Опиум

I will find you here inside the dark I will break through no matter where you are I will find you Find you — Ruelle Как только Гарри закончил рассказывать о том, что видел в воспоминаниях Гермионы, над залом суда нависла гнетущая тишина. Какая-то неудобная по своей сути и практически удушающая. Слов не было даже у обычно разговорчивого Пиноккио, который сейчас просто смотрел куда-то перед собой и нервно комкал рукава своей мантии. Это был шок. Определенно. Гермиона прекрасно понимала, что тем, кто лично не присутствовал на моменте последней битвы, было довольно непросто уложить в голове услышанное. Об этом было сложно даже думать. А уж о том, чтобы мысленно прорисовывать все в ярких красках, не могло быть и речи. — Суд удаляется на совещание, — Пиноккио внезапно резко поднялся на ноги и суетливо поправил головной убор. — Мисс Грейнджер, мы будем готовы огласить свое решение через тридцать минут. — Как будто ты подсудимая, — проворчал Гарри и протянул Гермионе руку, помогая встать. — Ну что за идиоты?! Она молча кивнула, все еще ощущая легкую слабость, как следствие легилименции, и послушно направилась следом за другом, мечтая как можно скорее выйти на улицу. Ей было тошно находиться здесь. Дышать одним воздухом с этими людьми. Просто знать, что сейчас они, очевидно, будут анализировать каждое сказанное Гарри слово, чтобы в конечном итоге определить ее судьбу. И Гермиона ни секунды не сомневалась, что обсуждению будет подлежать именно ее дальнейшая жизнь. Как бы Визенгамот ни пытался представить все происходящее в виде «подтверждения свидетельских показаний», Гермиона знала, что все это было лишь грязной ширмой. А на деле их всех интересовало, насколько глубоко Драко Малфой жил в ее мыслях. И они бы сдохли в мучениях, если бы она позволила им хотя бы на секунду увидеть то, что происходило в ее сердце на самом деле. Прочувствовать его боль и ненависть. — Кот Пэнси сводит меня с ума, — буркнул Гарри, как только они отошли от входа в Министерство на приличное расстояние. — По какой-то причине это рыжее чудовище решило, что спать в моей постели — его высшее предназначение. Гермиона тихонько хихикнула, представив, какую ожесточенную борьбу за спальное место ведет с наглым любимцем Пэнси лучший друг, и моментально ощутила, как внутри все сжалось. Живоглот. Мерлин, наверное, она никогда не сможет простить себе его гибель во время войны и будет помнить каждую секунду, что они провели вместе. Его мягкую шерсть и такой по-человечески умный взгляд зеленых глаз. Казалось, до этого момента она даже не понимала, насколько сильно по нему скучала. — Джинни приедет сегодня вечером, — Гарри откашлялся, отчего-то опустив взгляд. Создавалось впечатление, что ему доставляло какое-то неудобство просто упоминать бывшую девушку, но он упорно продолжал делать вид, что это не так. — Им наконец удалось договориться, чтобы Забини беспрепятственно въезжал в страну. Боюсь представить, сколько допросов они прошли в Италии. — Зато они вместе, — на губах Гермионы появилась улыбка. Все было правильно. И в горе, и в радости. Джинни должна быть счастлива. — Ведь это самое главное. — Гермиона, ты знаешь, чем это все закончится, — внезапно выпалил Гарри, становясь прямо перед ней, и опустил ладони на ее плечи. — Через полчаса. Она ясно слышала в его голосе дрожь. Да, он отчаянно пытался сделать вид, что все в порядке, но это был довольно дешевый фокус для того, кто знал Гарри Поттера как свои пять пальцев. Гермиона была именно из этой категории людей. Знающих. И то, насколько он волновался за нее, совершенно не заботясь о собственной репутации, а порой и откровенно забивая на то, что с ней могло произойти, рвало сердце Гермионы на мелкие части. И их попросту невозможно было сшить обратно даже самыми мелкими стежками — они все равно будут чувствоваться, если по ним провести кончиком пальца. — Возможно, нам удастся добиться хоть чего-то, — судорожно зашептал Гарри, словно опасаясь, что их может кто-то услышать. — Все же ты героиня войны. — Они давно все решили, — Гермиона грустно улыбнулась и аккуратно убрала его ладони с себя. — Еще с самого начала. Так что давай просто выслушаем их и покончим с этим раз и навсегда. Я устала трястись от каждого шороха и сводить себя с ума мыслями. Она чувствовала, как по коже бегут мурашки от собственных слов, и с огромным трудом подавила в себе желание просто сбежать. Как же она устала. Мерлин, это все было намного сложнее, чем она себе представляла, — и постоянное неведение и непонимание того, что ждало ее в дальнейшем, буквально сводили Гермиону с ума. Все, что ей оставалось прямо сейчас, — это принять, что, скорее всего, решение суда ее не обрадует. Более того, оно обязательно так или иначе повлияет на ее судьбу и развернет все на сто восемьдесят градусов. Но разве Гермиона могла это изменить? Война закончилась, а то, что она после себя оставила, все еще продолжало преследовать Гермиону. Напоминая. Вынуждая вспоминать все. — Ему не позволят вернуться, Гермиона, — четко выговаривая каждое слово, наконец произнес Гарри, глядя ей прямо в глаза. — Но у тебя еще есть шанс на нормальную жизнь. — Давай просто пойдем обратно, — стуча зубами то ли от холода, то ли от нервного напряжения, ответила она, резко развернувшись. — Хватит уже догадок. Она шла вперед так быстро, словно ей на пятки наступала сама Смерть, а сердце стучало как ненормальное, отдаваясь шумом крови в ушах. Никто не мог упрекнуть Гермиону в неумении мыслить здраво, поэтому она изначально шла в зал суда, имея при себе несколько вариантов развития событий, чтобы быть хоть немного подготовленной. Она знала, что статус героини войны обязательно сделает свое дело и подарит ей небольшое преимущество. Знала, что Гарри расшибется в лепешку, но добьется того, чтобы все ее заслуги обязательно были рассмотрены так, чтобы сыграть Гермионе на руку. Она знала, что если Драко Малфой вернется в Лондон, то это будет нарушением договора между Драконами и Министерством. А вдобавок ко всему этому, он являлся военным преступником. Ему не позволят жить обычной жизнью. Не захотят принять во внимание то, что он убил Волдеморта. Наплюют, что именно он убедил Йорана помочь Ордену. Это все будет неважно. Потому что единственное, что имело значение для суда, это то, скольких Драко убил, нося маску Пожирателя смерти. И это обязательно склонит чашу весов не в удачную для Малфоя сторону. — Ты обязана жить, Гермиона. За нас обоих. Все, что он сказал, прощаясь с ней в ночь перед ее возвращением в Лондон. А затем просто исчез. Никто не знал, где он и по какой причине решил поступить именно так, но Гермиона все прекрасно понимала. Драко хотел для нее шанса. Желал, чтобы она получила то, что, по его мнению, заслуживала. Он отпустил ее. А Гермиона сходила с ума, день за днем сражаясь со своими сердцем и воспоминаниями. Так что все, что ей оставалось, — это периодически подкидывать дров в едва тлеющий костер своей надежды, что суд сможет поступить правильно и позволит Драко вернуться, несмотря на то, что внутри него жила новая сущность. Ведь только ради этого она и подала прошение в Визенгамот — добиться исключения для того, кто убил Волдеморта. — Суд постановил, что Драко Люциус Малфой ни при каких обстоятельствах не может вернуться в магическую Британию, — Пиноккио откашлялся и словно специально посмотрел Гермионе прямо в глаза, явно следя за ее реакцией. — Мы приняли во внимание все ваши воспоминания, мисс Грейнджер, и пришли к выводу, что мистер Малфой несет в себе угрозу для волшебников, так как сущность Дракона внутри него может повести себя абсолютно непредсказуемо. Также суд напоминает, что мистер Малфой находится в статусе военного преступника, поэтому любая связь с ним будет преследоваться законами магической Британии. — Ох, какая чушь, ради Мерлина! — воскликнула она, с огромным трудом сдерживая так и норовивший вырваться наружу гнев. Ладони тряслись, а в грудной клетке все ходило буквально ходуном от злости. — Вы просто не желаете признавать, что Волдеморта одолел Пожиратель смерти! Что Драко встал на сторону Ордена и принес нам эту победу! — Вам сегодня не вынесены обвинения только потому, что вы героиня войны, мисс Грейнджер, — холодно протянул Пиноккио, прищуриваясь. — Так что, на вашем месте, я бы вел себя чуть сдержаннее, — он откинулся на спинку своего кресла и растянул губы в ехидной улыбке. — Вы, конечно, можете подать ходатайство о пересмотре дела, но никто не может вам гарантировать, что исход будет иным. Как для мистера Малфоя, так и для вас. Она резко подалась вперед, крепко сжав в руке волшебную палочку, намереваясь запустить в него парочку заклинаний покрепче, но Гарри, словно уловив ее намерения, быстро поймал Гермиону за ладонь и потянул на себя. — Идем, — бросил он, не позволяя ей останавливаться ни на секунду. — Идем же, Гермиона! Она покорно убрала палочку обратно в рукав джемпера и пошла следом за Гарри, чувствуя, как внутри все кипело от ярости. Проигрыш. Нет, Гермиона все это время последовательно готовила себя именно к этому моменту, зная, что затея изначально обречена. Но сейчас, когда ей приходилось испытывать на себе все эти эмоции, она понимала, что все было напрасно. Она никогда не сможет этого принять. Никогда. Ни за что. — Ты что, хочешь в Азкабан? — прошипел Гарри и резко выпустил ладонь Гермионы из своей. — Что за фокусы? — Ты видел, что они попросту издевались надо мной?! — значительно добавив в голос децибел, воскликнула она в ответ, совершенно не обращая внимания на укоризненные взгляды проходящих рядом сотрудников Министерства. — Им плевать, что мы сделали! Что Драко сделал! — И ты именно так хочешь его отблагодарить?! — внезапно взревел Гарри, заставив Гермиону дернуться от неожиданности. Она крайне редко видела лучшего друга настолько злым, но прекрасно знала, что сейчас самое время замолчать и позволить говорить только ему. — Он ушел ради тебя! Он дал тебе шанс жить нормально! Что тебе еще нужно, Гермиона?! Отправиться в тюрьму, чтобы все это было напрасно?! Этого ты добиваешься?! Она смотрела на то, как Гарри едва сдерживался, чтобы не продолжить кричать, и, опустив взгляд ниже, заметила, как мелко дрожали его ладони. Мерлин, кажется, она совсем забыла, что он тоже безумно волновался за нее и с честью прошел с ней каждый миг этого затянувшегося судебного заседания, только чтобы ей было легче. Гарри всячески помогал и словом, и делом и был готов абсолютно на все, чтобы помочь. А она так эгоистично затолкала это даже не на второй, а на двадцать второй план, позволив собственным чувствам взять верх. Он не заслуживал подобного. Только не он. — Прости, — одними губами прошептала она в ответ и шумно выдохнула через нос в надежде успокоиться. — Мне очень жаль, что так вышло, Гарри. — Все хорошо, — его голос все еще звенел, и в нем не было даже намека на это самое «хорошо», но Гермиона видела, что Гарри изо всех сил старался успокоиться. — Давай просто вернемся домой. Заберем твои вещи из съемной квартиры и поедем к нам с Пэнси. Как раз успеем что-нибудь приготовить к приезду Джин и Забини. Она молча кивнула, не решаясь произносить хоть что-то вслух, потому что напряжение между ними, казалось, шло следом невидимым спутником, периодически подходя совсем близко. У Гермионы не было ни единого вопроса, почему Гарри повел себя подобным образом, как и обиды за столь грубую манеру разговора. Ведь он был прав. Во всем. Драко заплатил слишком высокую цену, чтобы она получила второй шанс. Он намеренно поступил именно так, чтобы у нее получилось хотя бы попытаться жить нормальной жизнью. Устроиться на работу. Снять жилье. Может быть, даже завести кота или собаку. Ходить в гости к друзьям и обсуждать с ними повседневные проблемы. Видеть в зеркале, как постепенно появляются седые волосы, а на лице морщины. Грустить, что молодость ушла безвозвратно, и продолжать с болью в сердце рассказывать юному поколению об ужасах войны. Просто. Жить. Этого хотел для нее Драко. Именно так он видел ее судьбу. Жаль только, что он ни разу так и не спросил, сможет ли она. Выдержит ли.

***

Гермиона не сдержала улыбки, услышав на первом этаже очередной взрыв смеха, но так и не решилась достать волшебную палочку, чтобы наложить Заглушающее. Она, сославшись на жуткую усталость, отправилась в свою комнату, чтобы не отравлять друзьям вечер унылым видом. Поэтому ей хотелось быть частью этого хотя бы таким образом — как незримый свидетель. Джинни так шла улыбка. Мерлин, она буквально светилась от счастья, держа Забини за руку и с упоением рассказывая о том, как они распланировали свою будущую жизнь. Гермиона, затаив дыхание, следила за сумбурным и насквозь пропитанным радостью монологом подруги и думала лишь о том, что даже не мечтала, что подобное будет когда-нибудь возможно. Что она наконец сможет увидеть, как ее близкий человек смахивает слезы не потому, что они в очередной раз потеряли друзей, а потому, что его сердце переполняла любовь. Искренняя и, судя по совершенно очарованному ей Забини, очень даже взаимная. Гермиона обменивалась с ним долгими взглядами каждый раз, когда Гарри в очередной раз о чем-то спорил с Паркинсон. В конечном итоге они с Блейзом пришли к общему мнению, что к концу месяца эти двое перестанут проводить ночи в разных постелях. Это было очевидно по тем искрам, что летали между Гарри и Пэнси во время довольно бурных обсуждений. А для Гермионы не было ничего показательнее взгляда лучшего друга, которым тот одаривал Паркинсон. В нем говорилось куда больше, чем кто-либо сидящий в гостиной мог себе представить. В нем было тепло. И именно им был готов делиться Гарри с Пэнси, пока еще не совсем понимая, примет ли она этот дар. «Да», — читалось в глазах Паркинсон. Только «да». Гермиона прикрыла веки, шумно выдохнув через нос, и улыбнулась своим мыслям. Ей было необходимо увидеть все это, чтобы убедиться, что теперь все будет иначе. Что дальше их всех ждет новая, абсолютно удивительная жизнь, которая обязательно принесет с собой столько счастья, сколько они заслуживали. И даже больше. Оно восполнит собой всю ту боль, что им пришлось прожить во время войны, и поможет этим рваным ранам на сердце как можно скорее зарубцеваться. Сначала шрамы будут грубыми и непременно причинят их владельцам немало трудностей, но потом, чуть позднее, обязательно станут гладкими. Почти комфортными. Чтобы вспоминать о них исключительно по собственному желанию, а не в обязанность. Не придут во сне или при слишком долгом взгляде на свое отражение в зеркале, а лишь во время воспоминаний. Болезненных, но таких нужных. Гермиона с силой закусила нижнюю губу, сдерживая слезы, но все же тихо всхлипнула, тут же зажав рот ладонью. Она никогда так не сможет. Ни за что. Она всегда будет лишней на этом празднике жизни и попросту не сумеет делать вид, что все в порядке. Никогда и ни при каких обстоятельствах она не сможет быть счастлива. Руки действовали намного быстрее разума. Мгновение, и вот Гермиона уже сидела за столом в выделенной ей спальне и торопливо, чтобы ничего не забыть, писала друзьям письмо. Просила прощения за боль, что им придется пережить уже завтра утром, когда они поднимутся к ней, и пыталась как можно подробнее объяснить, почему не может жить вот так. Почему не хочет этого. «Лучше смерть». Она написала эти слова и, поставив точку, быстро пробежала взглядом по строчкам, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Наконец закончив послание, Гермиона свернула пергамент пополам и пододвинула на самый центр стола, чтобы его обязательно заметили. А затем достала волшебную палочку и закрыла глаза. Пора.

***

Море было в шторме. Гермиона видела, как волны собирались довольно далеко от берега, а затем с силой разбивались о песок, превращаясь в белоснежную пену. Пахло дождем. И совсем немного чем-то сладким, будто кто-то недавно разлил целую цистерну ванильных духов. Может быть, именно так и должна пахнуть свобода? А вдруг это все лишь игра ее воображения? И на самом деле она все еще находится в доме Гарри и бессмысленно смотрит в потолок? Гермиона зябко поежилась, кутаясь в ворот мантии, и, оглядевшись по сторонам, направилась вдоль берега, судорожно пытаясь вспомнить, куда ей следует идти дальше. Все осложнялось тем, что вживую она видела это место лишь единожды, и сейчас ей было невероятно трудно сконцентрироваться, чтобы в итоге выбрать правильное направление. — У твоего Бога, судя по всему, весьма необычное чувство юмора, Грейнджер. Она резко обернулась, ощущая, как сердце моментально срывается на совершенно сумасшедший ритм, и обняла себя за плечи, отчаянно пытаясь не заплакать. Он совсем не изменился. Ни капли. Может быть, только волосы стали чуть длиннее, но это неудивительно — столько времени в одиночестве не каждому пойдут на пользу. А в остальном это все еще был он. Драко. Ее Драко. — Он почему-то решил, что теперь мои галлюцинации должны иметь запах, — продолжил Малфой, жадно скользя взглядом по ее лицу, будто желая впитать изображение в себя целиком. — Твой запах, Грейнджер. Она сделала шаг к нему навстречу. — А может быть, я все-таки умер? — его голос едва заметно дрогнул на последнем слове. — И сейчас лежу в могиле, наблюдая самые счастливые моменты моего никчемного существования. Еще один шаг. — Ты не должна быть здесь, — Драко отрицательно покачал головой, словно от этого все может измениться. — Тебе нужно вернуться обратно в мои воспоминания. — Я выбрала, кем хочу быть в твоей жизни, — Гермиона осторожно взяла его за руку, свободной ладонью скользя вдоль щеки. Теплая. Мерлин. Это происходило на самом деле. — И это никогда не будут воспоминания. Малфой шумно выдохнул и, резко сжав ее в объятиях, жадно прильнул к губам Гермионы своими. Он целовал ее так, словно она была для него живительным источником. Той самой спасительной флягой с водой, о которой так отчаянно мечтает потерявшийся в пустыне путник. И Гермиона чувствовала, что это действительно так. Ощущала его голод в каждом движении губ и старалась дать то же самое в ответ. Чтобы Драко знал, что он больше не одинок. Никогда. — Ты должна вернуться, Гермиона, — прошептал он, с трудом разорвав поцелуй, и уперся своим лбом в ее, прикрывая глаза. — Я преступник, и у тебя никогда не будет нормальной жизни рядом со мной. — Без тебя у меня вообще не будет ничего, — так же тихо ответила она, морщась от горячих слез, предательски скользнувших по щекам. — Я лучше умру, Драко, чем буду без конца изводить себя вопросом «а что, если». Дай мне возможность прожить свою жизнь без сожалений, — она всхлипнула, не сумев сдержать клокочущего в горле страха, что все это может исчезнуть. — Каждый день, что мне довелось провести без тебя, я вспоминала рассказ Пеле в вулкане о боли, что ей пришлось пережить, когда она не смогла отпустить поступок своего мужа, — ее пальцы изо все сил сжали края его мантии. — Я не хочу так, Драко. Я принимаю тебя любым. Малфой молчал, и Гермиона чувствовала, как едва заметно дрожали его ладони на ее лице. Она слышала, как бьется его сердце, и постепенно успокаивалась, ощущая постепенно растекающееся по венам спокойствие. Так было всегда рядом с Драко, и она отчаянно надеялась, что он не прогонит ее. Что хотя бы на миг даст слово собственному эгоизму и позволит себе просто жить. Потому что иначе она попросту бросится в волны и позволит океану забрать себя. Туда, где когда-то все начиналось. — Идем, Грейнджер. Нам многое предстоит исправить. Она распахнула веки, улыбнувшись, когда Драко медленно скользнул своей ладонью по ее, переплетая их пальцы, и жестом позвал следовать за собой. И как только перед ними начали постепенно появляться руины «Infinito», который, судя по всему, Малфой постепенно приводил в порядок, Гермиона поняла, что теперь все будет иначе. Что они обязательно найдут свое солнце, а если оно будет потухшим, то сделают все, чтобы зажечь его заново. Вместе.

***

— Значит, теперь мисс Грейнджер будет судить Министерство? Как преступницу? Сибилина едва слышно хмыкнула, сдвигая верхние карты в колоде, и лениво потянулась, переводя взгляд на помощницу. Удивительно, но именно этот раз, когда ей пришлось погрузиться в транс, чтобы увидеть эту порядком поднадоевшую ей парочку двух бывших врагов, понравился Сибилине куда больше предыдущих. Может быть, все дело в том, что эта история все-таки получила свою развязку без особых потерь? Или же это все же была ее личная радость, что теперь к ней наконец перестанут бегать за ответами все, кому вздумается, и ее миссия в этой стране окончена? Наверное, все вместе. Да. Определенно. — Она сделала свой выбор, — пожала плечами Сибилина, откидываясь на спинку стула. — Мисс Грейнджер решила, что ей не нужна возможность жить нормальной жизнью, и вместо этого она предпочла остаться с мистером Малфоем. За все нужно платить, моя дорогая. А любовь особенно жестока на плату. Так что да, теперь ее вполне могут представить перед судом за связь с военным преступником. Если найдут, конечно же. — Святая Моргана, — помощница прижала ладони ко рту, испуганно втянув голову в плечи. — И неужели ничего нельзя сделать? Сибилина прикрыла глаза, раздраженно выдыхая через нос. И кто только управлял ее подсознанием, когда она решила взять в помощницы это наивное существо, что каждый раз ставило под сомнение ее силы? Предыдущая была явно лучше, да и вопросы глупые не задавала. Что ж, время беспощадно и слишком жестоко. Жаль, что иногда приходится с чем-то расставаться, жертвуя комфортом, чтобы подарить этой Вселенной настоящую магию. Научить этих несведущих в своих силах соплячек, как стать истинными ведьмами. — За кого ты меня принимаешь, милочка? — фыркнула Сибилина. — Конечно, я уже отправила письмо Йорану с просьбой урегулировать этот вопрос, ведь ему явно есть что предложить магической Британии. Этот старый болван должен мне еще с основания мира, — она деловито поправила пучок на голове, наслаждаясь полным восхищения взглядом помощницы. — Так что мисс Грейнджер придется раз в два года возвращаться в Лондон, чтобы держать отчет для Министерства о своем муже. Мерлин и Моргана, ну хоть в этой жизни у них все закончилось относительно спокойно. Знала бы ты, что у них произойдет в той, где в их судьбу вмешается сама Смерть. Сидящая напротив нее девушка почти перегнулась через стол, явно сгорая от любопытства, и Сибилина коротко усмехнулась, удовлетворенно пропуская через себя ее восторг. Святая Цирцея, она была свидетелем сотворения самых разных Вселенных, но в каждой неизменно обожала лишь одно — слепое обожание своих учениц, густо смешанное с ощущением власти, которое оно давало. Сибилина расправила плечи, позволив тонкой шали скользнуть за спину, взяла в руки колоду карт и, посмотрев в глаза своей помощницы, низким голосом произнесла: — Хочешь, я расскажу тебе эту сказку?