, если сам омега вырос в неполной, но все же родной семье, однако на постоянной основе получал в свой адрес нелестные комментарии: «Ты такой же, как он», «Как биологический папаша твой хочешь?»или в обратную сторону:«Настоящий сын своего отца!». А господин Ван, в свою очередь, не слыша его внутренний монолог, как ни в чем не бывало развивает тему дальше: — Но смотря на вопрос с другой стороны… Если родится альфочка, то это просто чудесно в том смысле, что помощников по воспитательной работе у тебя будет хоть отбавляй. На любой вкус. От Чжэнъюна ты еще отбиваться будешь, поверь мне. Это не фигура речи… Вот если все-таки омега (кто-то же должен в конце концов разорвать этот порочный круг) я, конечно, разрыдаюсь от счастья, однако, мы все будем в легком замешательстве, потому что для нашей семьи слабостатусный малыш — что-то из разряда фантастики, но тоже как-нибудь разберемся. Благо узнаем заранее и сумеем подчитать матчасть. Развивает тему, и с каждым его новым словом внутри Чу Ваньнина, прямо в голове, где-то меж костями черепа и извилинами мозга постепенно расцветает одна оформленная, четкая, отодвигающая на задний план все остальные мысль. Если бы только мой сын мог расти в подобной светлой и душевной атмосфере. Если бы только у моего сына была возможность жить в такой семье, с любящими его людьми, с заботящимися о нем, не осуждающими, поддерживающими… Мысль страшная, неестественная. Мысль, которая никогда при составлении четкого плана на жизнь не приходила ему в голову. Он собирался делать все сам. От начала и до конца. Все сам, не нуждаться ни в чьей поддержке и помощи. Отдавать всю свою любовь будущему ребенку, но растить его в одиночестве. Растить его так, чтобы он получал все и даже больше… Но был только его. Только с ним. Эгоистично. Чу Ваньнин это понимал. Однако он не видел другого выхода для себя. Не видел… Не мог представить… А судьба же… Судьба же решила иначе. Решила ли, потому что так будет лучше для него самого, или же все-таки — для еще не сформировавшегося полностью, но уже такого желанного ребенка? Ребенка, увидеть которого пока что можно лишь на экране аппарата УЗИ. Решила ли, потому что снова хочет испытать омегу на прочность, сможет ли он и на этот раз разрушить чьи-то жизни одним своим появлением?.. Чу Ваньнин не знает. Он ничего больше не знает. Не знает, но отдает себе отчет в том, что точно теперь хочет. Его мысли прерывает господин Ван… Господин Ван, который, видимо, по взгляду или выражению лица заметив, что собеседник начинает проваливаться все глубже и глубже в себя, мягко-мягко, ласково-ласково окликает: — Юйхэн, — окликает тихо, чтобы в случае чего не напугать. — Хочешь, на неделе вместе подъедем к нам в клинику? Пройдешь без очереди, все анализы сдашь. Я тебе экскурсию проведу. И будешь чувствовать себя уверенней и спокойней. «К нам в клинику…» Как часто Чу Ваньнину предлагали это… Но он отказывался. Каждый раз, из года в год. Отказывался… Но теперь, когда на кону стоит не только его здоровье, он не вправе лишать малыша лучшей доли. Лишать просто потому, что это задевает принципы его непутевого папаши, — неправильно. Неправильно, поэтому Чу Ваньнин, избегая прямого согласия, ведь пока для него это слишком сложно и непривычно, говорит: — Вы слишком добры ко мне. Говорит… И после своих слов становится невольным свидетелем того, как в лице господина Вана что-то надламывается. Надламывается, придавая его некогда терпеливо-участливому выражению крайне саркастичный вид: — Юйхэн, это я еще даже не начинал быть добрым, поверь мне, — как иронично-шуточное угрожающее предупреждение. — Поэтому смирись с тем фактом, что тебе нужно прекращать меня постоянно благодарить. Устанешь еще. Чу Ваньнин обещает: — Я постараюсь не сильно уставать. Обещает… А дальше… Дальше он закрывает глаза. Закрывает глаза и старается дышать медленнее и ровнее, чтобы успокоить начавшее вдруг колотиться с бешеной скоростью сердце. Сердце, готовое вот-вот вылететь из груди, когда он слышит: — Ты не один, Ваньнин. Ты больше не один. Слышит, но точно не знает, кто именно это говорит. Господин Ван ли… Его собственный внутренний голос… Кто-то третий, кого раньше в помещении он не замечал… Он не знает, кто именно это говорит, но отчетливо слышит. Слышит и начинает повторять внутри себя, словно мантру. Словно, чем больше раз произнесешь, тем вернее сбудется. Начинает повторять: — Ты не один, Ваньнин. Ты больше не один.

***

Чу Ваньнин: — Господин Ван. Раз уж у нас с вами что-то вроде вечера откровений. Мне, конечно, безумно некомфортно задавать вам этот вопрос, но больше, кажется, мне никто из моего весьма скудного круга общения не сможет дать на него ответ. Как вы поняли, что встретили своего человека? Ван Чуцин: — Начну с того, что хочу тебя сразу успокоить. Испытывать сомнение — это нормально. В этом нет ничего страшного или постыдного. Разобрались? Разобрались. Когда мы впервые встретились, я и поверить не мог, что этот человек в принципе может стать для меня поддержкой и опорой на долгие-долгие годы. Что спустя столько лет мы все так же будем рядом, будем относится друг к другу с той же теплотой, что и прежде. Я в юности думал, что не создан для отношений, для семьи тем более. Все это казалось чем-то чужим и далеким. Для других, не для меня. Как же я понял, что это мой человек? Это не произошло сразу. Не произошло по щелчку пальцев даже после свадьбы. Просто… По прошествии лет я стал ловить себя на мысли, что с ним я больше, чем с кем бы то ни было, искренне по-дурацки так улыбаюсь. Глупость, да? Мелочь. Но дело даже не совсем в улыбке, она лишь следствие, а в том, что в те моменты, когда мы вместе проводим время, я чувствую себя раскованно-свободным. Счастливым, как ребенок. С ним мне не нужно постоянно заботиться о том, что я говорю, делаю. Я могу вести себя хоть как полный придурок. И он не осудит. Он поддержит любое мое безумие, а я, в свою очередь, — его. Он помогает мне любить себя настоящего. Перестать стеснятся того, что я не идеален, что могу совершать ошибки и глупости. А еще… С ним я чувствую себя спокойно. С ним я знаю, что я не один, что мне есть к кому обратится в случае чего. Он самый близкий для меня человек — после моих детей, естественно. Он для меня — та самая семья, которой у меня при живых родителях и братьях никогда до встречи с ним не было. Однако мне потребовалось время, чтобы к этому прийти. Чтобы перестать сомневаться в нем, а самое главное — в себе. Перестать искать подвохи или подводные камни. Оборачиваясь назад, я понимаю, что мы из-за некоторых недопониманий в начале отношений, когда еще не научились слышать и понимать друг друга в полной мере, упустили или и вовсе испортили друг другу слишком много совместных драгоценных моментов. Но тем не менее жизнь продолжается, и мы до сих пор вместе. Чу Ваньнин: — Если бы вы записывали аудиокниги, я бы скупил их все. Ван Чуцин: — Ты меня решил сегодня смутить окончательно, да? Чу Ваньнин: — Я думал, вас нельзя смутить. Я был уверен, что вы и без меня прекрасно осведомлены о своем великолепии. Ван Чуцин: — Юйхэн, я тебя обожаю, честно. Я тебя просто обожаю. Ты второй человек на моей памяти, способный делать комплименты с таким непроницаемым лицом. Это талант.

Когда-то в прошлом

Четырнадцать лет назад

Ван Чуцин и не помнит, когда бы в день его рождения была хорошая погода. Вроде бы июнь. Летний месяц. Все так и кричит о том, что на улице должно светить яркое солнце, а воздух просто обязан прогреваться до рекордно высоких отметок. Однако… Когда Ван Чуцин слышит, что за несколько минут до полуночи, прямо перед наступлением его праздничной даты, в стекла больничного бокса начинают барабанить первые капли дождя, совершенно не удивляется. Не удивляется и даже думает про себя:«Стабильность, ничего нового, странно было бы, если бы случилось иначе». Думает и нежно, легко-легко, почти невесомо откидывает пушистые темные прядки волос с покрытого испариной детского лобика. Детского лобика, который Мо Жань то и дело морщит во сне. Морщит либо от того, что испытывает боль, либо же видит в сновидениях что-то нехорошее. А может быть, и все вместе. Их положили в стационар несколько дней назад. Несколько дней назад, когда уже все чемоданы в отпуск были собраны. В первый совместный отпуск, который они запланировали специально для нового члена семьи. Запланировали специально. Заранее. Запланировали специально, чтобы исполнить заветную мечту Мо Жаня: побывать в Америке и увидеть настоящий, что ни на есть классический «Диснейленд», а заодно в процессе всем вместе отметить и приближающийся праздник самого Ван Чуцина. Но, к сожалению, сюрприза не получилось. Ничего не получилось… Не получилось, потому что в одну из ночей Мо Жань, как загнанный раненый зверек, глотая слезы, с силой сжимая кулачки и то и дело тряся головой из стороны в сторону, в надежде хоть как-то облегчить нестерпимую стреляющую боль в ушах, несмело поскребся в спальню к слабостатусному опекуну. Несмело поскребся, а когда ему наконец открыли, тихо-тихо поскуливая, подобно маленькому щеночку, умолял его спасти. Сделать хоть что-то. Сделать так, чтобы все прошло. Чтобы он смог поспать. Чтобы больше не было больно…

— Больно… Очень больно… Почему мне так больно?

Их положили в стационар несколько дней назад. Положили в стационар с диагнозом:Острый двусторонний гнойный отит.

— Не оставляйте меня. Пожалуйста. Не оставляйте.

Вернее… Положили Мо Жаня, но Ван Чунцин просто не мог оставить его одного… Не мог, не сейчас… Не сейчас, когда альфочка только-только начал обживаться в их семье. Не мог снова оставить его одного…

Медбрат: — Сейчас как комарик укусит. Не бойся. Лучше посмотри на папу. Папа у тебя красивый, правда?

Мо Жань: — Это не мой папа.

«Это не мой папа», — говорит, но продолжает смотреть. Смотреть Ван Чуцину прямо в глаза. Нет, не в глаза, в душу.

«Это не мой папа». Ван Чуцин знал, что будет нелегко. Знал, что ребенок проблемный во многих отношениях. Знал, что не зря уже несколько семьей возвращали его обратно, потому что он по многим показателям не подходил под определение идеального приемного альфочки. Их с Чжэнъюном даже просили подумать еще… Взвесить все за и против… Да и что уж говорить о том, что и сам Ван Чуцин, услышав о желании законного супруга взять под опеку еще одного ребенка с целью дальнейшего усыновления, отнесся к подобной «безумной» идее довольно… холодно. Он хотел еще детей… Своих… И… Если бы не длительная реабилитация после жутких мук первых родов. Первых родов с допущением множества врачебных ошибок и сопутствующих проблем со здоровьем в течении нескольких лет после… Если бы не некоторые другие жизненные обстоятельства, в которых он, Сюэ Чжэнъюн и Цзян Си когда-то оказались по своей вине в частности… Если бы не все это… Он точно знает, что уже давно бы решился на второго ребенка. Он хотел еще детей. Своих. Но впервые увидев малекого альфочку… Альфочку, прижимающего к груди мягкий потрепанный брелок-игрушку в виде навострившего ушки щеночка хаски. Альфочку с грустным, испуганным, каким-то забитым взглядом. Альфочку, у которого больше никого не осталось. Совсем никого. Во всем мире. Альфочку, который мало того, что потерял свою семью, так и в таком юном возрасте узнал о том, что такое предательство… Предательство, когда тебя опекуны, как дворняжку, через некоторое время возвращают обратно в приют. Возвращают обратно, потому что ты не оправдал их ожиданий или оказался слишком сложен в уходе… И в этот момент… Впервые увидя этого альфочку, Ван Чуцин понял, что без него они домой больше не вернутся. Сейчас же… В больничной палате… Сидя на коленях перед кроватью температурящего Мо Жаня, то и дело что-то бормочущего во сне, Ван Чуцин по своим внутренним ощущениям будто бы возвращается в свой самый страшный кошмар прошлого… В то время, когда Сюэ Мэн еще был совсем маленьким… В то время, когда увидеть что-то кроме больничных стен для Ван Чуцина было невообразимой роскошью. В то время, когда он был один на один со своей болью, чувством вины, отчаянием. А рядом не было никого… Ни единой души, способной или хотя бы желающей его поддержать. Вдруг… Вдруг Мо Жань с явным усилием приоткрывает глаза, в какой-то жалкий миг обрывая все роящиеся у омеги в голове мысли. Приоткрывает глаза, и Ван Чуцин понимает по его затуманенному лихорадкой и усталостью взгляду, что Мо Жань вряд ли отдает себе отчет в том, что сейчас происходит. Он не спит и не бодрствует одновременно. Ван Чуцин понимает. Тихо-тихо спрашивает: — Что такое? — спрашивает озабоченно, наклоняясь ближе. — Ушки беспокоят? — Да, — в ответ шелестом, слабым выдохом. «Да»… И из уголка одного из опухших заплаканных глаз Мо Жаня вытекает слеза. Вытекает слеза и, тонкой перламутровой дорожкой сбежав по лицу, падает, растворяясь в мягкой ткани привезенной прямиком из дома наволочки. Падает, а вместе с ней рушится и все внутри Ван Чуцина. Рушится одномоментно, рушится, хотя казалось, что все уже и так уничтожено до основания. Но нет… Это повторяется из раза в раз. Снова и снова. Все чаще и с новой силой. Он когда-то, еще до рождения Сюэ Мэна, был в полной уверенности, что внутренняя боль за себя и свои проблемы ощущается сильнее всего… Что ничто не сможет сравниться с этим… Как же он ошибался… Он еще никогда так не ошибался… — Потерпи чуть-чуть, — просьба и невесомое поглаживание по голове, от которого, не будь сейчас Мо Жань в полубреду, начал бы немедленно уворачиваться. — Скоро лекарства подействуют и станет полегче. Начал бы немедленно уворачиваться… А сейчас наоборот… Льнет как-то даже. Следует за лаской. Начинает ровнее дышать, когда ладонь Ван Чуцина неспеша скользит по его волосам. Еще одна просьба: — Попробуй поспать. Тебе нужны силы. А-Жань, поспи. Еще одна просьба, и Ван Чуцин делает все от себя зависящее, чтобы не дать слабину. Чтобы говорить уверенно, чтобы голос не дрогнул в неподходящий момент. Чтобы ни одним мускулом, ни одной неточной интонацией не выдать своего истинного состояния. А Мо Жань… А Мо Жань все это время просто смотрит. Смотрит бесцветным взглядом. Взглядом потухшим, неживым каким-то. Смотрит, и только когда Ван Чуцин заканчивает говорить, медленно прикрывает веки. Прикрывает веки и, омега готов поклясться, еле заметно кивает ему. Кивает, как бы без лишних слов говоря: «Я вам верю. Я вам верю, не обманите меня. Не обманите меня, пожалуйста». Кивает и, тяжело вздохнув, снова погружается в небытие, лихорадочно вздрогнув. Погружается в небытие… А вот… А вот Ван Чуцин уже и не скажет, сколько именно он сам полноценно не спал. Так, чтобы по-настоящему. Ночью. На кровати. С выключенным светом. Удобной подушкой и теплым одеялом. Больше семи рекомендованных сомнологами часов. Вздремнуть тоже удавалось редко. Разве что сидя в коридоре на кушетках перед лабораторными кабинетами… Ван Чуцин уже и не скажет, сколько именно он сам полноценно не спал… Не скажет, поэтому, когда Мо Жань под его прикосновениями наконец затихает, а лобик альфочки постепенно перестает пылать жаром под действием принятых ранее препаратов, решает пойти допить кофе. Решает пойти, потому что неизвестно когда еще выдастся свободная минутка. Их палата расположена на первом этаже. Палата папы и ребенка: одна довольно просторная основная комната, небольшая крытая веранда-кухонка с панорамными окнами в пол и застекленными дверями, одной — ведущей в сам больничный бокс, второй — во внутренний двор. Небольшая крытая веранда, куда Ван Чуцин и отправляется. Отправляется, захватив с пола телефон и осторожно почти беззвучно прикрывая за собой дверное полотно. Дверное полотно, сквозь которое он без труда может контролировать оставшегося в комнате ребенка. Отправляется, потому что хочет допить кофе… Но кофе остыл, что более чем ожидаемо. Остыл и уже успел покрыться жирной пленкой. В любой другой ситуации Ван Чуцин бы не задумываясь вылил содержимое в раковину и вымыл бы посуду под тугой струей воды. Сейчас… Сейчас он просто оставляет все как есть. Даже не трогает кружку. Даже не трогает, потому что боится, что, как только коснется, не выдержит и отшвырнет ее изо всех сил в сторону. Отшвырнет, чтобы выпустить пар. Отшвырнет, чтобы почувствовать секундное, но облегчение. Облегчение, что хоть что-то еще он в силах контролировать. Хоть что-то еще решать. Решать, что эти блядские белые стены теперь будут облиты ледяной кофейной жижей, а осколки кружки — лежать на полу. Но… Он даже не трогает кружку, потому что не может позволить себе шуметь. Не может… Поэтому он и оставляет все как есть, лишь упираясь руками в столешницу, стоя к ней лицом. Упираясь руками так, что костяшки пальцев белеют под давлением. Упираясь руками так, чтобы сконцентрировавшись на физических ощущениях, привести мысли и чувства в условный порядок. Он очень устал. Устал физически. Морально. Устал от своего бессилия перед обстоятельствами. Устал, но не имеет права давать слабину. Показывать ее. Не имеет права. Не имеет… Точно не он… Вибрация. Тихая вибрация телефона, мерными волнами расходящаяся под напряженными пальцами по столешнице. Тихая вибрация телефона, лежащего экраном вниз. Экраном вниз, на который Ван Чуцину и не нужно смотреть, чтобы понять, кто ему может звонить в столь поздний час. Не нужно… Он знает. Знает, кто сейчас чувствует отголоски всего того, что и он сам. Чувствует чуть по-другому, но тем не менее все еще ощущает на себе его негатив: — Только не говори мне, что я тебя разбудил, — первое, что выдыхает в микрофон Ван Чуцин, поднеся мобильный к уху. Поднося мобильный к уху и улавливая через динамик сопровождающиеся фоновым шумом капель летнего дождя слова Цзян Си: — Нет, конечно, ты же знаешь, что для меня это детское время. А «внезапные»всплески тревожности уже не новость, а, можно сказать, скучная обыденность. Шум капель летнего дождя, на который в реальности за окнами Ван Чуцин сам уже перестал обращать внимание. Перестал обращать внимание, так как мысли были заняты совсем другим. Шум капель летнего дождя, ведь Цзян Си наверняка сидит в лоджии и выдыхает сигаретный дым в открытое окно. Выдыхает сигаретный дым в открытое окно, чтобы лишний раз не окуривать всякой дрянью птиц, переселившихся к нему в квартиру на время отсутствия Ван Чуцинадома. Дома, там, где сейчас Сюэ Чжэнъюн уже наверняка положил Сюэ Мэна спать. Ну, он так по крайней мере думает, что положил… Положил Сюэ Мэна, который допоздна собирал конструктор, а сейчас, скорее всего, лежит в темноте своей комнаты и играет в «Angry Birds» на новеньком телефоне, прислушиваясь к малейшим шорохам в коридоре. Ван Чуцина, так ярко и живо представляющего себе эту картину, что начинает щемить в груди. Начинает щемить в груди, и он невпопад, ведомый лишь своими мыслями, произносит: — Прости. «Прости, что мой дом не там, где ты сейчас…» — остается невысказанным… Остается на его совести… — Не глупи, — как-то раздраженно-устало фыркает Цзян Си, будто бы расслышав его мысли. — Ты скажи главное, как ты? Ван Чуцин зябко поводит плечами. Зябко поводит плечами, хотя на веранде и не холодно вовсе, так, видимо, влияние стресса. Ван Чуцин зябко поводит плечами, отвечая: — Бывало и хуже, — сглатывает, чтобы хотя бы попытаться избавиться от собирающегося где-то в горле кома уже вовсю клокочущих в душе слез. — А бывало и лучше. Сложно сказать. Клокочущих в душе слез, так и норовящих прорваться наружу. Клокочущих в душе слез — не то от последствий физической усталости, не то от волнений за спящего в соседней комнате Мо Жаня, не то от раздирающей грудь тоски по Сюэ Мэну, не то от этого жуткого постыдного снедающего изнутри чувства нахлынувшей жалости к самому себе. Жалости, которую он не может себе позволить. Не может, он сам это выбрал, сам принял решение стать папой для еще одного ребенка, его никто не заставлял, не принуждал. Он сам принял решение. Сам, как и тогда с Сюэ Мэном много лет назад…

— Вы точно хотите забрать ребенка? Если не уверены, то лучше откажитесь, младенцам проще искать приемных родителей… Если напишете отказ сейчас, то у вашего малыша есть все шансы попасть в хорошую достойную семью. Неужели вы не хотите для него лучшей жизни? Подумайте, скажет ли он вам в будущем спасибо за то, что вы лишили его шанса воспитываться в полной любящей семье? Не возненавидит ли он вас за ваш выбор?

Сам, и только он в ответе… Как бы тяжело ни было… Как бы ни хотелось выть и скрести ногтями стенку… Какие бы воспоминания ни лезли в голову… Какие бы негативные мысли ни заполняли черепную коробку… Как бы истощен недосыпом ни был организм… Внезапно Цзян Си предлагает с того конца канала телефонной связи: — Попробуем с твоей хандрой что-нибудь сделать? Как ты на это смотришь? Ван Чуцин на секунду подвисает, затем парирует вопросом вопрос: — А у тебя есть варианты? — Ну, — нараспев тянут в трубку, — к примеру, ты можешь открыть мне дверь. Ван Чуцин скептически изламывает брови: — Тебе бы только фильмы ужасов озвучивать.«Я у тебя за спиной» и все в таком духе. — Разоримся если, подумаю над дополнительным способом заработка, — со всей доступной ему ироничной серьезностью обещает Цзян Си. — Но я сейчас правда за твоей спиной. Без шуток. Ван Чуцин закатывает глаза, но все же медленно поворачивается на пятках, чтобы в дальнейшем споре иметь один весомый разбивающий все остальные доводы аргумент: — Да-да, конечн… И давится воздухом. Давится воздухом, потому что во все глаза смотрит на стоящего за застекленной дверью веранды Цзян Си под покатым козырьком. На Цзян Си… Мокрого насквозь, хоть выжимай. Мокрого насквозь, зато довольного. Довольного настолько, насколько вообще возможно. Улыбающегося даже. Смех еле сдерживающего, видимо от абсурдности ситуации. Говорящего, демонстративно приподнимая пакет с четко угадывающейся по форме и цветовой гамме коробкой для тортов из любимой кондитерской Ван Чуцина: — Сюрприз! Ван Чуцина, который неверящими глазами все продолжает вглядываться в знакомый силуэт. Продолжает вглядываться в знакомый силуэт и прежде чем подойти ближе, прежде чем вообще сделать хоть что-то, в сердцах беззлобно шепчет во все так же прижимаемый к уху телефон: — Какая же ты сука, Цзян Ечэнь! Какая же ты все-таки сука… — Я тоже от тебя без ума, совенок, — получает незамедлительный ответ. — Но… может быть, прежде чем мы продолжим обмениваться любезностями, все-таки повернешь задвижку, пустишь нас с тортиком? А то я-то не растаю, а он может от такого количества влаги немного поплыть… Ван Чуцин нервно прыскает, прикрывая рот свободной от телефона ладонью. Старая привычка. Старая привычка еще со времен ношения ортодонтических ретенционных капп. Нервно прыскает и чувствует, как уголки губ уже сами непроизвольно ползут дальше вверх. Чувствует… Делает шаг. Другой. Открывает дверь… И вместе с ударившим в нос коктейлем природных ароматов и усилившегося шума барабанящего по асфальту дождя, приходит осознание. Приходит осознание, что это первый раз за последние дни, когда он улыбается…

***

Цзян Си: — Чего бы тебе сейчас хотелось? Ван Чуцин: — Честно? Спать. Цзян Си: — Почему я не удивлен? Сменить тебя на боевом посту? Ван Чуцин: — Последишь за ним? Правда? Цзян Си: — Почему нет? Ван Чуцин: — Не мне тебе рассказывать… Цзян Си: — Брось. Я же обещал. Тем более, что мы с ним, кажется, неплохо ладим. Уж этого ты точно не можешь отрицать. Ван Чуцин: — Хорошо. Но… Если что-то случится… Нет, если он хоть проснется… Цзян Си: — Я разбужу тебя. Никакой самодеятельности, даю слово. Ван Чуцин: — Ечэнь… Спасибо… Правда. Спасибо, что согласился терпеть все это ради меня. Цзян Си: — За то, что ты терпишь меня, совенок, я одним «спасибо» явно не отделаюсь. Но я что-нибудь придумаю.

***

Настоящее

Дата: 15 июля

Они подъезжают к родительскому дому гораздо позже, чем планировали изначально. Подъезжают, паркуются во дворе… Паркуются, и только Сюэ Мэн хочет покинуть машину, только отстегивает ремень безопасности и удобнее перехватывает маленького сонного котенка, чтобы быть уверенным, что донесет это крохотное голое тельце в целости и сохранности… Только Сюэ Мэн хочет покинуть машину, как слышит характерный щелчок. Щелчок блокировки дверей. Слышит, поворачивает голову в сторону звука. Поворачивает и смотрит на руку Мо Жаня, все еще зачем-то продолжающую вжимать кнопку на дверной водительской панели. Руку Мо Жаня, который хрипловато говорит: — Не выпущу, пока не поговорим. Говорит, но Сюэ Мэн концентрируется далеко не на его словах. Нет. Ведь его глаза будто бы намеренно фокусируются на одной конкретной татуировке, набитой в самом верху оголенного предплечья брата. Татуировке, выбивающейся из общей композиции монохромных рисунков. Татуировке не самого лучшего исполнения. Татуировке чуть выцветшей, по всей видимости, давно не обновляемой. Татуировке с изображением оплетающей руку колючей проволоки… Это как вспышка. Как разряд тока, поражающий мозг. Как вихрь, приносящий с собой капли мелкого бриза. Капли мелкого бриза обрывочного, но довольно яркого воспоминания:

Сюэ Мэн специально выходит на балкон.

Специально, потому что точно знает, что в летнее время года Мо Жань разве что только ночью закрывает окна своей комнаты.

Сюэ Мэн специально выходит на балкон и опускается на корточки, чтобы, привалившись спиной к высокому бортику, никому не выдать своего местоположения.

Не выдать и смочь стать незримым свидетелем диалога, разворачивающегося за распахнутыми створками соседнего окна.

Соседнего окна, ведущего аккурат в комнату младшего брата.

Будь они в Шанхае, подобный план с треском бы провалился.

Ну, а здесь…

За городом.

Все иначе.

Тишина вокруг. Благодать. Только птички поют, стрекозки летают, да охранники время от времени территорию патрулируют.

Подслушивай, сколько и когда захочешь.

К самому началу разговора он не успевает. Не успевает, потому что не мог же в открытую сказать отцу, с которым до этого момента увлеченно играл в бадминтон, что пойдет погреет уши. Пришлось выждать пару минут после того, как папа, захлопнув книгу, встал с шезлонга и сказал, что больше так не может и пойдет попробует с Мо Жанем поговорить.

Пришлось выждать пару минут и под видом посещения ванной комнаты (видите ли, слишком жарко и нужно освежиться) сбежать на второй этаж.

К самому началу разговора Сюэ Мэн не успевает, зато по зычному голосу брата с истерически-скандальными нотками понимает, что прибывает как раз вовремя.

По зычному голосу брата с истерически-скандальными нотками расстройства.

Мо Жань: — Что? Показать вам? Пожалуйста! Любуйтесь!

Расстройства, что не удалось скрыть содеянное.

Расстройства, что у кого-то из знакомых или одноклассников, кому Мо Жань дал доступ к личному закрытому Инстаграму, где запостил вчера свою первую только-только набитую татуировку, рот не держится на замке и этот кто-то мало того, что ляпнул своим родокам о произошедшем… Так еще и его прелестный папаша ко всему прочему потратил свое драгоценное время, чтобы позвонить господину Вану напрямую. Позвонить аккурат перед семейным завтраком и поинтересоваться под предлогом благих намерений, в курсе ли омега, чем занимается его младший сын. Младший сын, который, только уловив касающийся его контекст в начале разговора, вылетел с кухни с тихими проклятиями и заперся в собственной комнате, громко хлопнув дверью на втором этаже. Вылетел с кухни, не услышав, как господин Ван довольно холодно дал «беспокоящемуся звонившему» от ворот поворот, уверив, что разрешение на данную бодимодификацию Мо Жань получил лично от него, а в конце добавив, что на дворе двадцать первый век и люди наконец-то эволюционировали до того, что внешний вид человека — его личное дело, поэтому «спасибо вам за беспокойство, но со своими детьми я буду разбираться самостоятельно, ну а в случае, если мне все же потребуется совет по воспитательной работе, обязательно обращусь к дипломированным специалистам, способным помочь мне решить мою проблему».

Но Мо Жань этого уже не знает, в отличие от Сюэ Мэна…

Не знает и теперь так и брызжет своим недовольством через край, изливаясь на всех вокруг каплями вскипающего внутри яда обиды:

Мо Жань: — Ну начинайте: «Мо Жань, что скажут люди?», «Что же ты сделал со своим телом?», «Быстро в салон, сейчас же будем все сводить лазером!»

Голос папы же напротив в ответ звучит взвешенно-спокойно, даже с чуть уловимой мягкостью и лаской, он явно всеми силами пытается урегулировать конфликтную ситуацию меньшей кровью:

Ван Чуцин: — С чего ты вообще решил, что я собираюсь ругать тебя за нее. Это было бы глупо с моей стороны, учитывая, что я и сам являюсь счастливым обладателем нескольких татуировок. Но, не скрою, меня правда огорчает, что ты ничего не сказал о своем желании нам с Чжэнъюном. Да, мы бы предложили тебе подождать хотя бы до твоего шестнадцатилетия. Но мы могли бы поехать в хороший салон. Заказать индивидуальный эскиз. Купить все необходимые материалы, чтобы все было стерильное, новое.

Мо Жань: — Мне не нужна эта вылизанная роскошь! В ней нет эстетики, как вы не понимаете? Мне все это чуждо. Я не из «этого» мира. Что я потом вспомню по прошествии лет? Как мне печенюшки ценой в крыло самолета в пиале подносили и чай душистый с лучших индийских плантаций предлагали?

Ван Чуцин: — «Вылизанная роскошь», как ты ее называешь, в какой-то степени гарант безопасности. Гарант безопасности того, что в будущем будет меньше возможных проблем…

Мо Жань: — Вы всегда так заботитесь обо мне, да? Прям как «любящий папочка» себя ведете. Великолепное исполнение, браво! А на самом деле, небось, больше боитесь негативных последствий для своего идеального образа семьи, если СМИ прознают, что у младшего приемного сыночка обнаружат какой-нибудь ВИЧ!

Ван Чуцин: — А-Жань, присядь. Не бегай, присядь. Я просто хочу с тобой поговорить…

Мо Жань: — Хотите конструктивного диалога? Пожалуйста, извольте! Не желаете, кстати, поинтересоваться, почему именно колючая проволока?

Ван Чуцин: — А ты хочешь, чтобы я спросил?

Мо Жань: — Было бы славно, ведь она связана со всеми вами. Напоминание, что, как только я буду материально независим, первым же такси сбегу из этой «золотой клетки», не оглядываясь!

Ван Чуцин: — И это будет твое право. Ты думаешь, мы не порадуемся твоим успехам? Не порадуемся тому, что ты состоялся в жизни? Мы всем сердцем верим и надеемся, что у тебя все будет хорошо. Что тебя будут окружать верные друзья, что ты со временем найдешь дело себе по душе, может быть, встретишь близкого человека…

Мо Жань: — Вы все равно об этом не узнаете!

Ван Чуцин: — Пусть так, главное, чтобы ты был доволен своей жизнью.

Сюэ Мэн смаргивает. Смаргивает воспоминание прошлого. Смаргивает и просит Мо Жаня металлическим, но пока еще спокойным голосом: — Открой дверь. Мо Жаня, который… Выглядит ну прям несчастным. Таким несчастным, что еще немного, и свои фантомные собачьи уши к голове прижмет от грусти. Еще немного, и заскулит. Хотя почему «еще немного»?.. Скулит: — Сюэ Мэн, — скулит, тихо моля о прощении. — Я очень не хочу ругаться с тобой. Я не так себе все это представлял. Хотел, чтобы мы с тобой провели время… Хотел… Скулит, не может найти нужных слов. Скулит, чувствуя, что в очередной раз перегнул палку. Сказал то, что не должен был. Сказал, не подумав о последствиях, а теперь жалеет. Жалеет, но уже ничего нельзя исправить. Исправить, чтобы все стало так, как было хотя бы час назад. Час назад, когда между ними еще не повисло гнетущее, давящее на плечи мертвым грузом молчание. Сюэ Мэн все еще спокойно, но уже с рваным нетерпеливым выдохом просит снова: — Открой дверь, Мо Жань. Но тот тоже, в свою очередь, не сдается. Стоит на своем. Не сдается и смотрит еще так жалостливо. Смотрит, словно еще немного и слезу пустит: — Сюэ Мэн. Вопросительно в ответ: — Мо Жань? Следующий круг: — Сюэ Мэн. — Мо Жань. И следующий: — Сюэ Мэ-э-эн. — Мо Жа-а-ань. Сюэ Мэн знает на собственном опыте, что так они могут долго, но к его удивлению в этот раз Мо Жань довольно быстро нарушает систему: — Ну, позялуста. Не обижайся на меня. Мне же от этого грустно… И тебе тоже, я знаю. Пожалуйста, Сюэ Мэн. Пожалуйста. Секунда. Две. Три. Смотрят друг другу в глаза. Смотрят… — Ладно. Сюэ Мэн, закатывая глаза, со скрипом сдается. Сдается, понимая, что если сейчас не принять правила игры, их перепалка растянется еще на несколько часов, и тогда они даже к ужину не успеют. Сдается, понимая и принимая на себя ответственность разрешить (хотя бы на словах) этот неприятный во всех смыслах инцидент: — Ладно уж. Долго дуться на тебя, пса шелудивого, все равно не выйдет. Хоть временами и хочется. Секунда. Победный клич. Шелест смятой камуфляжной куртки. Секунда, и вот Сюэ Мэна уже заключают в объятия. Объятия недолгие. Смазано-несуразные. Сгребают, особо не спрашивая разрешения, а затем так же быстро отпускают на свободу. Отпускают на свободу и, кажется, вот-вот завиляют хвостом, радостно возвещая: — Я тоже тебя люблю, павлинчик.

Мо Жань: — Зачем вы все пытаетесь втереться ко мне в доверие? Пробуете постоянно вести эти задушевные беседы? Делаете вид, что беспокоитесь обо мне! А? Зачем? Вы же знаете, господин Ван, что я вас не люблю! Лично вас! Терплю разве что, с превеликим трудом, но не люблю! И никогда уже не полюблю! Вы мне как были никем, так и остались! Вы слышите?! Я вас не люблю, не уважаю, не испытываю к вам ровным счетом ничего… Умри вы завтра, я бы и не заметил. Зачем все это? Лучше идите попиздите еще по телефону о том, какой я у вас непутевый… Зачем вы лезете ко мне со своей мнимой заботой?

Ван Чуцин: — Потому что… —Сюэ Мэн никогда не забудет, как сдержанно-спокойный голос папы надломился в тот момент,—я люблю тебя. И хочу хоть как-то, хоть чем-то облегчить твою жизнь здесь, зная, как тебе временами бывает нелегко. И… А-Жань, я не требую взаимности, не заставляю тебя врать мне или притворяться. Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Я просто прошу тебя не подвергать опасности свое здоровье в следующий раз. Пожалуйста. А теперь присядь и покажи мне поближе руку, я хочу убедиться, что на сегодняшний день хотя бы визуально все действительно в порядке… Давай теперь поговорим спокойно, ладно? Выслушаешь меня?

Сюэ Мэн никогда не забудет, как сдержанно-спокойный голос папы надломился в тот момент. Никогда не забудет… Но тогда… Тогда-то он думал, что в Мо Жане говорит обида, негативные эмоции, помноженные на подростковый гормональный сбой. Тогда он думал, что все это не всерьез. Тогда он думал, что все еще наладится. Верил в это. Сегодня он уже не уверен… Больше нет. Сюэ Мэн нажимает на ручку автомобильной двери. Нажимает на ручку двери, которую больше ничего не фиксирует. Нажимает, толкает от себя, чувствует сковывающий ничем не прикрытые щиколотки холод. Чувствует, бросая последний взгляд на торпеду, отражающую через мутное лобовое стекло свет фонарных столбов внутреннего двора дома: — Пообещай мне знаешь что? — последний взгляд куда угодно, лишь бы не на виновника вновь поднявших свои змеиные головы внутренних переживаний. — Хотя бы с профессором Чу, ради исключения, попробуй не вести себя как гондон. Может, понравится. У вас там, кажется, все серьезно… Постарайся хотя бы его сделать счастливым. И прежде чем окончательно выйти из автомобиля, Сюэ Мэн бросает фразу, завершающую этот навсегда умирающий в душном автомобильном салоне диалог: — Ты же его вроде как «сам выбрал», в отличие от моей семьи. Бросает и спешно покидает машину, прижимая к себе крохотного сфинкса, завернутого по самые ушки в кокон из теплого пледа. Покидает, между делом уговаривая кряхтящего от неудовольствия котенка потерпеть. Котенка в своих мелко-мелко подрагивающих от ледяного ветра руках: — Знаю, что холодно. Знаю. Не ворчи, уродец, не ворчи. Сейчас уже будем дома.

***

Дата: 15 июля

Сюэ Чжэнъюн: — Ты тоже пей. Мы должны быть в равных условиях, чтобы в случае чего от Чуцина вдвоем отхватывать.

Цзян Си: — Все равно я по классике отхвачу больше. Ладно уж, поддержу тебя в твоих алкогольных стремлениях. Цени. Эмс… Ты же в курсе, что так коньяки в приличном обществе никто не пьет, да?

Сюэ Чжэнъюн: — Мне похуй, веришь?

Цзян Си чуть поводит рукой, взбалтывая содержимое покрытого посеребренным напылением снифтера: — Не легче тебе? — Алкоголь, конечно, неплохое средство отвлечься, — как-то отрешенно отзывается Сюэ Чжэнъюн, — но память, как ни крути, полностью не отшибает. Сюэ Чжэнъюн, который с десяток минут назад попросил плеснуть ему коньяк прямо в чайную кружку. Чайную кружку, которую сейчас крепко обнимает, почти до скрипа сжимая в ладонях. Крепко обнимает, будто бы пытаясь согреться в зимний колючий мороз. Будто бы пытаясь согреться и выглядя при этом так, словно еще пара мгновений, и он вот-вот соберется подуть на плещющуюся внутри емкости «горячительную» жидкость. Соберется подуть, несмотря на то что вокруг крытое отапливаемое помещение, а в кружке совсем и не чай вовсе. — В голове не укладывается. Ребенок. У Мо Жаня скоро будет ребенок… Ему же… Ему же всего двадцать два. — Нам всем было примерно столько же, — нараспев подобно шелесту шепота восседающего на левом плече демона подсказывает Цзян Си. В ответ раздается: — Возраст не показатель. Раздается, и Цзян Си язвительно вскидывает бровь: — Я один сейчас заметил несостыковку? — Я был другим, — качает головой Сюэ Чжэнъюн. — Мы были. Все было иначе. Морщится, после того как делает очередной глоток алкоголя из кружки. Морщится, а затем хрипловато произносит: — Ты прекрасно понимаешь, к чему я веду. Только не нахожу нужных фраз, чтобы выразить. Они все куда-то испарились, видимо, от таких потрясений. Цзян Си и не торопит. Позволяет привести мысли в мнимый порядок. Знает, что «глава семьи» заговорит сам. Заговорит сам через какое-то непродолжительное время. Заговорит сам, потому что не будет способен переварить происходящее в одиночестве. Не будет способен и захочет поделиться наболевшим, выговориться. В этом… В этом Цзян Си ему даже завидует. Ведь он может рассказывать о своих чувствах. Сформулировать их. Рассказывать о своих чувствах, не оплачивая дорогостоящие приемы психоаналитиков. Психоаналитиков, которые все как один с пеной у рта обещают строжайшую секретность врачебной тайны. И Сюэ Чжэнъюн не обманывает ожидания. Не обманывает ожидания, снова открывая рот, аккурат после еще пары довольно-таки внушительных по своей длительности глотков: — Я… Я, когда только увидел те фотографии, больше всего боялся, что Мо Жань может сделать Юйхэну больно. Что это лишь его очередная игра… Я был готов вмешаться, Чуцин уговорил притормозить. Я был готов вмешаться, потому что я не хотел, чтобы из-за меня Юйхэн снова страдал. Пауза. Еще один глоток: — Потом узнал, что они, оказываются, встречаются. Уже почти полгода как встречаются. Сейчас… Сейчас у них вот намечается ребенок, которого Юйхэн безумно хотел… А я все еще в замешательстве. Я все еще не могу уложить в голове тот факт, что они в принципе могут быть вместе. На самом деле. Без фарса и лжи. И если в Юйхэне я не сомневаюсь. Не сомневаюсь в его искренности, ответственности. То вот… Перед тем как продолжить снова подносит кружку к губам. Глоток. Спешный. Финальный. Осушающий собой последние капли оставшейся на донышке терпкой алкогольной жидкости: — Знаешь, Цзян Си, что самое страшное во всей этой ситуации? Не их отношения. Не будущий ребенок. Поможем, воспитаем, вопросов нет. Страшно то, что я не верю Мо Жаню. Не верю и виню себя за это. Я жду подвоха. Я жду подвоха и при этом чувствую себя ужасным человеком. Потому что… Потому что в случае чего мне придется выступить против моего сына. Я не допущу, чтобы Юйхэну из-за меня… В этот момент Цзян Си уже не выдерживает, в сердцах устало выдыхая: — Снова-здорова. Повышенное чувство ответственности из всех щелей, — не выдерживает, с мерзким скрипом о паркетные плиты выдергивая из-за стола первый попавшийся стул. Выдергивая и седлая его так, чтобы расслабленно скрестить руки на покатой спинке. Расслабленно скрестить руки, поигрывая в пальцах то и дело опасно наклоняющимся над полом снифтером с остатками коньяка: — Я так понимаю, мы снова вернулись к исходной точке, поэтому начнем с азов. — Стараясь сакцентировать внимание, окликает: — Чжэнъюн. Ты не сможешь уберечь их от всего. Как и любого другого человека. Ты не всесилен. И не тебе решать, что прискорбно, конечно, с кем им быть и как им быть. Сколько раз я тебе уже говорил. То, что произошло тогда с Юйхэном, ужасно. Однако, ты!.. Лично ты ни в чем не виноват. Их мог познакомить кто угодно. Но при прочих равных я никогда не поверю, что Мо Жань… Наш Мо Жань когда бы то ни было будет способен на подобное зверство. И ты это тоже, кстати, прекрасно знаешь. У него бывают заскоки, это правда, но он не настолько уж и плохой человек. Все мы когда-то совершали ошибки. Просто дай ему шанс снова заслужить твое доверие. А там посмотрим по ситуации. — Да, конечно, я дам ему шанс, — в голосе Сюэ Чжэнъюна нет ни тени сомнения, когда он говорит это…— Он же мой ребенок. Я всем сердцем хочу, чтобы он был счастлив. И прекрасно отдаю себе отчет в том, что мое недоверие на данный момент лишь моя проблема. Но… тем не менее слегка припугнуть его я сегодня все-таки планирую. Так, на всякий случай. — Ну вот и все, — подытоживает Цзян Си, — Что ты сопли-то тогда раньше времени на кулак наматываешь? Если думаешь, что Чуцин преувеличивает, когда говорит об их взаимоотношениях, то и я Мо Жаня видел. Слюни во все стороны разве что от восторга не летят. Ходит за Юйхэном хвостом, в рот смотрит. Епт, они собаку даже завели для полноты картины, и та счастливая. Если б еще не линяла, цены б не было. Но это издержки. Так вот, мой милый переживающий за всех и вся друг, исходя из собранных мной данных, я имею полное право предположить, что между ними имеется некоторая — пару раз щелкает пальцами свободной руки, подбирая из чуть тронутого алкогольной дымкой сознания подходящее определение, — привязанность. Сюэ Чжэнъюн, уже чуть более расслабленно прыская во вновь поднесенную к губам кружку, комментирует: — Меня каждый раз умиляет, как ты в речи филигранно избегаешь всевозможных вариаций слова «любовь». — У меня на него лимит, ты знаешь, — преспокойно парирует Цзян Си. Преспокойно парирует, а потом медленно поворачивает голову в сторону… Поворачивает голову в сторону невидимого глазом источника внезапного пронзительного в безмятежной тишине квартиры звука. Внезапного пронзительного звука дверного звонка. Дверного звонка, напоминающего щебетание множества диких лесных птиц.