Чужой выбор

Сначала он действительно приезжал почти каждую неделю, как и обещал, в основном по субботам, а если не мог — всегда звонил и предупреждал. Общение получалось неловким и скупым: Мор никогда не садился в кресло напротив, только рядом на диване. Так было легче не смотреть в глаза. И хоть они всегда разговаривали так, будто были дома, будто всё ещё жили под одной крышей, в груди было холодно. Что-то злорадное внутри заезженной пластинкой крутило мысль, что Мор был прав, что не нужен он был отчиму. И то, что он приезжал, ничего не значило. Мор не понимал, чего тот хотел. Почему не оставил свои попытки поддерживать связь? Ведь засунул сюда, так мог бы вообще раствориться в закате, Мор даже заслужил это, наверное. Но тот приходил, смотрел с грустью в окно, привычным движением зачёсывал волосы назад — слишком часто. Иногда Мора от этого брала злость. Отчим был моложе его матери лет на десять, и Мор думал, что это было бы нормально, если бы он отказался после её смерти заботиться о практически взрослом пасынке. Какой из него отец?! Так зачем? Мор не понимал ни тогда, ни сейчас, но тогда он не принял этого, а сейчас был бы готов принять, да было уже поздно. Мора тяготили эти свидания. Сначала он думал, что остынет, перестанет злиться, но с каждой новой встречей обида и боль становились только сильнее, а желание вернуться домой невыносимей. И тогда Мор сам стал звонить ему в пятницу вечером и просить не приезжать. А потом и звонить не надо было — отчим стал появляться всё реже. И так было легче. Им обоим, думалось Мору. Последний раз они виделись полтора месяца назад, когда тот приехал на его день рождения. Тогда Мор даже улыбнулся, увидев подарок: отчим привёз ему новой музыки, даром что закатывал глаза при виде чудовищных постеров над его кроватью. Будь то какой-нибудь более материальный подарок, Мор бы засунул его в ящик подальше и больше бы не доставал, а так — не мог отказать себе в удовольствии. Стоило признать, что отчим знал его слишком хорошо, чтобы понимать это тоже. И вот спустя долгое время, когда Мор почти уже перестал вспоминать о нём, перестал злиться, он появился снова, даже без звонка. Наверное, Акула настучал про проблемы с Фазанами, удивительно, что этот до зубовного скрежета ответственный взрослый не поспешил сюда сей же момент. Знал его, да, знал и понимал, что конфликт несерьёзный, иначе бы Мор рассказал сам. Они вновь сидели на одном диване, и Мор заторможенно изучал свои ногти. — Скоро конец учебного года, и я могу забрать тебя сразу после экзаменов, — предложил отчим. — Не нужно, я хочу остаться до выпуска, со всеми. Тот кивнул и тоже посмотрел на свои сцепленные пальцы, лежавшие на колене. — Ты уже думал, куда будешь поступать? — В государственный универ, — выдохнул Мор. — Уверен, что не хочешь в столицу? Образование там сильнее и медицина… — Лучше. Я знаю! — Мор оборвал его так резко, что разозлился на себя за эту несдержанность. Он сжал кулаки, гася внезапный порыв наорать. Выдохнул протяжно и добавил тихо: — Я никуда не поеду. — Ты не хочешь даже подумать? — этот ровный голос с едва заметным оттенком беспокойства заставлял чувствовать себя ещё глупее. Почему он не мог просто наорать в ответ? Никогда не мог. — Я хочу остаться здесь, — выдавил Мор. — Почему? Потому что нафиг не нужна никакая столичная медицина, толку от неё никакого, зато часов, проведённых в стерильных стенах — в два раза больше, как раз столько, чтобы задохнуться тоской. Потому что, если уедет из города, о Стервятнике можно забыть почти наверняка. Потому что… — Потому что хочу действовать тебе на нервы каждый божий день! — выплюнул Мор и глянул на отчима. Чуть ли не впервые за эти несколько месяцев. Мор смотрел на него, и его трясло. От раздражения, от волнения, всплывших из ниоткуда, от смеси запутанных чувств, не поддающихся идентификации. Ему всегда было трудно смотреть отчиму в глаза, когда он говорил о том, что чувствует, о том, что его волнует, или не говорил об этом, а только лишь испытывал. Под серьёзным взглядом этих глаз Мор ощущал себя беспомощным. Виноватым, неправильным. В эти глаза было проще смотреть, когда отчим злился или, наоборот, когда был тёплым и смешным, но когда серьёзным — нет. Мор боялся быть уязвимым рядом с ним, боялся, что тот поймёт всё, что Мор чувствует, и что не примет. Мору нестерпимо хотелось вскочить с дивана и сбежать, хотя бы в противоположный угол комнаты, но он сидел как приклеенный и заставлял себя не выглядеть жалким и капризным ребёнком, хоть и сам слышал, как дрожал от нервов его голос. Отчим улыбнулся как-то грустно, и Мору показалось вдруг, что стены исчезли и на него внезапно налетел ледяной ветер, он даже следующую фразу расслышал с трудом, будто оглушённый этим порывом. — Я продал квартиру. Мор вздрогнул. Осознание пришло к нему сразу, можно было даже не объяснять, но отчим продолжал: — Я купил тебе хорошее жильё, небольшое, но в нормальном районе. Ты, конечно, всегда можешь обращаться ко мне, когда тебе нужна будет помощь, я тебя не брошу. Но видеться теперь мы вряд ли будем часто. Мор разом успокоился. Ни злости, ни обиды, ничего, кажется, всё забрал с собой тот фантомный ветер. Привычное опустошение и безразличие тяжелой шалью опустились ему на плечи, и это было до странного умиротворяюще. — Там всё уже обустроено, — продолжал говорить отчим, будто пытаясь зацепить Мора и удержать на поверхности поплывшей реальности, будто пытаясь заполнить молчание, густым туманом повисающее вокруг него. — Вещи твои перевёз, все до одной, не беспокойся. И постеры твои, и коллекцию значков, и даже… все, в общем, вещи. Он запнулся, и Мор, увидев смущение в его лице, догадался, о каких вещах тот говорил. Мор отвернулся, уставившись в стену. — И дневник мой нашёл? — бесцветно поинтересовался он. — Да. Но я не читал. Мор смотрел на запылённые листья искусственных цветов, торчащих из пластикового горшка на низком столике напротив, и ему казалось, что вся его прошлая жизнь теперь такая: пластиковая, выцветшая, покрытая пылью, ненастоящая. — У меня есть парень, — сказал вдруг Мор. Он был уверен, что отчим понял это давно, ведь Мор специально пару раз светил перед ним засосом, трудно было не заметить. — Что ж, это хорошо, я рад за тебя, — ответил тот, тоже разглядывая цветок напротив. — Надеюсь, ты ведёшь себя разумно и знаешь, что делаешь. — О, поверь мне, я знаю достаточно про секс с мужчиной! — бросил Мор вызывающе и вновь повернулся к отчиму, откидываясь на спинку дивана. Это так сильно напоминало его прошлое поведение, эту демонстративную провокацию, что ему даже стало не по себе. Но отчим не повёлся, как и всегда, он просто смотрел на него в ответ, и в его глазах была всё та же грусть, что поселилась там год назад, которую не вытравить оттуда было, наверное, уже ничем, никакими извинениями, никаким хорошим поведением, никакой честностью. Мор залез к нему в нутро уже так давно и поломал там так много, что уже не починить. — Вряд ли ты шокируешь меня подобными признаниями, — как-то слишком легко отозвался его опекун. — Ты не скрывал от меня своих мальчиков. — Только от тебя, пожалуй, и не скрывал, — пробормотал Мор. — Что? — Ничего. Не мог же он ему сказать, что все эти поцелуи с незакрытой дверью в спальню Мора были не только для того, чтобы позлить его, или даже вовсе не для того. А потому что ему он доверял. Потому что знал: каким бы неправильным он не был, он почему-то не противен этому почти чужому человеку. Такому близкому почти чужому человеку. Мор так хотел бы не чувствовать к нему ничего, и, кажется, его желание наконец исполнилось. Он поднялся со своего места и, не прощаясь, двинулся к выходу. Ему хотелось бросить взгляд за спину, как будто эта была их последняя встреча, хоть он и знал, что это не так. Он не разрешил себе оглянуться, но поддался слабости — замер в дверях. — Послушай… — он ковырнул ногтем облезлый деревянный косяк. Раньше Мор всегда называл отчима по имени, но теперь почему-то не мог произнести его вслух. — Прочитай его. — Что? — не понял тот. — Мой дневник. Прочитай, — Мор посмотрел себе под ноги. — Или сожги. Теперь уже не важно.