Красная Вдова

Ревизия в кладовке принесла достойные результаты — Ковальски обнаружил несколько складных шезлонгов, уцелевших с сезона поездок за город, когда их продавали все, кто успел закупить, и это было так замечательно, что он пожалел о невозможности унести их с собой, чтобы спать где угодно с комфортом. Также, с того же сезона, нашлась примитивная барбекюшница, ради которой он пустил на дрова ящики для хранения. Сдвинув рекламные стойки и металлические стеллажи с эконом-панелями, Ковальски разложил в центре помещения шезлонги, разжег огонь, притащил пакеты с воздушной кукурузой, зефир, консервы и воду в бутылках, поставил на решетку приспособленную под чайник глубокую жестянку, подобранную с пола — не исключено, что из нее кормили собаку у задней двери. Ковальски промыл ее водой из бутыли, снятой с кулера, и остался доволен сравнительной чистотой. В жестянке он вскипятил воду, разлил ее по кружкам и бросил в каждую по ложке кофе с кусковым сахаром, взятым из того же шкафчика, где работники хранили припасы. Сразу стало уютнее. Хироми во время глобальной перестановки изучал развешанные на крючках пакетики, раскрывал понравившийся по цвету, высыпал его содержимое на кассу и задумчиво рассматривал сладкие хлопья, подушечки и шарики с йогуртовой начинкой. — Давай есть, — позвал его Ковальски, отдавая кружку и кивая на барбекюшницу, где грелась рыба в томатном соусе, которую он вытряхнул в жестянку из консервных банок. — Это кофе. Такое растение, его растворяют в воде и пьют. — Горькое и сладкое? — спросил Хироми, попробовав из кружки. — Горькое, но я добавил сахар, чтобы было сладко. Это такой специальный белый порошок. — Зачем добавлять сладкое, если с самого начала — горькое? Ковальски, чувствуя себя идиотом, пробубнил что-то неопределенное и подтолкнул его к огню. Хироми опустился на шезлонг, принюхался и сказал, что тоже теперь хочет есть. Рыба ему понравилась, пришлось открывать еще банку и отдавать полпачки ржаных хлебцов. Когда с основным ужином было покончено, Ковальски достал из сложенных у своего шезлонга пачек одну вытянутую, ядовито-зеленого цвета, взял себе пару длинных мармеладных червяков и отдал остальное Хироми, который, положив в рот одного такого, скривился и заморгал. — Кайфовые, не надо тут, — произнес Ковальски, который сам сморщился от ядерно-кислого яблочного вкуса. — Ковальски нравится. — Желтые слизни лучше, — глотая набежавшую слюну, прокомментировал Хироми. — Ты еще зефир не пробовал, — Ковальски потянулся за другой упаковкой. — Я нашел для костра. Прутиков нет, но есть шпажки для сосисок, смотри: надеваешь на конец и держишь так, чтобы огонь подпекал, но не касался. Видишь, подрумянилось? Значит, можно есть. Хироми жевал зефир, облизывая пальцы, и Ковальски смотрел на него с какой-то незнакомой теплотой, думая, что если с кем и стоило оставаться, чтобы пережить конец света, так это с ним. У Хироми не было за спиной осознания того, сколько осталось там, в прошлой жизни: социальные связи, работа, комфортный быт, электричество, интернет. Чистые трусы, в конце концов, хотя это последнее, о чем Хироми бы беспокоился. О чем он мог жалеть, это дитя Леса? О непойманной рыбе? Убежавшем олене? Жил же он как-то, и его сородичи тоже, без всяких соцсетей, мобильников и авто. Для него каждый день был как последний — тут и правда не знаешь, проснешься утром или нет. Для Ковальски это был первый в его новой жизни вечер, когда он не жалел, что нет интернета, телевизора и мобильника. Ему было хорошо и без них. Как в детстве, когда он ночевал в лесу в лагере скаутов. — Мы еще сосиски жарили на костре, — вспомнил он, покручивая свою шпажку с зефиром. — С ребятами, когда жили в палатках на летних каникулах. Было так круто: ни о чем не думаешь, жрешь от пуза, купаешься, но это после «веревочных курсов» и спортивного ориентирования. Стреляли по банкам и учились метать ножи втихую, старшие и не знали. Я тогда и решил, что буду военным. Но был один хреновый момент — когда лето заканчивалось, за всеми приезжали родители, а меня забирал воспитатель из приюта, — Ковальски замолчал, и Хироми спросил: — Что такое приют? — Место, где растут ненужные дети. — Дети могут быть ненужными? Ковальски пожал плечами. Проглотил горячую тягучую массу и проговорил: — Все случается. У вас разве не бывает такого, что родители не хотят воспитывать ребенка? Бывает же, что он родился, когда не был нужен? — Ты говоришь какие-то глупости, — отозвался Хироми, забирая у него очередную зефирину. — Мы размножаемся затем, что умрем, если перестанем это делать. В Лесу много того, что может нас съесть. Когда приходит время, мы делаем детеныша и носим в себе, потом отдаем матерям и они его выкармливают. Растят, пока он не сможет защищаться сам. — То есть у вас общинный строй, — догадался Ковальски. — Несколько кормилиц и много детей-погодок. У одного мужчины несколько женщин? — Зачем? — спросил Хироми с удивлением. — Женщины нужны, чтобы кормить детей и растить их после того, как мы их выносим. За дверью что-то скрипнуло, но Ковальски не придал этому значения, решив, что скрипят его мозги. — Кто — мы? — он уставился на Хироми, забыв о зефире, и тот шлепнулся в огонь. — Ты что, женщина? — Я — мужчина, — возмутился Хироми. — Кто еще выносит потомство? Не женщина же. Спустя пару минут, ошарашенный информацией о том, что все сородичи Хироми — и сам Хироми — обладают способностью к зачатию и вынашиванию потомства, Ковальски потребовал доказательства. Хироми не стал упрямиться, поднялся и позволил трогать себя между ног. — Охренеть просто! — восхитился Ковальски, нащупывая у шва, прямо под мошонкой небольшое углубление, похожее на щель. — Это же вагина! Ну, почти, слишком тут все… по минимуму. То есть, вы гермафродиты? Охренеть просто! Ты спишь с мужиками? — Зачем мне спать с мужиками? — по тону Хироми стало ясно, что любопытство Ковальски в его понимании уже граничит с тугоумием. — Я только с тобой спал, у онисов. — Нет, я имею в виду, когда кто-то засовывает в тебя член. Чтобы и ему, и тебе было хорошо. То есть… — Трахаются, я понял. Ты уже говорил это слово. Нет, для этого есть другое отверстие. Даже два. Хироми стоял, сложив руки на груди и смотря на него сверху вниз с видом снисходительности, потом отошел к своему месту и занялся изучением коробки с шоколадными яйцами. Сами яйца его не интересовали, да и шоколад успел «поседеть» и рассыпался, стоило его открыть, а вот игрушки внутри ему, судя по всему, нравились. Ковальски, справив нужду в нормальном, человеческом туалете, улегся на шезлонг и напялил солнцезащитные очки с ценником на дужке, который по ощущениям казался целым штатом Техас, прилепившимся к щеке. — Ты нашел свой цветной кругляк? — он закинул руки за голову, вспоминая Нольдмана и хмыкая. Тот, начитавшись литературы по психологии, рассказывал ему, что мужчины, когда хотят произвести впечатление, демонстрируют подмышки — мол, смотри, женщина, я пахну, как самец, мои грудные мышцы сильны и тверды, ты можешь быть уверена, что я хорош. — Он спрятался, — ответил Хироми, бросив на него быстрый взгляд и вновь утыкаясь в свои игрушки. Детка деткой. — В этой комнате есть достойные альтернативы, Ковальски может тебе много чего предложить, — он поднялся, подкинул в огонь щепок и сел к Хироми, касаясь его бедром. Тот вел себя спокойно, даже когда Ковальски приобнял его и положил подбородок на плечо, дыша в ухо, но стоило его руке коснуться живота, как раздалось негромкое угрожающее рычание. Ковальски тотчас аккуратно убрал руки и посидел, смотря на огонь, понимая, что его опять отшили. — Что за бредятина! — не выдержал он. — Ковальски тебе не нравится? Вот ни капли не нравится? — Нравится, он смешной, — ответил Хироми, и Ковальски перебрался к себе — слова «смешной» и «сексуальный» не только звучали по-разному, но и означали разное. — Вообще-то я очень нежный, — не сдавался он. — И сладкий, как те желтые слизни. — Желтые слизни лучше. Они не умеют разговаривать. Ковальски поднял очки на лоб, посмотрел на Хироми и сказал: — Подъеб засчитан. Пойду уединюсь. Ковальски не предполагал, что ему захочется когда-либо подрочить в подобной обстановке. Но ему захотелось. Вот прямо тут, когда за стенами снаружи кто-то шастал, скребся и подвывал, когда он сам провонялся потом и пропах Лесом до костей, ему захотелось передернуть. Сейчас Нольдман и его дружба были бы очень кстати, но пришлось довольствоваться найденным на полке среди журналов выпуском «Плейбоя», хотя спустя пару минут активных действий стало ясно, что сиськи его не спасут. Отбросив журнал, Ковальски откинулся спиной на ящики  — он устроился в кладовке — и доверился своей фантазии, которая спасала лучше любых сисек, потому что являлась не двухмерной. В его планах не было заляпывать единственные на данный момент чистые штаны, потому он воспользовался стянутой со стойки у кассы резинкой. Хотя, наверное, он взял ее потому, что латекс на члене создавал иллюзию внешнего воздействия, и дрочить было приятнее, если закрыть глаза и представить, что дрочит кто-то другой. Правда, делать этого не стоило, поскольку как только он кончил, чувствуя, как вздуваются жилы на шее от напряжения и пульсирует в виске, со стороны двери прозвучало: — Зачем тебе пакет? Ковальски тихо выругался, открыл глаза, глянул на свой еще не опавший член в презике и перевел взгляд на Хироми, который стоял в двух шагах от него и тоже с любопытством изучал его причиндал. — Чтобы ты спросил, моя маленькая невоспитанная заноза, — произнес он сквозь зубы, распечатывая одноразовые салфетки. Всю ночь и весь второй день Ковальски проспал — ноги гудели от пройденного расстояния, но это было не решающим фактором. Поспать он и до этого любил. Вооружившись мылом, станком для бритья, зубной пастой и щеткой, он с непередаваемым удовольствием привел себя в порядок у раковины, обтерся мокрым полотенцем, натянул постиранные в ней же с вечера трусы, снова надел штаны и другую, свежую, но с логотипом заправки футболку и понял, что жизнь прекрасна. Хироми после непродолжительных поисков он нашел на крыше, взобравшись по пожарной лестнице. Тот сидел рядом с погнутой телевизионной антенной, на краю, свесив вниз ноги и наблюдая за меланхоличным перемещением теней в прозрачной воде, которая затопила траву там, где покрытие было разрушено корнями. Странно, что они еще не продрались в фундамент самого здания. Приглядевшись, Ковальски сказал: — На угрей похожи. Такие же длинные, только с плавниками. Ты ел? — Они ядовитые. — Я имею в виду, ел ли ты сегодня. — Я не могу ее видеть. Еду, — ответил Хироми. — Я попробовал все, что тут было. И еще не доел. Он кивнул на пакет с попкорном, лежащий рядом, и Ковальски, взяв его, сел на нагретый солнцем бетон. Лениво бросил горсть попкорна в воду, и угри подплыли ближе, собирая его с поверхности. — Как утки, — произнес Ковальски. — Жирные. Жалко, что ядовитые. Все равно надо поесть нормально. Когда пакет опустошился, он спустился вниз, открыл две консервы с мясным рагу, прихватил одноразовые вилки и вернулся. Хироми, забрав банку, вдруг чмокнул его в губы. — Что не так? — спросил, заметив его недоумение. — У вас же так благодарят за что-то? Спасибо. — А, — Ковальски почесал нос. — Да, точно. Пожалуйста. Хироми жевал с невозмутимым видом. Ковальски держал банку, чувствовал, что тормозит, но есть все равно не начинал, слушая стрекот из кустов и жужжание. В воде мелькала стая красноперых мелких рыб, доедала остатки попкорна, и он подумал, что надо принести еще. — Слушай, — Ковальски воткнул вилку в студенистую массу и раскопал в ней кусок морковки. — А ты можешь остаться погостить у нас в городе? У меня хорошая удобная нора и много слизней, можно есть каждый день. — Могу, — сказал Хироми, болтая ногами. — Так погостишь? — Да. Это ты куда-то все время торопишься. А мне некуда. Давай еще покидаем шарики. Может, шилки приплывут. Ковальски соскочил с места как мячик для пинг-понга. Он не ожидал, что Хироми согласится, еще и так легко, он и спрашивать-то не собирался, само собой все вышло. Экспромтом. Впрочем, как и всегда.