Поцелуй истинной любви

Весна 1917 г.

      Пригород Киева, на удивление, сегодня бы оживлённее, чем это бывало обычно: толпа молодых парней и девушек чем-то крайне активно и увлечённо занимались, таская тяжеловесные ящики, бегая туда-сюда с полевыми аптечками первой помощи и перебирая десятки стопок листовок, на которых были написаны разнообразные лозунги. Все присутствующие, коих насчитывалось в помещении старой церкви около двадцати пяти человек, были на взводе и постоянно друг на друга нервно кричали, однако всё ещё каким-то неясным образом находились в состоянии контроля своих и даже чужих действий.       Михаил Горшенёв во всей этой суматохе ничего хорошего не видел — она казалась ему излишней, предрекая очередной крах их затеи. И пусть там, на улицах, их ждали анархисты не только киевские, но и одесские с львовскими, так что кампания должна была собраться крупная, но всё ещё какое-то ощущение подвоха не давало Мише чувствовать себя абсолютно спокойным. Ему всегда казалось, что любые попытки захватить Киев — гиблое дело, уж больно много тут засело белых, да и красные анархистов не особо жаловали, и КП (б)У на их сторону не встанет даже в том случае, если местным всё же удастся свергнуть империалистов.       Но делать было нечего — товарищей Миша никогда бы не бросил, особенно в таком важном деле, как освобождение трудового народа, к коему он себя причислял, поэтому стоять портить воздух на одном месте больше было нельзя. Спрятав за пояс свой старенький честно украденный у белогвардейца револьвер, Горшенёв поплёлся в сторону выхода, насупив нос и вжав свою темноволосую голову в плечи. На улице оказалось довольно прохладно, и парень сразу же засунул руки в карманы военной шинели, которая досталась ему от всё того же белогвардейца (Миша только погоны срезал и медальки продал, после чего стал её повседневно носить). Тучи на небе мрачно сгущались, предрекая то, что во время демонстрации легко может пойти затяжной дождь, который не только подпортит настроение, но и не позволит нормально убегать с места перестрелки, хотя погода на данный момент меньше всего волновала парня.       Горшенёв протискивался мимо столпившихся на обочине улицы не только политически-настроенных анархистов, но и обычных зевак, которые только и хотели, что побольше зрелищ, и которые совершенно не понимали, за что именно сражались вышедшие на протесты. Параллельно Миша приветствовал попадающихся на ходу каких-то знакомых, довольно быстро пытаясь от них отвязаться, ведь его главной задачей сейчас было добраться до координаторов митинга. Однако те находились настолько далеко и непонятно где конкретно, что толпа начала выдвигаться гораздо раньше, чем Горшенёв получил какой бы то ни было конкретный приказ.       Забив довольно-таки крупных размеров болт на пробивание через всю бесконечную толпу теперь уже активно идущих навстречу людей, Миша лишь сильнее натянул на лоб высокую белую меховую шапку и пошёл уже по течению, даже не осознавая, куда именно он двигался. Постепенно толпа вокруг начала робко выкрикивать едва различимые лозунги, однако после того, как над их головами поднялось сразу несколько чёрных флагов с буквой «А», небрежно нарисованной на каждом из них, люди становились всё более и более смелыми, и голоса добросовестных полицейских становились практически неразличимы в происходящем гаме.       Горшенёв тоже не отставал от своих соратников, горланя не тише, а может даже и громче всех остальных, совсем не осознавая, что в данный момент происходило по краям движущейся толпы. Он оказался полностью окружён людьми, не позволявшими ему заглянуть дальше пары голов. Парень даже не заметил, как мелкий моросящий дождик по мере продвижения анархистов становился всё сильнее и сильнее, хлестая по лицу, попадая в глаза и заставляя волосы мерзко прилипать ко лбу и вискам. Но уже совершенно ничего не могло помешать Мише — он оказался с головой поглощён в атмосферу происходящего бунта.       И всё могло бы пойти дальше подобном ключе, только вот резкие громкие выстрелы из однозарядных винтовок заставили всех присутствующих начать более активно шевелиться, некоторые даже попытались как можно скорее убежать, однако их, судя по звукам, крайне быстро поймали белогвардейцы. Горшенёв же лишь резко достал из-за пояса револьвер и крепко сжал его в руке, пусть и тяжёлый холодный дождь уже успел насквозь промочить оружие. При этом парень безустанно пытался выскочить на передовую, дабы всё чётко видеть и понимать, что вообще происходило вокруг него.       Всего через несколько метров над его головой засвистели пули, доставляя ушам с мозгами дискомфорт, и Мише пришлось поумерить свой пыл, оценивая обстановку сквозь прорехи между революционерами. При этом он всё ещё продолжал двигаться вперёд, как оказалось, прямиком к главному административному зданию, выслушивая заглушающие выкрики с лозунгами, мешающиеся между собой в жуткой какофонии. Толпа от такой агрессии со стороны белых лишь сильнее злилась, и за оружие взялись уже анархисты, а потому редела она с особой быстротой, и Горшенёв смог с лёгкостью протолкнуться к ведущим.       Оказавшись на самой передовой, он смог наконец-то заметить, что белые пытались замкнуть их плотным кольцом, направив дула револьверов и мушкетов прямо на анархистов, которые и не думали останавливаться. Увидев превосходящие силы противника, Миша сразу рассудил, что окажется гораздо лучше, если хотя бы некоторые революционеры всё же выживут и смогут повторить всё ещё раз, чем просто так слягут под империалистами, поэтому новой задачей Горшенёва неожиданно стало спасение собственной шкуры.       Резво поспешив теперь уже в самый конец колонны, парень не без горечи в душе наблюдал, как его товарищи самолично шли на самоубийство, и всё сильнее в его голове возникала мысль, насколько же он жалок, по сравнению с остальными, которые не боялись двигаться вперёд. Но себя пересилить Миша уже не смог, лишь зашагал быстрее, чувствуя, как по лицу стекали крупные дождевые капли, а с волос капало прямиком за шиворот, заставляя волосы на спине становиться дыбом. Ещё хуже ему могло стать только попав в лапы к случайно выбежавшим из-за угла белым, направившим на Горшенёва пару своих непременно начищенных мушкетов. Только вот проверять их чистоту парню не особо хотелось, а потому он резко рванул с места в противоположную от полицейских сторону, и ему вслед почти моментально полетело несколько пуль, одна из которых больно резанула предплечье, порвав шинель.       Однако бежать это ему не помешало, а потому Миша даже и не подумал останавливаться, продолжал движение, слыша исключительно стук собственной крови в ушах, продолжая передвигать ногами исключительно на вскипевшем адреналине. Через несколько довольно резких поворотов прочь из города, Горшенёв понял, что на какой-то из бесконечных улиц он свернул не туда, и перед его носом буквально выросла кирпичная стена, а прямо за его спиной тяжело дыша стоял белогвардеец, крепко сжимая в руках винтовку. Миша лишь горько отчаянно простонал, поворачиваясь лицом к своему потенциальному палачу, и поразился.       Перед ним стоял совсем ещё молодой красивый парень, одного возраста с Горшенёвым. Его короткие тёмно-русые волосы прилипли к мягкому округлому лицу, а щёки раскраснелись от продолжительной беготни, и весь он выглядел уставшим, но несомненно завораживающим — тяжело дышал, слегка пригнувшись, опираясь о стену рядом стоящего дома. Анархист только сейчас заметил у парня большое багровое пятно в районе голени, которое с каждой секундой всё увеличивалось, доставляя огромное количество боли. Однако он довольно быстро привёл себя в порядок, уверенно вскидывая ружьё и направляя его на Горшенёва, который только было поднял руку со своим револьвером, как прогремел выстрел со стороны полицейского, и Миша опустил руку на прежнее место.       — Ну давай, стреляй, крыса белая, — с вызовом рявкнул Горшенёв, наблюдая за тем, как полицейский всё никак не мог нажать на курок, при чём говорил парень с лёгким, почти незаметным, украинским акцентом, что тоже немного путало полицейского, — Не томи, блядь!       Где-то вдалеке слышались глухие хлопки вперемешку с криками, однако парни на них никак не реагировали, сконцентрировавшись друг на друге. Империалист всё никак не хотел завершать их небольшую сценку, и Миша мог заметить в его кристально чистых синих глазах мелькающий страх, что и объясняло такую медлительность, а потому сам Горшенёв тоже действовать не спешил. Вот только сделать ничего они так и не успели — их проблему помог решить кто-то совсем другой. Белогвардеец резко покачнулся на месте и упал, выронив из рук оружие, которое моментально было приватизировано подоспевшим другом Миши, Сашей Балуновым, именно он и вырубил полицейского одним чётким попаданием крупного камня в шею.       — Ну чё ты тут? Побежали быстрее, сейчас ещё другие набегут, вообще же не выберемся, — быстро затараторил Саша, хватая глупо уставившегося на валяющегося лицом в лужу Мишу за руку, однако тот неожиданно запротестовал.       — Нет, — пробормотал Горшенёв и с усилием поднял полицейского себе на руки, параллельно проверяя, жив ли он вообще, — Только с ним, — брови его были сурово сведены к переносице, а кофейные глаза строго смотрели на Балунова, который был в такой щекотливой ситуации исключительно скептичен.       — Ты сейчас шутишь надо мной? — парень и впрямь не мог понять, серьёзно ли Миша хотел потащить белогвардейца, врага и гада к себе домой, откуда он сбежит при первой же возможности, при этом выдав местонахождение анархистской ячейки.       — Я, — голос его запнулся, когда парень в полной мере осознал, какую глупость хотел совершить под воздействием страха, смешенного с адреналином, — Дай мне минуту.       Горшенёв опустил парня обратно на землю, в то место, которое было относительно сухим, частично прикрываемое от непогоды выступающим сверху балконом, и принялся колдовать над его ногой под пристальным взглядом Саши. Отрезав карманным ножом часть подола своей шинели, Миша неумело перевязал бедро белогвардейца чуть выше пулевого отверстия, и поднялся лишь после того, как удостоверился, всё ли с ним хорошо и насколько ровно он дышал. Убегая с Балуновым прочь от злополучного места, Горшенёв через плечо наблюдал за умирающим парнем, ощущая, как в сердце неприятно покалывало.

***

      Андрей Князев проснулся с тяжёлой раскалывающейся головой, не в состоянии пошевелить ни руками, ни уж тем более ногами, ощущая при этом под собой мягкую набитую перьями подушку, а сам он был любезно накрыт одеялом. Болела не только голова, но ещё и грудь, вынуждая дышать мелко и часто, да и в целом всё тело ныло так сильно, словно его пережевал и выплюнул кто-то огромный, поэтому парень лишь неосознанно болезненно застонал. На это моментально среагировал стоящий рядом человек, который обеспокоенно нагнулся над проснувшимся Князевым, и лишь через некоторое время к нему подключился человек в белом халате, который активно начал осматривать парня, слегка оттягивая его нижние веки.       — Андрей Сергеевич, вы как? — в голосе человека звучала обеспокоенность, и Андрей его узнал — Александр Леонтьев остался именно тем единственным солдатом со всего полка, который хоть как-то интересовался жизнью незадачливого ефрейтора, даже тогда, когда их обоих практически насильно из Петрограда перевели в киевскую губернию подавлять анархистские и большевистские восстания.       Ответить Князев, естественно, ничего кроме жалких звуков, похожих на неразборчивое мычание, не смог, да и врач, аккуратно положив свою широкую шершавую ладонь на плечо Андрея, указал ему меньше болтать и больше расслабляться, и парень легко на это согласился, шумно выдыхая и сильнее укутываясь в тёплое одеяло. Краем уха он всё ещё мог уловить, как Леонтьев начал донимать врача какими-то расспросами на счёт здоровья Князева, но Андрею это было совершенно не интересно. Больше всего его прямо сейчас интересовало то, почему тот странный молодой анархист не убил его, когда была такая, казалось бы, прекрасная возможность.       — Не волнуйтесь, Александр Владимирович. Ходить он сможет уже через неделю, возможно раньше, благо ему сделали перевязку. Не знаю кто уж, но спасибо ему, — голос врача был низкий и рокочущий, с некоторой толикой усталости, и доходил он до Андрея далёким гулом, — Может даже пуще прежнего будет под пулями бегать. Правда, ранение сквозное, первое время будет очень больно-с. Если всё совсем нестерпимо будет, отправьте за мной, я вколю ему морфий.       Леонтьев мягко поблагодарил доктора и попытался его как можно скорее выпроводить. Да и сам он поспешно покинул помещение, оставив Князева одного отдыхать и набираться сил.

***

      Во временном штабе анархистов все стояли на ушах. Очередной провал, который не принёс абсолютно ничего, кроме потерь как людей, так и дорогой амуниции, говорил лишь о том, что стратегию уже давно пора было менять: действовать более точечно, подпольно. И на это большинство даже готовы были согласиться, только вот что и как конкретно делать — никто толком не знал, а потому скоординировать их становилось ещё более непосильной задачей, поэтому пока что они продолжат в своём привычном стиле грабить проезжих, особенно усердно белых. Мише же такой план был не по душе, всё-таки он старался не убивать случайных личностей, особенно тех, которые не могли оказать сопротивление. Однако полноценно отходить от дел он не желал, всё-таки борьба с монархистским режимом — это вам не фиги воробьям показывать, тут время от времени приходится марать руки в крови.       Саша событиями в Киеве тоже оказался не особо доволен, поэтому парень стоял возле забора рядом с низеньким одноэтажным домом, где анархистам пришлось прятаться, и тяжело вздыхал, опираясь на нагло украденную у белогвардейца винтовку, которую решил оставить себе, как трофей. Горшенёв по туманно-зелёным глазам парня уже сейчас видел, что тот глубоко погружён в размышления о дальнейшем ходе событий. После такой шумной демонстрации им было просто жизненно необходимо залечь на дно, хотя Миша, кажется, наоборот, стал ещё более решительным к разного рода революционным действиям. И Балунов, на удивление, нашёл, что ему предложить:       — Слушай, Мих, у меня тут такой неоднозначный план есть… Он зреет уже месяц, и я думаю, что в нём просто нет огрехов. Он — гениальность моего разума во плоти, — начал самоуверенно вещать Саша, явно не говоря об этом всерьёз, скорее даже с небольшой ноткой иронии, при чём так, как умел только коренной петербуржец.       — Ну, — нетерпеливо отозвался Горшенёв, явно не являвшийся фаворитом таких долгих вступлений к потенциально интересным планам.       — Гну, блин. Слушай внимательно, салага. Мы с тобой притворимся перебежчиками, и внедримся в антианархическое подразделение белых! — Балунову пришлось понизить голос, дабы преждевременно не раскрыть свой план перед товарищами, но задора он не на секунду не потерял, даже больше, с каждым новым словом глаза парня всё сильнее блестели, и было заметно, что он в эту идею вложил прилично эмоций и усилий.       — Ты чего, совсем опух?! — моментально вскипел Миша, явно оскорблённый таким предательством всех тех идеалов, которыми Горшенёв буквально жил уже больше пяти лет, поэтому Саше пришлось поспешить угомонить шумного товарища, дабы он не привлекал к ним особого внимания ошивавшихся рядом сослуживцев.       — Тише, Миша, не волнуйся ты так, — Балунов нервно покосился на стоящих в нескольких метрах анархистов, которые тоже не ощущали себя самыми спокойными, активно препираясь между собой, поэтому на двоих таких же не обращали ни малейшего внимания, — Мы проникнем в нужное нам подразделение, и оттуда сможем заполучить информацию, которая поможет саботировать их действия против анархистов!       — Давай как-то помедленнее, — уже спокойнее произнёс Миша, явно не поспевавший за такой витиеватой речью Балунова, тем хуже парню давалось уследить за заумными терминами из-за банального неумения читать.       — Когда у них наклюнется какой-то большой план, мы сделаем всё возможное, чтобы его было невозможно выполнить, — попытался изъясниться проще Саша, однако по усиленно размышляющей физиономии Горшенёва он понял, что до полного понимания предложения ему было ещё далековато, — Да, возможно, нам придётся поработать какое-то время на них, но, — парень как мог старался опередить поток вопросов со стороны друга, при этом не выводя его из себя ещё больше, — Всё это будет с одной единственной целью — разрушить всё, над чем они будут так усердно работать.       Миша состроил самое сложное выражение думающего лица, которое только мог себе физически позволить.

***

      — Стоять! Руки вверх! — анархистам было не впервой видеть перед собой несколько дул наготове, направленных в их сторону, но это количество никогда не превышало пяти; что же, похоже, времена имеют свойство меняться, при чём не в лучшую сторону, — И всё оружие выбросьте! Сейчас же!       Часть с оружием входила в план Балунова, однако для идеального её исполнения требовался один конкретный уже знакомый белогвардеец, которого как на зло в основной толпе он не заметил, поэтому винтовку пришлось бросить на землю прямо перед входом в старую усадьбу, главный штаб московских белых, просто так. Оружие нехотя было с грохотом отброшено, и к нему тут же подбежал один из солдат, поднимая и начиная пристально разглядывать, словно пытаясь в чём-то удостовериться. Он даже что-то показал стоящему поодаль капитану в красивой фуражке и белом чистейшем костюме, с плеча которого свисала позолоченная верёвочка, обозначавшая его ранг. Под одобрительный взгляд начальства солдат коротко кивнул ещё двоим людям, и те как по команде отточено повесили ружья на плечи, подбежали к анархистам, больно скручивая им руки за спиной, и буквально поволокли ко входу в усадьбу. Парням только и оставалось, что надеяться на благоразумие монархистов и на то, что они их хотя бы станут слушать, а не поведут прямиком под эшафот без суда и следствия.       Пока их волокли до нужного места, Саша вглядывался в озлобленное и раскрасневшееся лицо Миши, который выглядел как бешеный пёс на цепи, только пёс бы уже гавкал на всю округу, Горшенёв же стоически молчал, хотя, если бы он всё-таки открыл рот, то из него полилась бы отнюдь не музыка. Анархист был напряжён, и Балунов мог его понять, ему самому всё это казалось каким-то неправильным, перевёрнутым с ног на голову, но всё-таки они тут собрались для благой революционной цели, и она того стоила. Парень попытался подбодрить своего друга лёгкой улыбкой, однако тот от такого жеста лишь сильнее разозлился, начав тихо рычать, словно ему не хватало всего одной жалкой провокации для массового убийства, и Балунов решил его более не раздражать.       Хотя, честно говоря, Саше тоже все было довольно непривычно, даже как-то нервно, находиться в подобного рода обстановке, где всё вокруг кричало о пышности и помпезности, вместо привычных ему сельских домов, которыми располагали анархисты: все эти широкие колонны с барельефами женщин и мужчин, высокие потолки, витиеватая лепнина на них и массивные окна с атласными шторами, которые были подвязаны исключительно деликатными верёвочками, а мраморный пол был идеально вычищен, даже с учётом того, что жили тут солдаты со своими грязными ботинками, которые так и норовили оставить на плитах свой жирный чёрный след.       Солдат, который до этого тащился с отброшенной Балуновым винтовкой, резко свернул в какую-то комнату, дверь в которую располагалась прямо в том коридоре, по которому и волоклись анархисты. Саша лишь частично успел заметить внутреннее помещение, и его глаза моментально округлились от осознания увиденного: комната пусть и была всё такой же богатой и вычурной, вот только оказалась переоборудована под обычную полевую больничную палату, и на одной из коек отдыхал старый знакомый пленников, слабо улыбнувшийся вошедшему как ни в чём не бывало. Балунов хотел было сообщить об этой новости Мише, только вот лишние разговоры только повредили бы плану, поэтому на этот раз ему пришлось промолчать.       Когда парней наконец-то отпустили, они оказались в довольно скромном, по сравнению с коридором, кабинете, посреди которого стоял письменный стол, заваленный различными бумагами, и на них аккуратными почерками были выведены разнообразные письма, возможно даже прямиком из Москвы. На большом искусно вырезанном из дерева стуле сидел темноволосый мужчина средних лет с усами, на концах закрученными вверх, а на его носу практически балансировало позолоченное пенсне почему-то без специальной нитки. Он выглядел уставшим, но в то же время всё ещё сильным и строгим, а его глаза были словно орлиные, такие, какими обычно охотник смотрит в лица своим жертвам.       Мужчина бросал острые взгляды то на тяжело дышащего сгорбленного Мишу, который своего настроя не терял ни на секунду, то на Сашу, и он уже пытался выглядеть как можно более доброжелательно, стараясь внушить белым искренность своих поступков. Горшенёв же не старался. Тяжело выдохнув, белогвардеец, на погонах которого можно было заметить две маленькие звёздочки, между которых находились две красные вертикальные полоски, обозначая таким образом чин майора, отложил пенсне в специальный коричневый чехол и сцепил пальцы, локтями опираясь о край стола, при этом не прекращая смотреть на анархистов. Лишь после всех этих телодвижений он всё же заговорил:       — Вы чего сюда пришли, мальчики? Неужто жить совсем надоело? — голос мужчины оказался менее впечатляющим, чем внешность, можно сказать, даже разочаровывающим — разговаривал майор баритоном, при чём он то и дело хрипел от частого курения трубки, но одновременно с этим проскальзывали и стальные интонации.       — Анархисты готовят атаку на плановую поставку продовольствия из Москвы через Вышгород, — выпалил под неодобрительные взгляды Миши Балунов, зато цепкие глаза майора заинтересованно блеснули, а уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке, и Саша почувствовал некоторое облегчение — он смог его заинтересовать.       Горшенёв нервно обернулся на одного из солдат, тихо стоявших до этого за его спиной, который без особых слов присел за пишущую машинку и заправил в неё первую бумажку, отточено и привычно начав что-то на ней печатать. Однако Миша быстро вернулся к созерцанию майора, который резко встал со своего места и, обойдя довольно широкий стол, стал наравне с пленниками, уделяя внимание исключительно Саше, предпочитая пока что игнорировать его нервного и подозрительного друга. Жестом мужчина указал Балунову продолжать, и он хотел было это сделать, но красное озлобленное Мишино лицо вынудило его помедлить с раскрытием всех карт:       — Мы с моим товарищем сюда не просто так пришли, — парень как мог старался поддерживать доброжелательную улыбку, хоть и получалось у него это так себе, особенно под давлением стоящего рядом Горшенёва, — Мы хотим вступить в антианархическую борьбу, — на такое заявление майор лишь неоднозначно молча кивнул, слегка приподнимая брови, время от времени поглаживая торчащие усы.       — У нас здесь товарищей нет. Есть только коллеги, — как бы с укором прокомментировал мужчина, обращая своё внимание уже на Мишу, которого ещё сильнее раздражал один только голос белогвардейца, но вся злость за секунду ушла куда-то далеко, когда кофейные глаза Горшенёва встретились с почти янтарными, и излучали они лишь спокойствие и терпеливость, — И даже он? — Майор оценивающим взглядом оглядел анархиста с ног до головы, видя перед собой лишь грязного агрессивного оборванца в сельской рубахе, на талии подвязанной бечёвкой, высоких протёртых сапогах и широких штанах, на которых можно было заметить не одну, но несколько заплаток разных цветов; шинель по понятным причинам парню пришлось снять, поэтому на её место пришёл старый дедов тулуп.       — Да, — чётко процедил сквозь плотно сжатые (на сколько это физически было возможно в его ситуации) зубы Миша, сверля придирчивого белого взглядом.       Мужчина только было открыл рот, дабы продолжить опрос анархистов, как дверь с грохотом открылась, и в комнату вбежал бледнолицый белогвардеец, которого Горшенёв моментально узнал, и его агрессивное настроение окончательно пропало. Знакомый парень выглядел болезненно осунувшимся с тёмными кругами под глазами, а нога его была плотно перевязана и опирался он на тонкую деревянную трость, больше похожую на обычную палку с дерева, чем на предмет роскоши.       — Андрей Сергеевич, почему вы не в палате? — немного волнительно спросил майор, наконец-то отрывая глаза от пленников и переводя их на вошедшего, который тяжело прерывисто дышал, вглядываясь в сконфуженное лицо Миши, словно пытаясь понять, тот ли самый человек перед ним стоит, или это хитрая галлюцинация его изморившегося мозга.       — Что они тут делают? — с лёгким надрывом спросил Андрей, медленно проходя вглубь комнаты, при этом с каждым шагом, который давался ему с усилием, тихо шипя, на коже ощущая, как бинты нехотя, но всё же начинали краснеть и тяжелеть.       — Вот, помогать нашему делу пришли, — со своим солдатом майор говорил гораздо приветливее и радостнее, чем с ещё недавними анархистами, — А вы с ними что, знакомы?       — Это он мне перевязку сделал и от пуль оттащил, — парень дрожащей рукой указал на растерянного Мишу, который пялился на белогвардейца как на восьмое чудо света, явно пропуская его слова мимо ушей, поэтому Саша благоразумно одёрнул парня, возвращая с небес на землю.       А на небесах Горшенёву было и так неплохо. Когда Андрей вошёл в помещение, сердце Миши непреднамеренно пропустило пару ударов — парень был неимоверно счастлив, что его немного экстраординарная медицина спасла монархиста, только вот с чего бы такая заинтересованность была у убеждённого анархиста к белым — пока что понять было довольно сложно. Но Миша разберётся, тем более что времени у него будет для этого предостаточно.       — Неужели? — майор удивлённо вскинул брови, вновь, только гораздо более пристально, оглядев Горшенёва, словно в чём-то пытаясь удостовериться, — Ну что ж, хорошо. Я бы хотел уточнить ваши имена, для протокола. В отличии от анархистов у нас они имеются-с.       — Балунов Александр Валентинович и Михаил Горшенёв, — сказал за двоих Саша, и человек за печатной машинкой начал активно действовать, распространяя по всей комнате мерзкие клацающие звуки.       — А отчество? — закономерно поинтересовался белогвардеец, подходя ближе уже к Мише, напрямую к нему обращаясь, и от такого тесного контакта злость парня вновь начинала постепенно нарастать.       — Нет у меня его, — озлобленно сказал, как сплюнул, Горшенёв, уставившись в янтарные глаза так, словно он с майором играл в гляделки, с учётом того, что никто из них игру не начинал.       — Понятно, — отстранённо и холодно произнёс белый, — В таком случае, моё имя Иван Алексеевич Крылов. Александр Валентинович останется со мной и выдаст крайне в нашем случае важную информацию, а вы, Михаил, пока что походите, прогуляетесь, освойтесь. Вам, наверное, непривычно тут находиться не в качестве захватчиков. Потом вернётесь, получите задание.       Горшенёв на такую откровенную провокацию среагировал как нажимная бомба, полная тротила, однако Балунов как обычно вовремя его остановил, прошептав на ухо слова утешения, параллельно намекая на то, что такое положение для них оказалось даже более выгодным — у анархиста будет время наладить контакты с местными солдатами. Неохотно кивнув головой в знак согласия, Миша бросил короткий взгляд на молча следившего за всем происходящим Андрея, и направился на выход, не замечая, как белогвардеец провёл его многозначительным взглядом, тяжело вздыхая.