Красная Вдова

Так случилось, что с Лизой Джейн Ковальски познакомился до того, как она стала работать в лаборатории на границе — они росли в одном приюте. Он не раз защищал ее от нападок старших, которые дразнили ее за скобы, очки и долговязость, и Лиза еще тогда прониклась к нему теплыми чувствами. — Я обязана доложить Нольдману, — глядя из-за синеватых стекол очков, сказала она. Они с Ковальски сидели в ее рабочей каморке, отгороженной от общего пространства лаборатории шкафом с реактивами и оборудованием. Ее коллеги разошлись еще до ужина, а она так и возилась с микроскопами до поздней ночи. — У него в крови антитела, отличные от наших, — сказала она пристроившемуся рядом Ковальски. — И гормоны. Нужно поместить его на карантин и понаблюдать… — Никакого карантина, Лиза, — остановил ее Ковальски. — Нольдман этого всего знать не должен. — Если это какая-то неизвестная нам инфекция… — То нам все равно всем конец. Лиза, оглянись — мы все уже давно мертвы. Мне нравится этот парень, Лиза, я не хочу, чтобы его тыкали приборами и откачивали кровь в промышленных масштабах. Лиза сопела, и по ее лицу было видно, как тяжело ей дается решение. Ковальски тоже вздохнул: — Ты все равно расскажешь? — Сокрытие информации в данном случае… — залепетала она. Ковальски встал сам, вздернул ее на ноги и потащил за собой, предварительно распихав по карманам ее халата бумажки с результатами анализов. В комнату Нольдмана он, на правах человека, с которым можно было по-дружески передернуть в синхрон, вошел после короткого стука, не дождавшись разрешения. Нольдман вскочил с кровати и воскликнул: — Ковальски! Ты что себе позволяешь? — Хочу сразу все объяснить, пока дело не обросло сплетнями, — ответил тот решительно. — Парень, которого я привел — человек, но не из наших. Это один из тех, кто живет в лесу. Абориген, типа. — Хочешь сказать, что люди за это время успели одичать? — подтягивая штаны, уточнил Нольдман. От Ковальски не укрылось, что Лиза, скользнув взглядом по его голому торсу, покраснела. — Нет, я думаю, что после того, как нас всех тряхнуло, открылся портал в другой мир, — произнес он с усмешкой. — И не смотри так, ты тоже однажды высказывался в подобном ключе. Не надо делать из Ковальски идиота. Вместе с Лесом пришли все эти существа, включая разумных. Я опишу тебе все, что видел. Но в общем, проблема такая: Лиза хочет сказать тебе, что моего японца нужно поместить на карантин, потому что в его крови неизвестные антитела. Я пришел просить этого не делать. — Ты нашла что-то опасное? — Нольдман повернулся к Лизе. — Нет, но я еще не все проверила. Конечно, представляющих угрозу… — Нет там ничего опасного, — Ковальски обнял ее за плечи и слегка сжал. — Если нужно, то я буду приводить его на обследование каждое утро и вечер. Если что-то пойдет не так, я отвечу головой. Нольдман поначалу уперся рогом — карантин и ничего другого, «подумай о других» и прочее, но Ковальски наседал на него, пока не почувствовал слабину, и тогда они смогли договориться на отдельный домик за казармой, который держали для приезжих из города управленцев и соблюдение условия непосещения мест общего пользования в течение двух недель, пока Лиза будет наблюдать Хироми. — Ты тоже будешь сдавать кровь и все, что она потребует, — сказал Нольдман, подавляя зевок. — И моли бога, чтобы… — Хоть почку! — воодушевился Ковальски. — Я пойду, а вы тут еще поговорите. Если что, наш капрал любит, когда во время минета на него смотрят снизу. — Ковальски! — рявкнул Нольдман, но тот уже был в коридоре, оставив Лизу краснеть еще мучительнее. Уснувшего в кресле Хироми пришлось будить и вести через весь плац к домику, от которого Ковальски взял ключи на посту. — Чем была плоха твоя нора? — спросил Хироми, шагая рядом с выданными ему вещами и прижимая локтем подушку. — Эта просторнее и тут никто не будет нам мешать, — сказал Ковальски, поворачивая ключ и открывая дверь. — Чему мешать? — Делать с тобой всякие приятные вещи. Хироми подошел ближе, смотря в упор своими теплыми, глубокими глазами, и вдруг шлепнул его по щеке раскрытой ладонью. — Мошка, — пояснил он, входя в домик. — А, — произнес Ковальски заторможенно, постоял на пороге и вошел тоже. Расположились, в общем-то, с уютом, не считая того, что душ и туалет были на улице. Но сам по себе домик создавал иллюзию отдельного жилья, даже казенные, армейского типа шкафчики и кровати не портили вида, а собственная кухня радовала запасами сахара и кофе в банках. — Завтра схожу на склад за персиками, — пообещал Ковальски, зевая. — А потом покажу тебе город. Мне дали три дня увольнительных, устрою тебе настоящее свидание. — Что такое свидание? — Это когда два человека хотят друг друга, но приходится соблюдать приличия, чтобы не проебать шансы на секс. — Ты слишком много думаешь об этом. — Потому что я уже трогал тебя за задницу и надеюсь повторить. Хироми фыркнул, залез под одеяло и сказал: — Как мягко! — Не мягче, чем мои объятия. Ковальски подождал ответа, но недолго, потому что сам быстро уснул. «С точки зрения последующей перезагрузки цивилизации худший вариант светопреставления — это тотальная ядерная война. Даже если кому-то удастся спастись и не испариться вместе со взорванными городами, бóльшая часть рукотворного мира погибнет, а замутнённые пылью небеса и отравленная заражёнными осадками почва помешают возрождению сельского хозяйства. Столь же катастрофическим, хотя и не моментально смертельным стал бы гигантский выброс вещества из солнечной короны. Если особенно яростный солнечный выхлоп врежется в магнитосферу Земли, она загудит, как колокол, а в электрических сетях возникнет небывалой силы ток, который сожжёт все трансформаторы на планете и вырубит все распределительные сети. Всемирное отключение света остановит насосы, подающие воду и газ, перегонку нефти, заводы, на которых можно было бы изготовить новые трансформаторы. После такого удара по стержневым структурам современной цивилизации даже без массовой гибели людей вскоре наступит социальный коллапс, и бродячие орды быстро истребят оставшиеся жизненные запасы, вызвав катастрофическую убыль населения. В итоге уцелевшие опять-таки окажутся в безлюдном мире, но ещё и начисто лишённом тех ресурсов, которые в ином случае дали бы человечеству отсрочку на подготовку к восстановлению цивилизации»* — Мда, — произнес Ковальски, закрывая книгу с изображением экзоскелета на обложке. — Хорошо, что у нас вариант катастрофы не такой жопный. — И все-таки мне интересно, почему он понимает нашу речь, — сказала Лиза, носясь с места на место с чашкой Петри. — Осмелюсь предположить, что его мозг воспринимает звуки в каком-то ином, не символьном значении. — Если бы я знал, что меня тут будут тыкать иголками, я бы с тобой не пошел, — Хироми с неодобрением потрогал ватку на сгибе локтя. — Ты меня обманул. — Что ты, моя маленькая заноза, я тебя не мог обмануть никак, — Ковальски сел рядом на кушетку, обнял его и положил подбородок на плечо. — Это все злая тетка, она меня обманула. Видишь, меня тоже искололи иголками. Придется потерпеть. Закончив с утренним обследованием, они позавтракали принесенной из столовой кашей с мясом, потом по очереди помылись, хотя Ковальски настаивал на совместном мытье, а затем собрались в город. Нольдман впал в истерику и машину ему не дал, сказав, что если Ковальски надо в город просто погулять, то пусть до него и гуляет, и не отвлекает его глупостями в виде японцев, которые не японцы. Потому, получив пропуск, они прошли внутреннюю границу и двинулись к бетонным коробкам — офис-центры, парки и фешенебельные постройки грудились ближе к центру, чтобы добраться до них, нужно было пройти через районы попроще. Так как Ковальски остался без средства передвижения, довольствуясь своими двумя конечностями, то центр, как обязательный элемент экскурсии, отпадал. Рот Ковальски не закрывался ни на минуту в течение всего пути, он наконец-то мог позволить себе это после вынужденного многодневного молчания в Лесу, и Хироми слушал поначалу рассеянно, изучая все вокруг, а потом расслабился и сам начал задавать уточняющие вопросы о его детстве и жизни в армии. Постепенно перешли к отвлеченным темам, которые Ковальски разбавлял своими рассказами о злачных местах: — Это местная школа, тут работала моя первая девушка. И вторая тоже — ее мама, но у нас-то было пару раз, можно и не считать… Это парковка, где меня покусала собака. Это бар, где я первый раз напился и тогда же подрался. Это… — Напился чего? — спросил Хироми, и пришлось объяснять, как действуют на организм большие дозы алкоголя, выжранные почти без передышки. Улицы, как и всегда теперь, пустовали.  Изредка появлялись люди, всегда большими группами, — по одиночке даже днем редко кто высовывался — направляясь на устроенные на месте супермаркетов продовольственные склады, где можно было получить провизию по талонам. Один раз в арке между домами мелькнул патруль, следящий за порядком, и пробежала стая одичавших собак — питались они неизвестно чем, поскольку отбросов и помоек, за отсутствием излишеств, почти не стало. Кое-кто из ребят говорил, что они ловят и жрут кошек, белок в парке, голубей — тех, что остались, но доходили и слухи более приближенные к реальности — только за прошлый месяц нашли несколько обглоданных до костей трупов. Хотя, пока все было сравнительно терпимо, но недалек был тот день, когда что-то пошло бы не по плану. Конечно, люди во главе города разработали стратегию восстановления всех структур на ближайшие несколько лет, но что-то все равно свернуло бы не туда. Потому что так всегда происходило. Ковальски тоже не думал, что упадет с вертолета и вернется обратно живым и невредимым, и даже не один. — Каменные гнезда, — задрав голову вверх, произнес Хироми. — Красиво. — Это уже так, остатки красоты, — остановился Ковальски. — Раньше тут столько всего было! Один парк… Мимо, выскочив как из ниоткуда, промчался старенький «форд», и Хироми, заслышав его издалека, схватил Ковальски за руку и дернул его назад, почти за спину. — Это механическое приспособление для передвижения, оно безопасно, — сказал Ковальски, когда шум исчез. — Только я не пойму, что это еще за выходки? Это я должен тебя защищать, а не ты меня! Хироми фыркнул, расцепляя пальцы: — Да? Почему это? — Потому что я больше, выше и… — Ковальски хотел сказать, что он еще и сверху, но вместо этого произнес: — И старше. Прошлявшись по пустым улицам еще немного, они поднялись на крышу одного из зданий, откуда открывался прекрасный вид на небоскребы в центре и разросшийся парк с прудом. Усевшись у поваленной и погнутой антенны, Ковальски подумал, что эта сцена очень похожа на сцену их совместных посиделок на крыше заправки. Хироми так же сидел рядом, смотрел на дома с выбитыми окнами, волосы лезли ему в глаза, отброшенные ветром, но он только щурился и не убирал их. Ковальски было параллельно на красоты города, он смотрел на крупные, как на шкурке абрикоса, веснушки и умилялся. Потом решился — развернул его голову к себе одной рукой, второй придавил колено, чтоб не вырвался, и поцеловал. Поскольку жалел бы потом, что не воспользовался таким идеальным с точки зрения романтики случаем. Хироми его удивил — не сжал губы, как в прошлый раз, а расслабил их, и Ковальски перепало даже неумелых пока, но смелых ласк языком. — Ковальски еще никогда не хотел так сильно оказаться в кровати, как сейчас, — произнес он, когда Хироми отодвинулся. — Так ты умел целоваться, просто обманывал меня? — Не умел. Меня Гарри научил вчера, когда я заблудился. На лице Ковальски застыла дикая улыбка: — Кто? — Такой кудрявый, смешной. Он помог мне найти выход из ваших ходов, я его поблагодарил, но он сказал, что я благодарю неправильно. Надо вот так, как сейчас было, — Хироми тряхнул головой, сбрасывая пряди с лица, надул губы и добавил: — Мне не нравится этот ваш обычай. Это мокро. И неприятно. — Со мной тоже? — С тобой приятно. Ковальски было плохо-хорошо: ему сказали, что целоваться с ним приятно, но в то же время он узнал, как неприятно это делать с Гарри. Который в скором времени должен был хлюпать разбитым носом. Если, конечно, Ковальски не остынет раньше, чем они вернутся обратно.