Поцелуй истинной любви

      Андрея ну никак нельзя было назвать спокойным ребёнком, хотя большинство взрослых видели в пареньке тихого немного странного и зажатого в себе художника, а ведь такое впечатление, как обычно, было крайне обманчивым: плёлся на рок-фестиваль Князев под руку со своим одноклассником, весь обвешенный всякого рода шипастой атрибутикой и символикой то ли анархии, то ли просто какой-то панковской, чёрт бы её разобрал.       Он никогда, в общем-то, не был особо ярым фанатом, однако, смотря на то, как у товарища при слове «Ария» и без этого лучезарные глаза вспыхивали ясным огнём, и тот сразу же принимался доказывать Князю, что лучше группы во всей вселенной за миллиарды лет её существования никогда не было и, предположительно, никогда не будет, Андрей правда начинал в это верить.       Одежда на Князеве была слегка странноватая, не вписывающаяся в общую картину, потому что хорошие рокерские вещи были разве что у самих рокеров, да и то лишь у тех, которые со своих гонораров получали не пачку гречки, а как минимум деньги. Единственной вещью, подходящей под понятие «крутое», у Андрея оказался шипастый напульсник из чёрной кожи, найденный на просторах заброшенного здания, где недавно громко подралась группа неформалов, оставившая после себя на земле оборванные в порыве ярости трофеи, которые парню посчастливилось заполучить раньше, чем другим мародёрам.       По мере продвижения к эпицентру фестиваля, одноклассники встречали всё больше и больше панков с рокерами и прочими маргинальными личностями, тянущихся довольно тесной толпой до самой сцены, которая, для такого экстраординарного количества людей, была крошечной, и её легко было потерять без знания куда идти и под каким углом смотреть. Только парни начали своё уверенное продвижение вглубь, ближе к цели, как случилось какое-то, в самом деле, неведомое чудо, когда они оба оказались в первых рядах, плотно придавленные сзади стоящими к хлипким ограждениям перед сценой.       Смотрели они на готовящихся к выступлению молодых музыкантов снизу-вверх, да так, что им приходилось задирать головы, чтобы суметь разглядеть не только паховые области участников группы, но ещё и, зачем-то, их лица. По правде говоря, Андрей окидывал своим уставшим взглядом людей на сцене нехотя, ощущая ужасный дискомфорт от столпотворения и шума за спиной, молясь, чтобы он смог привыкнуть к этому как можно скорее.       Но вот неожиданность, и бегающий взгляд Князева замер, словно его приковали стальными цепями, глупо уставившись на вошедшего фронтмена группы, название которой так неудачно затерялось в анналах памяти. Парень был столь невероятно красив, что Андрей еле удержал свою челюсть от неминуемого падения: он был необычайно высокий, изящно-худощавый, пусть и прикрытый широкой кофтой, с бледной кожей, чёрными как смоль волосами, спадающими на лицо и прикрывающими до дрожи в коленях магические глаза.       Солист хищно оглядел зал, предвкушая огненное выступление, и было прекрасно заметно, что парень хочет покорить всю аудиторию одним лишь обворожительным взглядом, однако он не знал, что как минимум один из зрителей уже давно был сражён наповал. Начав следить за собирающейся толпой издалека, фронтмен лишь через некоторое время заметил стоящих в самом начале, моментально зацепившись за золотую макушку, которая столь преданными и прекрасными щенячьими глазками созерцала солиста.       Встретившись крайне странными взглядами, означающими сто тысяч эмоций в секунду, парни сразу же стыдливо отвернулись друг от друга, и Князеву резко захотелось раствориться в шумящей позади толпе, только бы не показаться фронтмену глупым подростком в смешном костюме (коим он и, по правде говоря, являлся). Так и не поняв, к чему была столь неуютная реакция на обычное недоразумение, Андрей всё же решил вести себя как можно более естественно, с усилием вновь подняв глаза на сцену.       Сделал это Князев как раз вовремя: барабанщик, переглянувшись со своими коллегами по цеху, три раза ударил деревянными палочками друг об друга, сигнализируя не только товарищам, но и всем зрителям, о том, что концерт начинается. И вот прогремели первые гитарные аккорды, металлические диски зазвенели, а фронтмен, ужасно обаятельно улыбнувшись, демонстрируя всем собравшимся отсутствие передних верхних зубов, начал петь.       И пел он, Андрей мог поклясться, словно последний раз в своей жизни, не следя ни за реальным темпом композиции, сосредоточившись на своём нутре, ни за своими движениями или мимикой, ни даже за окружением, что в конце концов сыграло с ним злую шутку, и парень несколько раз чуть не свалился со сцены, благо гитарист мог оторваться от своего драгоценного инструмента, вовремя хватая нерадивого согруппника.       Несколько раз за выступление взгляды парней вновь встречались, и, когда это происходило, фронтмен крайне глупо улыбался, отворачиваясь не только от Андреевых бриллиантовых глаз, но и от остальной публики, поворачиваясь к ней спиной как-бы в очередном комическом движении. И увидеть то, что солист каждый раз по-девичьи краснел, мог только барабанщик, который уж точно помянет ему такое детское поведение после концерта.       Однако общая идиллия двух смущающихся парней была прервана на ровно пятой песне резким криком, больше похожим на визг дворовой кошки, которую поймали за хвост хулиганы:       — Рейдеры!       По толпе моментально прошла волна дичайшей паники, и вся она резко зашевелилась, а самые крайние, спасая целостность своей одежды и черепной коробки, ринулись во все стороны от греха подальше, однако повезло успеть удрать далеко не всем. Наименее проворные оказались лежащими на земле, хватающимися за живот и рёбра, молясь о том, чтобы на месте оказались все кости, а не только половина.       Испуганно обернувшись на одноклассника, Андрей в замедленном действии увидел, как какой-то спортивной фигуры человек бьёт напуганного парнишку прямо по лицу, и из носа брызгает кровь, попадая не только на его лицо, но и частично на лицо Князева, который, шокированный происходящим беспределом и анархией вокруг, застыл, как каменное изваяние, не посмев шевельнуть даже пальцем, хотя его сознание практически орало в ухо: «Беги, долбоёб, хуле ты стоишь?!»       И только окровавленный кулак нападавшего устремился по направлению в скулу Андрея, как его затащила на сцену чья-то сильная рука, схватившись за кожаную жилетку. Князев, наконец-то выбравшийся из транса, начал хвататься за чужое запястье, в попытке вырваться, однако, оказавшись на к этому моменту пустой сцене, лишь шокировано вскрикнул, не в силах сопротивляться затаскиванию себя по пыльному пошарпанному полу сцены в не менее пыльное, но более узкое и давящее, пространство под ней.       Оказавшись в лежачем положении, при этом плотно прижатым к какому-то загадочному человеку, который расположился прямо за спиной Князева, Андрей активно задёргался, истерично зовя на помощь, однако загадочный мужчина лишь заткнул его своей грубой ладонью, обвивая свободной рукой за талию, в попытке заставить брыкающегося парня успокоится, и, на крайнее удивление обоих, это каким-то образом даже сработало.       Попытавшись узнать, кем всё-таки являлся «спаситель» Андрея, подросток слегка повернул голову, краем глаза замечая спутавшиеся тёмные вороньи волосы фронтмена, и это, непонятно по каким магическим причинам, заставило парня расслабленно выдохнуть, что ни на шутку удивило того самого фронтмена, слегка ослабившего хватку.       Через пять минут шум, крики и беготня снаружи постепенно стихли, и солист, жестом указав Князеву лежать на месте, поднялся на руках, слегка высовывая голову из люка. Удостоверившись, что все треклятые рейдеры сбежали до приезда полиции, фронтмен спокойно вылез из душного помещения, чихая от накопившейся там пыли настолько мило, что у Андрея сжалась мышца, отвечающая за бесконечно умилительные вещи.       Став на ноги и отряхнувшись от грязи с песком, солист протянул руку всё ещё находящемуся в прострации Андрею, который принял жест лишь через некоторое время, медленно переводя сбившееся дыхание. Выбравшись наружу и хорошенько прокашлявшись, Князев заглянул в глаза своему спасителю, кратко улыбаясь в знак благодарности.       — Приходи к нам на концерт, — выпалил фронтмен, глупо уставившись на тяжело дышащего, красного от перевозбуждения и ужасно вспотевшего парня, — он на следующей неделе будет, в клубе «Там-там»       Андрей в ответ лишь нервно рассмеялся, смотря на заливающегося краской подростка, который тут же нахмурился и скрестил руки на груди, отводя грустный взгляд в сторону, дабы скрыть смущение ситуацией, в которой по собственной глупости и оказался.       — Надеюсь, у вас не на всех концертах такое происходит, — сказал Князев, вытирая скопившуюся в уголке глаза слезу от приступа смеха.       — Приходи, проверишь, — глаза солиста хищно сверкнули, смотря на активно кивающего Князева.

***

      — Не здесь, Миша, — Князев еле заставил себя произнести это, жадно хватая ртом воздух, дабы следующего пылкого поцелуя хватило на подольше, и он не прерывался таким ненужным действием, как дыхание.       В ответ Горшенёв лишь сильнее вжал любовника в рельефную стену, тихо рыкнув, и Андрей непроизвольно шикнул, лопатками чувствуя, как в кожу впиваются мерзко-мелкие камешки. Однако Мишу состояние Андрея, похоже, совсем не заботило, так как он лишь удобнее разместился между его ног, поддерживая того за ягодицы, и начал рвано выцеловывать обнажённые плечи, оставляя в некоторых местах багровые засосы, на которые Князь реагировал лёгкой дрожью во всём теле.       — Постой ты, — язык заплетался, руки нервно тряслись, хватая мокрую футболку Миши, а горло обжигало горячее дыхание, но парень всё же пытался вернуться в реальность, отталкивая жадного Горшка от себя, заглядывая тому в затуманенные похотью угольные глаза, — Я же говорю тебе, не здесь.       — А где?! — прикрикнул Горшенёв, явно недовольный фактом, что ему пришлось оторваться от столь желанной сладкой кожи, однако, совершив невиданные усилия над собой, стыдливо опустил взгляд, ощутив в достаточной мере свою неправоту.       — Ну уж точно не в проходе отеля, давай хоть до комнаты дойдём, окаянный, — Андрей мягко усмехнулся, хватая Мишу за трясущуюся руку и подтягивая его ближе к их общему номеру, ступая на ватные ноги, видимо, их обладатель не до конца пришёл в себя.       Нехотя коротко кивнув, прикрывая волосами предательски краснеющие щёки, Горшок поплёлся за Князевым, параллельно проклиная всех в этом мире за то, что такой прелестный момент был сломан какими-то там моральными принципами, Миша даже фыркнул своим мыслям, закатывая при этом глаза. Однако парень с лихвой вернул своё, как только замок на двери щёлкнул: Андрей практически за долю секунды оказался на полу, и Горшенёв, не теряя драгоценного времени, принялся срывать с любовника одежду, трогая того шершавыми руками буквально везде, куда мог дотянуться.       Огибал широкие плечи, так старательно искусанные Мишей, играл с твёрдыми сосками большим пальцем, то дёргая их до неприятного покалывания, то любовно зализывая своим ловким языком, заставляющим Андрея прогибаться в спине и хвататься за взъерошенные волосы трудолюбивого любовника, прилипшие к лицу от столь старательных действий.       Чего только не делал Горшок, в попытке почувствовать то самое податливое и ласковое со стороны Князева: шёл на хитрости, выискивая самые чувствительные точки на теле парня, ласкал, как в последний раз, выдавливая рваные глухие стоны, кончиками пальцев проводил по внутренней стороне бедра, невесомо касаясь паха, уже заранее ощущая, как Андрей отворачивал свою голову, и его золотые волосы падали на прикрытые сапфировые глаза, в которых блестела жажда наслаждения, которую Горшенёву не терпелось утолить.       Когда ремень тесных до головокружения джинсов с грохотом упал на пол рядом с парнями, вслед за которым отправились и штаны, Князь расслабленно выдохнул, наконец почувствовав свободу в районе паха. И только Андрей издал первый громкий стон, когда широкая горячая ладонь Миши легла на пульсирующий член любовника, как в дверь забарабанили с такой неистовой настойчивостью, будто бы пытались проломить дыру в несчастной преграде.       На голове Горшка взбухла вена, когда снаружи послышался дружелюбный смех Саш, которые ни в коем случае не хотели прерывать свидание двух мужчин, просто так сложилась судьба, что в усмерть пьяные друзья решили повеселиться в компании более трезвых, которые, на самом деле, в этот момент неплохо сами себя развлекали. И Миша хотел было махнуть на Саш рукой, однако настойчивости ребят можно было только позавидовать, не отступали бравые алкаши ни на шаг, следуя глупому, по мнению Горшка на данный момент, девизу «Только вперёд»       Вывернувшись из-под на удивление тяжёлого тела Горшенёва, Андрей строго указал тому на дверь, подбирая разбросанные по полу вещи, на что Миша лишь фыркнул, однако, под напором таких прелестных и одновременно резких бриллиантовых глаз сдался, тяжело выдыхая и приоткрывая настрадавшуюся за этот недолгий промежуток времени дверь. Снаружи моментально повеяло запахом дешёвого пива и пота, и парень еле сдержался, чтобы не захлопнуть дверь прямо перед носами товарищей, наплевав на хотя бы базовый этикет.       Когда пьяные Саши завалились в комнату любовников, то единственное, о чём думал Князев, так это то, кому первому, Балунову или Поручику, прилетит в морду Мишин кулак, непроизвольно сжавшийся в самый момент переступания через порог.

***

      Губы его были мягче, чем облака на лазурном небе, волосы блестели на солнце сильнее, чем золото всего мира, кожа — чистый бархат, оставляющий на кончиках пальцев ощущение истинного наслаждения, и её так сильно хотелось целовать, как никого другого, да и не сравнился бы никто с этими бриллиантовыми глазами, с мягкой и нежной, словно первый подснежник, улыбкой. Вообще никто не сравнится с Андреем Князевым в глазах Михаила Горшенёва. Даже если сам Бог спустится со своих небес на землю, и та разверзнется под напором концентрированной силы всего идеального, то Миша лишь вякнул бы: «Ну ты и урод бля».       И пусть коснуться предмета своего воздыхания у Миши так и не было возможности, зато он вовсю мог наблюдать за мягким юношей, пока тот старательно вырисовывал полуобнажённое тело Горшенёва, сидя в пыльной судии художественного класса реставрационного училища. Освещалась она разве что через щель оранжевых штор, которые закрывали практически весь дневной свет, и один единственный луч попадал прямо на худощавый торс Миши, на котором то и дело останавливал свой взгляд юный художник, пытаясь повторить фигуру модели до мельчайших деталей.       О, Горшенёв просто обожал этот взгляд: он вгрызался вам в кожу, прилипал, выискивал каждую деталь, выделяющую вас из серой массы других людей, он был заинтересован в каждой вашей мелочи, за секунду мог пересчитать количество родинок у вас на руке, какого цвета ваши глаза и под каким углом ваш подбородок будет выглядеть как у древнегреческого героя. Однако с первым встречным Андрей никогда так не делал, да и к тому же мысль о том, что точно такой же взгляд мог пасть на кого-то другого, кроме Миши, приводило парня в состояние ярости и опустошённости.       Как же всё-таки Горшенёву повезло, что задержаться подольше решил именно его Княже, дорисовывая незавершённый за полтора часа пары рисунок. Натурщиком Миша вообще лишь подрабатывал, тогда как основным родом его занятий была подготовка к поступлению в вуз, ибо в прошлом году, сразу после выпуска из школы, абсолютно все экзамены он с треском провалил, однако отчаиваться было не в крови у дерзкого парня. От мерзких и тяжёлых воспоминаний проклятий со стороны родителей, которые никак не ожидали такой беззаветной тупости от своего сыночка, его глаз лишь слегка дёрнулся, можно сказать, что этого он совсем и не сделал, но бриллиантовые глаза Андрея видели всё, даже то, что происходило за его спиной.       Он резко оторвался от полотна, уставился на Мишу, держа карандаш в воздухе, и замер лишь на некоторое время, однако, когда их взгляды встретились, обоим показалось, что прошла целая вечность. Горшенёва пробрала мелкая дрожь, но виду он, естественно, не подал, лишь мягко улыбнувшись художнику, который тут же смущённо опустил голову, смотря на замазанный каплями красок пол, на что Миша лишь усмехнулся, уточняя, всё ли у мастера готово.       — Ещё немного, — парень моментально встрепенулся, вновь прикладывая мягкий грифель к холсту, нервно сглатывая, и руки его предательски затряслись, — извините, что так получилось, я не хочу вас задерживать.       Натурщик лишь мягко и хрипло усмехнулся, чувствуя, как от такой до безобразия милой реакции художника по телу его пробежали мурашки. По пояс раздетый и сидящий на деревянном стуле Миша не мог себе позволить двинуться ни вправо, ни влево, а уж тем более поправить упавшую на глаза рваную чёлку, и факт того, что он в таком положении уже почти два часа к ряду, заставлял хрустеть суставы даже без движения. Горшенёв очень сильно хотел ответить что-то Андрею, однако тот уже был потерян для всего мирского: ловкие пальцы парня вновь выводили на бумаге мягкие плечи Миши, не особо рельефный, зато худощавый со слегка выступающими нижними рёбрами, торс, и расслабленно покоящуюся на спинке стула руку.       Но вот, пара последних штрихов, и Андрей, слегка отодвинувшись от рабочего места, пристально осмотрел своим цепким взглядом сначала Мишу с головы до ног, а потом начал вглядываться в своё художество, тяжело выдыхая и вставая с деревянного стула, потирая уставшие глаза, при этом оставляя в уголках следы грифеля с грязных пальцев. Глянув на художника снизу-вверх, Горшенёв слегка изменил позу, при этом всё его тело отозвалось болью от двухчасового сидения, и тихо, почти шёпотом, он попросил разрешения посмотреть на получившийся рисунок. Князеву ничего иного не оставалось, кроме того, как устало кивнуть.       То, что Миша увидел, поразило его до глубины души, и пусть его поражало всё, что делал Князев, сейчас что-то по-новому сильно сжалось чуть ниже живота, когда парень увидел себя же на большом листе бумаги, однако человек с холста, томно созерцающий зрителя, выглядел в миллиарды раз привлекательнее, сексуальнее и желаннее, чем прототип, который просто глупо пялился на рисунок, слегка приоткрыв рот. Не выдержав продолжительной паузы, Андрей нервно кашлянул, обращая внимание Горшенёва на себя, явно смущённый неоднозначной реакцией модели.       На простой вопрос «как тебе», Миша ответить не смог, лишь замер от удивления и приятного покалывания в позвоночнике, захотев прикоснуться к мягким щекам художника, высказав при этом все те бурлившие глубоко внутри чувства и эмоции, однако всё, что смог собрать в зависшей, словно компьютер, голове — это абсолютно тупое — «Вау». И пусть этот ответ никоим образом не был мастерски сформулированным, да и реальные ощущения парня передавал как резина электричество, Андрей всё равно смущённо опустил голову, сомкнув перед собой руки в замок, и так мило по-детски улыбнулся, стараясь спрятать от Горшенёва резво краснеющие щёки.       Мише тут же захотелось, наплевав на всё, прижать к груди молодого художника, поцеловать в такую притягательную золотую макушку, вдохнуть приятный запах акрила, почувствовать под своими руками мягкое податливое тело, которое своим жаром обожгло бы открытую кожу Горшенёва, но он выдержит всё, лишь бы прикоснуться к налитым кровью губам и почувствовать жаркое сбивчивое дыхание на своей шее. Ах, как бы ему хотелось, вот прямо сейчас, усадить Князева обратно на стул, и он бы выполнил требование, не сопротивляясь, лишь подымая свои щенячьи, покрытые лёгкой дымкой нестерпимого желания, глазки на Мишу…       Похоже, Горшенёв слишком надолго задумался, раз услышал, как Андрей, не говоря ни слова, начал собирать художественные принадлежности в сумку, небрежно бросая их вовнутрь, а затем, повесив её себе на плечо, снял рисунок с мольберта, нервно улыбаясь наблюдающему за всеми его действиями Мише, скользя совершенно обычными глазами по груди натурщика.       — Вы уже можете одеваться, — такой тихий бархатный голос заставил Горшенёва вздрогнуть, и парень тут же принялся исполнять просьбу, показавшуюся ему самым строгим приказом.       Он клялся, что, прикажи Андрей стать парню на колени, то он бы это сделал, точно также, не задумываясь. Скажи целовать — будет целовать как в последний раз, до потери всякого воздуха и пульса, скажи раздеться — снимет с себя все вещи до последней, глазом не поведёт, скажи лечь на пол прямо вот тут, собирая всю пыль и следы ластиков, и выгнуть спину, томно прикрыв глаза — и без просьбы Миша бы там оказался, слова даже оказались бы лишние.       Негромко кашлянув, Князев попытался вывести натурщика из очередного ступора, со спины наблюдая за тем, как парень в очередной раз застыл, широко раскрыв глаза, держа в руках мятый свитер и шумно сглатывая, ощущая тот самый взгляд, пиявкой присасывающийся между лопатками.       — Всё хорошо? — голос парня дрогнул, и фантазия Горшенёва, которую было уже никак не остановить, понесла его в абсолютно новые дали.       Возвращаясь к ситуации на стуле, Миша бы максимально деликатно провёл большим пальцем по сочной губе, слегка приоткрывая рот Андрея, задевая верхние клыки намеренно, дразня сидящего, который бы, прикрыв глаза от их неописуемой тяжести, коснулся мокрым горячим языком кончика пальца Горшенёва, следом прикрывая его столь завораживающими губами. В этот момент колени натурщика точно бы затряслись, прямо как у глупого влюблённого школьника, но он бы не позволил себе упасть в такой ответственный момент, о нет. Возможно, лишь слегка опёрся бы о стул коленом, чтобы уж совсем не пасть в грязь лицом, размещая Князева меж своих ног, но так, чтобы лучи света всё ещё падали на слегка вытянутое бледное лицо, на котором к этому моменту уже появились бы следы алого румянца.       Целовать парня Миша бы не полез, по крайней мере первое время, и даже если бы Князев молил его об этом, при том слегка наигранно постанывая от изнеможения, Горшенёв бы не сдался, и совершенно не важно, что, будь Андрей чуть более настойчив, ещё неизвестно, кто бы оказался нависающим сверху. Да, модель бы с удовольствием провёл бы языком по внутренней стороне голого бедра Князева, обнажая отсутствующие зубы в подобии улыбки, заставляя художника прикрывать рот изящными пальцами, оставляя на щеке след от грифеля. Волшебная бы получилась картина, заставляющая сердце трепетать, а глаза слезиться от жгучего желания ещё более тесной близости, жалко только, что Миша не художник.       — Михаил? — не выдержав, Андрей коснулся всё ещё оголённого плеча парня, в попытке развернуть того лицом к себе и удостовериться, что человек перед ним всё ещё живой.       От столь нежного, практически невесомого, прикосновения Горшенёв ещё раз сглотнул, в попытке сдержать свои бесконечно сексуализированные порывы внутри, дабы не выплеснуть их на практически незнакомого человека. Обдумав это всё ещё раз, Миша понял, что, прочитай художник его отвратительные мысли, то он отскочил бы от него, как от прокажённого, и сбежал далеко и надолго, не заходя в пыльную студию больше никогда в жизни.       — Извините, я просто задумался, — сухой прокуренный голос парня ещё и ко всему прочему дрогнул, хотя Андрея такой ответ, на удивление, вполне себе удовлетворил, и парень мило улыбнулся Мише, блеснув своими бриллиантовыми глазами.       — Мне уже пора, вы закроете кабинет? — парень смотрел на Горшенёва снизу-вверх, находясь в ужасно душной близости от натурщика, который еле держал себя в руках, в надежде, что парень то ли отойдёт подальше, то ли, дерзко схватив за грудки, заставит Мишу нагнуться, дабы их губы наконец соприкоснулись.       Но Андрей не делал абсолютно ничего, лишь терпеливо ожидая ответа от собеседника, который и слов-то нормальных подобрать был не в силах, а в данной ситуации нужно было делать аж два действия сразу: слушать и думать. Не получалось у Миши, как на зло, ни то, ни другое.       Нахмурив свои тёмные густые брови, Горшенёв самолично сделал пару шагов назад, упираясь нижней частью спины в преподавательский стол, на котором царила ужасная анархия, и от такого резкого столкновения со столешницы упал маленький зелёный карандашик, глухо ударяясь о деревянный пол. Однако никто из присутствующих так и не среагировал на предмет, медленно покатившийся куда-то в сторону, даже цепкий взгляд Андрея, следящий за каждым мелким изменением, не дёрнулся.       — Если я что-то сделал не так, то, будьте добры, скажите мне это прямо сейчас, — мягкие бархатные руки Князева резко стали больше походить на необработанную сталь, когда он грозно сжал их в кулаки, — со мной в разговоре вы постоянно отворачиваетесь, замолкаете, хмуритесь, — крупная дрожь пробежала про обнажённой спине Миши, когда взгляд его собеседника стал туманно-синим, как два маленьких сапфира, а тёмно-русые брови злобно выгнулись, — я чем-то вас обидел?       Миша было открыл рот, дабы ответить грозному парню, что всё с Андреем прекрасно, это просто Горшенёв влюблённый полоумный дебил, который вместо человеческих слов и разговоров использует язык ненавязчивых намёков и глупостей, с примесью долбоёбского, однако ком стал поперёк горла, и всё, что он смог выдавить из себя — это неразборчивое мычание. На такое конструктивное объяснение Князев лишь хмыкнул, скрестив руки на груди, продолжая буравить модель взглядом.       Опустив свои тусклые кофейные глаза в пол, Миша довольно резво натянул на себя свитер под прожигающим земную оболочку взором художника, пытаясь как можно скорее покинуть треклятое место, и Андрей никак этому не противился, потому что знал, что приходить в художественную студию Горшенёву ещё два раза в неделю в течении трёх месяцев, пока длится его контракт с училищем. Князев ещё успеет выяснить всё нужное.