Красная Вдова

— Легенда такая: ты нашел меня в лесу, когда упал вертолет. Сам ты не помнишь как оказался там, но прожил около месяца, прежде чем мы встретились. Ты немой — не можешь говорить после… Ну, стресса, к примеру. Что-нибудь придумаю по этому поводу. Имя оставим твое — скажу, что его ты помнил. Будешь японцем. У них все имена с херами. — Это что-то съедобное? — Если совсем все плохо сделается — японцы будут тоже съедобные. Но, надеюсь, до такого не дойдет. Это такая разновидность нас, людей. Вид. Как рыбы — они все разноцветные и разных размеров, но все равно рыбы. Запомнил? Ты не говоришь. Только когда мы остаемся наедине. Представив, как он окажется наедине с Хироми в комфортной, чистой и безопасной комнате, где никто не мог его сожрать, Ковальски улыбнулся. Хироми, увидев это, сказал: — Хорошо. Только не доставай больше свой отросток. — Хорошо, — Ковальски улыбнулся еще шире, скрещивая за спиной пальцы. — Обещаю. Подходил к завершению первый день пути после того, как они оставили позади заправку. Ковальски обливался потом, но ни о чем не жалел: Хироми шел впереди, и можно было смотреть на его веснушчатые булки, тоже блестящие от пота, мокрую спину и волосы, липнущие к коже. Они оказались будто в теплице — вода схлынула, оставив после себя лужи в оврагах и хлюпающую под ногами грязь там, где землю не скрепляли в более плотное месиво корни растений. Вместе с водой ушла рыба, но воняло ею и водорослями на протяжении всего дня, пока все подсыхало, воздух был влажный, горячий, и дышать становилось все невыносимее. Но деваться было некуда. Ковальски шел вперед, глядя строго перед собой и ощущая тянущее неудобство. В ширинку упирался член, но это было не так уж и плохо, пока Хироми не стянул с лямки врученного ему детского яркого рюкзака с провизией цветную ленту. Ею он перевязал волосы в хвост на затылке, чтоб не липли, и теперь Ковальски смотрел, как этот хвост покачивается из стороны в сторону и мелькают шейные позвонки. У Ковальски позорно стояло, и он, морщась, то и дело поправлял штаны, став непривычно тихим. На ночевку остановились на возвышенности, под огромным раскидистым деревом с подходящими для укрытия корнями. Поужинали прихваченными консервами и сладостями, Ковальски вылакал бутылку мерзкой на вкус минералки и первый заполз в «нору». Хироми устроился в шаге от него, но ночью Ковальски проснулся оттого, что его волосы щекотали лицо. Он сдул их и произнес: — Знаешь, я буду не против, если ты придвинешься ближе. Так будет теплее. — С кем ты разговариваешь? — зевнув, произнес Хироми откуда-то из-за спины, и Ковальски почувствовал, что его очко сжалось до размера макового зернышка. — Блядь! — откатившись от корней, Ковальски нащупал бок Хироми и прижался к нему всем телом. — Что-то трогало меня за лоб! — Это плетуны, — снова зевнул Хироми, попытался отцепить от себя его руки, но не смог и смирился. — Плетут сети и ловят туда змей. Ты теплый, поэтому один из них пришел к тебе. — Как теперь сделать, чтоб он ушел? — спросил Ковальски тихо. — Никак. Если он пришел, то будет спать там, где ты его потрогал. Не переживай, к нам он не придет больше. Ковальски не понравился этот «плетун, который пришел и будет спать», и он думал, что больше не уснет, но продрых до рассвета, пока его не растолкал Хироми. Вода закончилась, потому когда к обеду они вышли к ручью, Ковальски набрал ее в бутылки из-под минералки, а к вечеру они остановились, чтобы Хироми переоделся в человеческие шмотки — для этого с заправки был взят комбинезон и футболка с пятнами от машинного масла. Надевая теннисные туфли, Хироми сказал, что они ему малы. — Придется потерпеть, — вздохнул Ковальски. — Давай, превращайся. Мы почти пришли, я узнаю эти места. Хироми выпрямился, отряхнул мусор с одежды. Ковальски успел моргнуть дважды, прежде чем увидел перед собой того самого рыжего парня, от которого у него приключался эстетический оргазм. — Жалко, что у тебя хвоста нет, — произнес он с восхищением. — Зачем мне хвост? — фыркнул Хироми. — Я как-то смотрел картинки, где у людей были хвосты. Люди были синие. В смысле синего цвета, тоже в лесу жили и когда хотели кого-то прикатать на секс, трогали друг друга хвостами. А хвосты типа живые, как щупальца на концах, очень эротичный элемент был, когда они этими хвостами начали соединяться. Ну там, правда, еще птицу типа ваших чибисов тоже этим хвостом потрогали, и коняшку, не знаю, можно ли считать это зоофилией, но… Вольный пересказ фильма про планету с синими людьми позволил скоротать остаток пути. Когда над деревьями мелькнула вышка, Ковальски замолчал, огляделся и прикинул, с какой стороны лучше зайти. — Держись позади меня, — сказал он, и Хироми посмотрел на него с любопытством — Ковальски в серьезной версии был мало похож на себя обычного. — Могут случайно подстрелить, если дернешься… Эй! — он свистнул и замахал руками, ступая на открытый участок перед электроизгородью. — Эй! Это я, Ковальски! — Стоять! — рявкнул едва не выронивший оружие постовой, который до этого ковырял ногой камни у стены. — Кто идет? — Тони, придурок, это я, Ковальски! Красная Вдова — Осьминогу! Открой ворота, пока нас тут не слопали. И не включай… Ковальски хлопнул себя по лбу, услышав сигнал тревоги и треск рации. Из всех щелей высыпали люди, даже ребята с вышек спустились, хотя это было запрещено, чтобы своими глазами убедиться, что это действительно он. — Ковальски! Мы думали, ты разбился! Где ты был? Как дошел?  — насели на него со всех сторон с вопросами, но смотрели при этом на ничуть не смущавшегося Хироми, которому пришлось расстаться со своим луком. — Меня спас вот этот отважный японец, его зовут Хироми… Цзянь, он потерял память и не разговаривает. Видимо, контузило беднягу. Не знаю, как мы дотащили сюда свои жопы в целости и сохранности, но… — Ковальски! — раздалось вдруг, и сквозь толпу продрался Нольдман. — Немедленно доложить обо всем! А вы чего встали? Разойтись! Вместе с Хироми Ковальски вынужден был пройти через дезинфектор, потом Хироми увели на доп. обследование, чтобы завести медкарту, а Ковальски, переодевшись, вошел к Нольдману. — Со мной такое было! — начал он без лишнего предисловия, и Нольдман просидел в кресле около получаса, хлопая глазами и двигая бровями, слушая рассказ Ковальски во всех подробностях. — С ума сойти, — подытожил он. — Ты уверен, что Юстас… — Уверен. После такого не живут. Даже Юстас. Девять жизней только у кошек и Ковальски. — Что-то твой японец не похож на японца. — Он метис. Разрез глаз похож. И имя. — Ты уверен, что он безопасен? — На все сто! Он мне жизнь спас. Но поселить его лучше в мою комнату, приглядеть не помешает. Слушай, Нольдман, я хочу жрать и нормально помыться, после этой херни химической я воняю нафталином. Нольдман постучал по столу ручкой, провел по лицу ладонью: — Поверить не могу, что ты живой. Мы тут тебя успели проводить в последний путь, я даже коньяк распечатал… Ладно, иди. Утром поговорим более обстоятельно. Изложи свой маршрут на карте, в подробностях, мы должны знать, что нас окружает. Я так понимаю, что изменилась не только флора-фауна, но и ландшафт. Чудеса, иначе не скажешь. Опиши все, что видел. Свободен, Ковальски, и хватит закатывать глаза. Ковальски попрощался и вылетел из кабинета, торопясь поскорее утащить Хироми из медкабинета. Вопреки его опасениям, ничего сверх необходимого с тем не делали: взяли кровь на анализ, изучили зубы и сказали, что более здоровых не видели давно, прослушали легкие, посветили фонариком в зрачки и отпустили, когда явился Ковальски. По дороге в комнату Ковальски пару раз подстебнули по поводу комбинезонов с заправки, но он только вежливо всех посылал, не настроенный на беседы. Одетый в обычные штаны и черную футболку Хироми рассматривал все с нескрываемым интересом, и в комнату Ковальски вошел после того, как ее тоже с порога осмотрели. — Как тебе моя нора? — спросил Ковальски и кивнул на кровать напротив своей. — Ты спишь тут. — Очень просторно, — сказал Хироми, подходя к кровати и глядя на подушку. — Что это за комок? — Его кладут под голову. Чтобы спать было удобнее, — пояснил Ковальски, оставляя при себе замечание о том, что через подушку еще можно кое-кого перегнуть. Чтоб было удобнее. — Но это всё потом. Сначала сходим поедим, а затем откроем слизней. Ужинали в столовой. — Тому, кто продолжит натирать об меня свои оба глаза, я распечатаю его третий, — громко, во всеуслышание объявил Ковальски, и внимание с других столов поумерилось, но до конца, конечно, не исчезло. Ковальски, которого уже поприжимала на кухне повариха, и который сумел выйти из этой схватки невредимым и унести дополнительную порцию мяса с горошком для себя и Хироми, приканчивал половинку «кирпича» хлеба и порцию пюре на сухом молоке. Хироми, наклонив голову над тарелкой, переглядывался с парнями напротив и тоже жевал, держа вилку под странным углом, но вполне нормально. — Съедобно, — сказал он, когда столовая опустела. — Но мясо на углях вкуснее. — Вот не спорю, — откинувшись на спинку стула и расслабляя ремень на штанах, удовлетворенно подтвердил Ковальски. — Теперь можно и к слизням. По пути покажу тебе общий душ, туда ходим только вместе. Вдруг ты мыло уронишь, а подать будет некому. Сортир на улице. Завтра поговорю с Нольдманом и попрошу его не определять тебя пока в город, типа, стресс и прочее. — Я не хочу в город, — напрягся Хироми и добавил: — Я хотел с тобой. Ковальски засиял, как бляха на ремне, который ему сейчас врезался в живот: — Так ты и будешь со мной. Обычно всех неопределившихся и приблудных отправляют на общественные работы в город, но я попрошу, чтоб ты остался. Ты же у меня в гостях. В комнате Ковальски вскрыл банки с консервированными персиками и ананасами, поставил перед Хироми и сидел, подпирая подбородок рукой и наблюдая, как пустеют жестянки. Уверенность, что Хироми захочет остаться тут, рядом с ним и персиками, крепла в нем с каждой минутой.