Красная Вдова

От встречи с Гарри у Ковальски испортились настроение и кожа на костяшках, но зато все раз и навсегда поняли, что у него патент на веснушчатого японца, который не японец. Спустя несколько дней постоянного наблюдения Лиза наконец разрешила Хироми посещать столовую и места общего пользования, во многом благодаря Нольдману, на которого Ковальски извел все свое мастерство сводничества. — У нее губы как створки рая, так и хочется проскользнуть без пропуска. Нольдман, ты будешь дурак, если не послушаешь Ковальски, — зажимая капрала по углам, втолковывал он с чувством. — Что ты несешь! — морщился тот, пытаясь отодвинуть его хоть на дюйм, но от Ковальски никто так просто не уходил. — Она так смотрит на тебя! Неужели ты слепой? В лаборатории, узнавая обстановку с анализами, Ковальски наседал уже на Лизу: — Он так смотрит на тебя, неужели ты не видишь? Лиза, ты будешь дура, если проигноришь его. Сама ведь знаешь, какие мы, мужчины, в душе неуверенные, мы всегда боимся отказа. — Опять ты со своими глупостями! — возмущалась Лиза, но Ковальски своего добился, и она, пытаясь поймать Нольдмана на том, как он пялится на нее, сама пялилась на него, подтверждая слова Ковальски и вынуждая того соглашаться с ним. Итогом стало то, что Нольдман раздобыл на складе проектор со старыми фильмами и позвал ее смотреть «Джейн Эйр». Ковальски тоже утащил проектор и «Носферату», а еще, в довесок к персикам, несколько банок со сливами. Их Хироми ел, вылавливая из банки рукой и отправляя целиком в рот. — Какой урод, — сказал он, увидев на растянутой простыне, где отображалась картинка, перекошенное лицо графа Орлока. — Хорошее изобретение. Можно смотреть на уродов, но при этом их нет рядом. Познавательно. Это вид людей? — Нет, он выдуманный, — произнес Ковальски, сидя рядом с ним на полу у кровати. На стене напротив он и натянул простыню, закрепив ее кнопками. — Его не существует на самом деле. — Как это? — по пальцам Хироми стекал густой сахарный сироп, его он подхватывал языком. — Вот же он. Ковальски ударился в разъяснение основ кинематографа, болтая без умолку и замолчав лишь на моменте, когда вампир прокрался в комнату к беззащитной жертве, и так и остался с приоткрытым ртом, как в детстве во время просмотра ужасов про Фредди Крюгера. Когда в спину воткнулся палец Хироми, он взвизгнул, как девчонка, и схватился за сердце: — Я тебя, нахрен, убью! Хироми смеялся, опрокинул банку со сливами, когда Ковальски подмял его под себя и перестал фыркать, заткнутый поцелуем. Они так и целовались под щелканье проектора, пока Ковальски не ощутил, что происходит нечто не характерное для Хироми — тот задышал часто, лихорадочно, вскидывал бедра, чтобы тереться пахом о пах, обнимал крепко, до боли, и в целом проявлял такую инициативу, что Ковальски даже испугался. — Ты тоже хочешь, да? — промурлыкал он, трогая бледные горячие щеки. — Хочешь же? — Что? — отозвался Хироми, пытаясь отдышаться, а потом Ковальски вдруг заметил, как резко, будто схлопываясь, сужаются его зрачки. — Возможно. Я пока не решил. — В смысле не решил? — повторил Ковальски заторможенно. — У тебя же тоже стоит. Хироми лежал под ним еще несколько секунд, раздумывая о чем-то, а затем высвободился и ушел на кухню. Ковальски услышал, как зажглась плита и на нее опустился чайник. — За-е-бись, — проговорил он разочарованно, выключая проектор. Он малодушно подумал, что зря свел Нольдмана с Лизой — с тем хоть можно было подрочить сейчас с горя, а вместо этого приходилось упираться стояком в пол и чувствовать себя неудачником. Поднявшись, он тоже вошел в кухню, встал за спиной у Хироми, уставившегося в окно, в темноту, и вздохнул. — Слушай, детка, я, конечно, придурок, что влип в человека, всю жизнь прожившего в лесу, но и ты должен понимать… Ковальски заткнулся второй раз за вечер — белизна кожи и рыжина волос стекала с Хироми как наброшенный на макушку скользкий атлас. Мозги у него с этого момента плюхнулись в кисель немого восторга и больше уже не затрачивали усилий на осознание происходящего. Ковальски протянул руки и с урчанием сжал в ладонях веснушчатые булки, на что Хироми отреагировал звуком полного одобрения. Наклонился, оперся локтями о подоконник и обернулся через плечо — глаза у него были точно подернутые дымкой. — За резинками схожу, — произнес Ковальски, охрипнув, но Хироми, развернувшись, одним рывком стянул с него пижамные штаны вместе с бельем, снова повернулся спиной, приставил его член к заднице и наделся так легко, точно последний секс у него был четверть часа назад. — Вау, — только и смог сказать Ковальски. Потому что стало не до разговоров — тело уже покалывало от сумасшедшего возбуждения, сердце бухало в груди и вся кровь отлила от головы вниз. Хироми двигался резко, сильно, но странно, словно не мог найти свой темп или вообще не представлял, как его искать. Как если бы это был его первый секс. Ковальски дотянулся до плиты и выключил огонь, — им явно не пригодился бы чай в этот момент — обнял его поперек груди, фиксируя его руки и вынуждая выгнуться, сказал на ухо: — Ноги расставь, будет интереснее, — и отпустил себя. Через минуту-другую стало ясно, почему было так мокро и легко — потому что, черт возьми, это был не анал. По бедрам и лобку размазалась смазка и хлюпала она так громко, что у него от одного этого встало еще крепче, хотя крепче уже не могло. И пахло вроде знакомо, естественным запахом возбуждения, но все равно так густо и пряно, что его накрывало все новым и новым приходом, эмоции росли виток за витком, и он недолго продержался в таком темпе, прилипая грудью к выгнутой спине и кончая. Член тут же стянуло со всех сторон пульсирующей плотью, он забыл, что нужно дышать, схватился за край подоконника и медленно сполз на пол. Хироми слез с члена, тут же в изнеможении опускаясь на вытянутую ногу Ковальски промежностью. На лице у него отражалось при этом и удовольствие, и вымученность. Ковальски заметил, что его член по-прежнему стоит и не собирается опадать. — Как это происходит? Как это возможно? — воскликнул он. — То есть ты кончил, но не полностью? — Я не знаю, — облизывая сухие губы, ответил Хироми. — Я еще ни с кем не был. — Бедная маленькая заноза. Ковальски привлек его к себе, обнял за плечи и сжал его дернувшийся член. Состояния «делай со мной все, что хочешь», он добился несколькими движениями, сполна наслушался тихих стонов в свою шею и дал кончить, поражаясь, что спермы гораздо больше, чем у обычного мужчины. Если бы Ковальски вел дневник, он записал бы все скупо, но информативно: «Трахались. Потом поужинали. Опять трахались. Пили чай. Опять трахались». За всю историю своего кобелизма он мог припомнить только один случай, когда у него было больше трех раз за ночь, но тогда ему не исполнилось и семнадцати и он был безумно влюблен в сиськи одной девчонки. У Хироми сисек не имелось, но присутствовали другие крайне занимательные штуки. В конце концов, выдохшись на третьем забеге, Ковальски усадил его на себя и сказал: — Двигайся. И он ждал вполне банального ответа «я не умею» или деревянных скованных движений, но предыдущие часы не прошли напрасно, и Хироми быстро понял, что от него требуется. Ковальски, развалившись на своей узкой кровати, обводил проступившие линии мышц на его животе, скользил руками вверх по бокам, по грудине, гладил крупные, набухшие соски и шею. Хироми поймал ртом его пальцы, когда они добрались до подбородка, и таким образом у Ковальски появилось еще пара идей в плане разнообразия досуга. — Просто обалдеть, детка, какой ты классный! — воскликнул он, укладывая Хироми на постель, входя в тугую, но разработанную к этому моменту задницу членом, а в хлюпающую дырку — с темными, блестящими от смазки краями из гладкой плоти — пальцами. Хотелось еще взять в рот, но такой йоге Ковальски не учился, потому делал, что умел. — Назови меня как-нибудь ласково, — попросил он, откидывая со лба отросшие волосы. — Ласково? — отозвался Хироми, обхватывая его шею ослабевшими, ватными руками. — Как-нибудь. Я по такому умираю. Хироми улыбнулся, привлек его ближе, потерся носом и сказал что-то на чужом, мурчащем и гулком, как подземные ледяные ручьи. Ковальски потерялся и закончился весь, всем своим нехитрым, непостоянным существом. Где-то на этом примерно моменте он и ощутил разницу между сексом и занятиями любовью. В школе он покуривал травку, но и тогда его так не вставляло, а тут — здравствуй, бездна, которая смотрит в меня. И не только смотрит, но облегает со всех сторон коконом, прорастает в самые мелкие капилляры и живет там неизведанной новой жизнью. Ковальски любил романтическую ахинею, которую мог при надобности нести сутками напролет, но сейчас не смог подобрать определения своим ощущениям. Единственное, что было понятно — он кончил, но осознал это, только стоя на кухне у открытого окна с сигаретой. Хотя, вроде бы, курить бросил. За окном светлело. Ковальски с недоумением затушил сигарету о приспособленное под пепельницу блюдце и вошел в комнату, где было пусто. Хироми не наблюдалось. Ковальски еще не знал, что тот не появится ни через пять минут, ни через полчаса, но уже ощущал смутное грызущее беспокойство, которое переросло в панику, когда он понял все. — Я не знаю, я ничего не помню, клянусь, — заверял Нольдмана вызванный с поста рядовой. — Я услышал шаги, потом повернулся — и все. По камерам потом посмотрели: Хироми спокойно приблизился к постовому, посмотрел на него, и тот, ни слова не говоря, пропустил его наружу. Лиза подтвердила заторможенность реакций вляпавшегося в историю парня, общую дезориентированность и слабость, и прописала ему постельный режим под наблюдением в медпункте на двое суток. — Мне кажется, это было какое-то психическое подавление, — сказала она. — Вроде гипноза. — Не замечал за ним такого, — произнес Ковальски, расхаживающий по кабинету капрала. — Что он делал до того, как ушел? — спросил тот. — Ничего особенного. Пили чай. Ели сливы. Смотрели про графа Орлока. Так и знал, что не стоило ему показывать эту ерунду. Лучше было отобрать у вас Джейн Эйр. При упоминании фильма Лиза покраснела и бросила быстрый взгляд на Нольдмана. — Почему он не сказал, что уходит? — осведомился капрал. — Я бы это тоже хотел знать. Этим же вопросом он задавался еще два дня. Пока стоял ночью на дежурстве, смотрел в темноту за электроизгородью, вслушивался в шорохи и топанье, и они его совсем не пугали, как раньше. Наоборот, манили к себе, потому что где-то там, в этой черноте, был Хироми. У кобеля Ковальски по-настоящему болело сердце — так он выяснил, что оно у него есть. Он не понимал, чем заслужил такое отношение к себе, тем более после всего, что между ними было. После секса и персиков. После того, как кобель Ковальски признал, что влип по уши в это чувство к веснушчатым булкам. Возможно, Хироми с самого начала не собирался оставаться надолго? Но почему тогда так ушел — не предупредив? Разве Ковальски не заслужил хоть немного уважения? Ковальски еще раз дал в морду Гарри только потому, что у него чесались кулаки, получил в ответ в подбородок, прикусил язык и заткнулся, но стало легче. Накатило на утро третьего дня: зайдя в домик и глянув на пустую жестянку из-под персиков на холодильнике, Ковальски развернулся и пошел обратно. К Нольдману. — Ты идиот? — удивился тот. — Нет и нет. Я тебя не отпускаю. — Нольдман, пойми, мне это необходимо! Хотя бы найти его и узнать, что все хорошо. Или узнать, в чем я виноват. Нольдман, если нужно отсосать… — Не хочу ничего слышать! — Нольдман, ты же мой друг!.. — Вечером чтоб был на посту минута в минуту! От Ковальски никто так просто не уходил. Не смог и Нольдман, сдавшись спустя час и отпуская его на все четыре стороны. — Хоть на Луну! — разорался он. — Но чтоб пришел и отчитался по форме через три дня! — Пять дней! — Четыре! — На шестой день, с первым лучом солнца! Будильник Ковальски поставил на четыре часа после полудня — нужно было успеть собрать рюкзак и выйти до захода  солнца.