Чужой выбор

Не многие любили зависать в третьей: жарко, душно, странно. И если ради гостей Птицы приоткрывали форточку, чтобы прогнать духоту, то странную атмосферу под кровать не задвинешь. Кому-то эта комната отдавала тленом и трауром, кому-то — сумасшествием, а кого-то банально тошнило от запаха цветов и прелых листьев. И все заходили сюда чуть морщась, разве что Слепому было всё равно. Рыжий жаловался, что тут ужасно, но всё равно не брезговал Птичьей компанией, особенно если разливали фирменное Стервячье пойло. Мертвец мог прийти с ним, но его всегда тут начинало тошнить, и он сваливал, иногда блевал в Птичьем туалете, что обычно с ним от алкоголя не случалось. Валет брезговал, морщился пуще остальных, но вежливо молчал. Один бы он сюда никогда не пришёл, но в шумной весёлой компании он быстро забывал о неудобствах. Мор лицо не кривил, но больше всех жаловался на духоту, поэтому садился у окна и предпочитал, как и Мертвец, не задерживаться до поздней ночи. Но когда Стервятник пригласил его на Ночь Сказок, согласился. Птицы не удивились, они уже привыкли к общению Папы с новым Фазаном, сами бы они, конечно, до такого не снизошли, но Мор был необычный Фазан, и даже Конь отодвигал подальше свои Логовские заморочки, когда тот к ним заходил. Больше удивились другие гости вечернего банкета — Валет, Гибрид и Рыжий — ни с кем из их стай Мор не общался. Вечер начался сразу с дымных самокруток Стервятника и колючих пледов, разбросанных по полу, без долгих приветствий и расспросов о делах друг друга, будто с порога тебе сразу накидывали полчаса, проведённые в райских кущах — моргнёшь и не помнишь уже, когда пришёл, и был ли когда-то вообще не здесь. Ангел с Дорогушей ползали между смятых подушек и переполненных пепельниц (и правда, когда успели столько накурить?), предлагая гостям напитки и скромные закуски, свет потушили, лишь две одинокие свечи горели у стены, обозначая местоположение выхода из комнаты и выделяя из темноты рваные кеды Рыжего, разрисованные фломастерами. Мор, как всегда, устроился чуть поодаль от всех, у самого окна, но так, чтобы шибко не дуло с форточки, растянулся на полу, обнимая подушку. Его отщепление от шумной компании, скучившейся вокруг тарелки с кислыми мандаринами, миндалём и двумя общественными зажигалками, никого не волновало: Птицы привыкли, что он такой, как будто его здесь и нет, а остальные забыли о его существовании сразу, стоило темноте неосвещённой спальни скрыть лицо Мора от посторонних. Стервятник присел рядом, протягивая ему стакан. Во мраке трудно было разобрать даже цвет напитка, но по запаху сразу было ясно: бьёт в голову с первого глотка. — Не хочу тебя обижать, но, пожалуй, я откажусь, — почти шёпотом произнес Мор, чтобы ненароком не помешать Дракону, начавшему уже свой рассказ. — Нет настроения? — Мне от этого может быть не очень хорошо. Стервятник ухмыльнулся, делая глоток из не принятого стакана. — Какой ты всё-таки... не такой, — сказал он. — Почему? — поинтересовался Мор. — Потому что не пью? — Потому что не хочешь, чтобы тебе было плохо. — А ты, стало быть, хочешь? Стервятник ничего не ответил, пряча улыбку за стаканом. Посиделки недолго походили на Ночь Сказок, после Дракона кто-то рассказал пару историй, а потом очередь перешла к Валету. Тот взял гитару и принялся рассказывать свои сказки, перебирая струны, пел хорошо, а играл ещё лучше, и на какое-то время все просто забыли, где они, зачем и что от них вообще требовалось говорить. После Валета гитара пошла по кругу, кто-то пел, кто-то просто бренчал в меру своих умений, остальные просто разговаривали. Бабочка ещё рассказал историю, как будто только для себя, но его слушали, хоть разговоры и не прекратились ни на секунду, тихо перекатываясь между вытянутых в разные стороны ног и рук, натягивая сети между лежащими и сидящими телами, прокидывая мостики от одного к другому. А потом про сказки и вовсе все забыли, кто-то достал карты и подвинул свечу ближе в круг, Рыжий травил анекдоты, Валет открыл читательский клуб. Гитара завершила торжественное шествие по рукам и осталась лежать где-то у ног Мора. — Умеешь играть? — спросил он. Стервятник отполз на минуту и вернулся назад с инструментом, поудобнее уложил его на бедро и тихо подёргал струны. — Немного, — ответил он. — Давно не брал в руки. — Сыграй что-нибудь, — попросил Мор. Стервятник устало вздохнул, и положил гитару на пол. — Ты знаешь, со всеми этими кольцами и ногтями это очень сложно. — Жаль, — протянул Мор. — У меня слабость к гитарам, — он тоже подёргал пару струн и добавил: — И к гитаристам. Стервятник кашлянул. Посмотрел ему в глаза, пытаясь разглядеть их в свете свечных огарков у противоположной стены, и сел попрямее. Мор смотрел в ответ очень внимательно, слегка прищурившись, может, из-за темноты, стараясь разглядеть хоть что-то, а может… Стервятник стал снимать кольца, сначала с левой руки, а потом и с правой. Потёр впечатавшиеся в кожу следы, опять взял гитару в руки, попытался пристроить пальцы на грифе так, чтобы ногти не сильно мешали. Он сыграл пару аккордов, тихо-тихо, медленно меняя их один на другой, неровно, сбиваясь и ненароком приглушая струны когтями. Это даже мелодией назвать было нельзя, так — баловство, но Мор сполз на пол и улёгся у ног Стервятника, растянувшись, будто довольный кот. Он смотрел, не отрываясь, слушал отзывчиво как-то и улыбался. Стервятника это смущало. Этот взгляд и пристальное внимание, то, как коряво двигались собственные пальцы, и что никто вокруг не обращал на них двоих внимания, будто и не было их. Дыхание сбилось. Помучив струны ещё пару минут, он отпихнул гитару куда-то в темноту, и улегся рядом с Мором. — Спасибо, — тихо произнёс Мор. Если б он его хвалил, Стервятник бы не поверил, фыркнул бы на эту беззастенчивую лесть. Но Мор не хвалил. Не хвалил, но, кажется, совсем не был разочарован. Они лежали в темноте молча совсем близко друг к другу и далеко от остальных. Будто отгороженные стеной весёлых пьяных разговоров вокруг, они просто существовали вне пространства. Мор нащупал в темноте ладонь Стервятника и переплёл их пальцы. Без колец рука Стервятника казалась даже ему самому более живой, хотя пальцы были холодные. Хотелось согреть их в чужих руках, но руки Мора были ничуть не теплее. Как будто они лежали не в жаркой Птичьей спальне, а прямо на улице под морозным ночным небом. Вглядываясь в тёмный потолок, будто и в самом деле в небо, Мор сжимал и разжимал пальцы, гладил большим боковую сторону ладони Стервятника, а потом развернул её и аккуратно коснулся другой рукой. Ладонь Стервятника была гладкая и сухая, и в темноте Мор, пытался найти на ней линию жизни. А когда нашёл, медленно провёл по ней пальцем, сполз на запястье, погладил и его. Кожа там была совсем тонкая, и Мор чувствовал, как проступали тонкие вены, как стучал пульс. Он слушал его подушечками пальцев секунду, а потом пополз ими вслед за тонкими венами по руке. Когда он заполз пальцами под просторный рукав, Стервятник вздрогнул, и Мор почувствовал, как тот покрывается мелкими мурашками. Кажется, он тоже ими покрывался. До сгиба локтя добраться мешала одежда, и, покружив на границе тонкой ткани, Мор вернулся назад, едва царапая тонкую кожу ногтями. Обвёл большим пальцем выступающую косточку на запястье, и, потянув руку Стервятника ближе, поцеловал раскрытую ладонь. — Что ты делаешь? — выдохнул Стервятник. Мор не ответил. Поцеловал его руку — сначала ладонь, потом тыльную сторону, провёл по ней носом, прикрыв глаза, а потом аккуратно прихватил губами сустав на указательном пальце. Скользнул губами вверх, до самого ногтя, а потом спустился назад, к основанию, и легко прикусил выступающую костяшку. Стервятник как-то порывисто вздохнул, сладко, немного испуганно. От этого звука в голове обоих поплыло похлеще, чем от Стервячьих самокруток. Мор придвинулся ближе, почти прижимаясь к бедру Стервятника. Не выпуская его руку из своих, он гладил его между пальцев, уже не нежно, а будто бы настойчиво, касался губами костяшек. Стервятник тяжело дышал куда-то ему в волосы и пытался в темноте рассмотреть их руки, но ночное зрение подвело Большую Птицу, когда Мор вдруг провел языком между пальцев, оставляя влажный след. Стервятник инстинктивно дёрнулся навстречу всем телом и тихо застонал. Мор тут же зажал ему рот ладонью. — Тише, — выдохнул он в самое ухо, задевая губами серёжки, — мы же не одни. Он протолкнул колено Стервятнику между ног. Перед глазами Птицы плясали звезды, он чувствовал чужое возбуждение бедром и цеплялся свободной рукой за волосы Мора, дышал их душным запахом. Мор больше не давил на губы, но ладонь ото рта не убрал, и Стервятник рвано дышал в его горячие пальцы. Мор прижимался близко-близко, он весь был горячий, он жёг пальцы своим дыханием, губами, нетерпеливо прикусывал зубами. Стервятнику безумно хотелось отобрать у него свою ладонь, потому что эта сладкая пытка была просто невыносима, потому что хотелось большего; всё тело горело от этих ласк, от тесной близости, оттого, что совсем рядом копошились шумные свидетели. Стервятнику казалось, что он делал что-то запретное у всех на глазах, при ярком свете, от этого было невыносимо, стыдно, мучительно. Остро. — Эй, Стервятник, как называлась та книжка, которую ты давал мне на той неделе? — голос Валета ворвался в душное единение тел, заставляя сердце сорваться в пропасть. Мор замер, переставая ласкать голые пальцы Стервятника, и сдвинул свою ладонь ему на подбородок, позволяя ответить. Он улыбался. В кромешной тьме можно было разглядеть лишь полоску света, пробивающуюся из-под двери в туалет, да чужие конечности у противоположной стены, освещённые одиноким огарком свечи, но Стервятник готов был поклясться — Мор улыбался, так хищно, что от этого звенели нервы, от этого горело все между ног и член больно упирался в молнию джинсов. Стервятник сглотнул. — «Американский психопат», — ответил он, надеясь, что голос его дрожал не слишком явно. Дышать уже не было никаких сил. — А, ну точно! — воскликнул Валет. — Там, короче, этот чувак… Мор вдруг резко втянул указательный и средний пальцы Стервятника в свой рот, плотно обхватывая губами, пошло обсасывая, лаская языком. Стервятник впился зубами в его ладонь, чтобы не застонать в голос, и с силой потянул его за волосы. Мор наконец отпустил его руку и сунул свою ему между ног, стискивая член через джинсы, и Стервятник, содрогнувшись всем телом, кончил, изливая своё ослепительное желание. Кончил ли Мор от всего этого, Стервятник не понял, но дышал тот так же загнанно и дико. Они лежали в темноте, пялясь невидящими глазами в чёрный потолок, и пытались дышать тише. Стервятнику казалось, что его сумасшедшее дыхание слышал весь Дом, и лицо его от этого горело. Пальцы на обласканной руке горели ещё сильнее, и ему нестерпимо хотелось переплести их с чужими и лежать, ожидая, когда они вновь станут привычно холодными. Но он не сделал этого, просто прижал ладонь к полу и аккуратно потянулся мизинцем в сторону, пока не коснулся руки Мора.