• 90's love •

— Ты справляешься с примерами из пособий, которые я выдал? — интересуется Ким Доён возле дверей кабинета. Минхён почти успел улизнуть от него, смешавшись с толпой, но учитель нашёл его сам, придя на следующий урок английского. Вот же непруха. — Д-да, вполне, — в открытую врёт Минхён, потому что всё свободное время за последнюю неделю он провёл, изучая тексты песен и заучивая аккорды. — На какой ты сейчас странице? — Я точно не помню, но, вроде, на восемнадцатой? — Неплохо, но, уверен, что ты способен на большее, Минхён. Если у тебя возникнут трудности, всегда можешь прийти ко мне за советом. — Да, хорошо, спасибо, учитель Ким. Мужчина уходит, и Минхён чувствует на душе осадок. Сегодня вечером надо обязательно позаниматься и прорешать хотя бы половину того объёма, о котором он успел ляпнуть. — Донхёк, вы опять на подоконнике сидите? Сколько можно уже делать замечания? — доносится до ушей Минхёна строгий голос Ким Доёна. В ответ ничего не следует, но знакомая фигурка тут же возникает из-за поворота лестничной клетки и ловким движением заскакивает на другой подоконник — прямо напротив кабинета Минхёна — утыкаясь в какую-то книжку. Донхёк его не видит, и Минхёну, по-хорошему, давно пора вернуться на место, чтобы освежить в голове последний заданный на дом текст, но при мысли об этом внутри поднимается бунт. Минхён хочет, чтобы Донхёк его заметил. Чтобы оторвался от своей книги и посмотрел в его сторону. Чтобы заговорил с ним. Хочет. Хочет. Хочет. Поэтому он сам делает первый шаг. Второй. Третий. Он подходит практически вплотную, но тот даже головы на него не поднимает. Тогда Минхён идёт ва-банк. — Что читаешь? Это требует от него определённой смелости. Минхён старается не думать о том, что навязывает своё общество. Нет ведь? Он просто интересуется. Природное неуёмное любопытство. — Шекспир, — ответ звучит быстро, почти автоматически. — Надо было к сегодняшнему дню выучить сонет. — И ты его учишь только сейчас? — Ну да, — Донхёк всё-таки отрывается на секунду от потрепанных временем страниц и кидает мимолётный взгляд на Минхёна, а затем тяжело вздыхает, закатывая глаза, словно вспомнив, с кем он говорит. — Ах, точно, это же ты. Мистер я-все-уроки-делаю-в-тот-же-день-когда-их-задают. — Неправда, я-я делаю их на следующий, потому что так материал лучше усваивается. — Не понимаю, Минхён, как тот крутой чувак, которого я видел с гитарой на прокуренном диване, и прилежный мальчик, которого я вижу сейчас, может быть одним и тем же человеком? — Мне просто нравится учиться, — оправдывается Минхён, пытаясь не слишком зацикливаться на том, что его назвали крутым. — Или ты просто не знаешь ничего интереснее, — Донхёк внезапно захлопывает книгу и весь обращается к нему. Минхён внутренне ликует и паникует одновременно. — Вот скажи, ты с тарзанки хоть раз в речку прыгал? — Нет. — А зимой с гаражей? — Это опасно. — Пух в августе поджигал? — Зачем? — А по деревьям лазал? — Да! — живо реагирует Минхён. — За соседской кошкой. — Господи, у тебя вообще было детство?! Минхён пожимает плечами. — Если судить по твоим меркам, то значит, что не было. — Вот видишь, ты кроме этой своей учёбы ничего больше не знаешь, вот и занимаешься самообманом, — подытоживает парень. — Мы сегодня, кстати, планируем поиграть в баскет после школы. Не хочешь присоединиться? Минхёну не нравятся такие выводы. По словам Донхёка, он вообще будто света белого не видел, и выглядит, словно неразумный ребёнок, которого водят за нос. Но ведь учёба Минхёну правда нравилась. Ему нравилось узнавать что-то новое, решать математические головоломки, быстрее всех справляться с задачами по геометрии и ставить успешные опыты по физике. Ему нравилось общаться на английском, слушать преподавателя истории и читать стихи на литературе, а потом сочинять собственные, сидя дома с гитарой в руках. Но кое в чём Донхёк всё-таки был прав. — Только если сразу после уроков. Мне надо будет вернуться домой до прихода родителей. — Мы обычно ходим на площадку возле моего дома. Там народу меньше. Так что портфели у меня скинем. — Как скажешь. Минхёну было необходимо что-то новое.

***

Донхёк ждёт его возле раздевалок. На нём всё та же дутая куртка, расстегнутая нараспашку. Минхён чувствует, как грохочет его сердце, облизывает искусанные губы и изо всех сил пытается не выдать своего волнения. — Не сопреешь в этом? — Жар костей не ломит, — недовольно бурчит Хёк, сходу разворачиваясь и топая к выходу. Минхён спешит за ним. — А где Янян и Джено? — Они уже ушли, потому что их дом чуть дальше, чем мой. — Они живут в одном доме? — И даже в одном подъезде. Янян на втором этаже, а Джено на четвёртом. — Офигеть, — тянет Минхён, перепрыгивая лужу. — Это, кстати, далеко нам идти? — Где-то остановок пять-шесть. — Ого, вы так далеко живёте. Я не знал. А что, ближе школы не было? — У тебя сегодня атака почемучки? — Донхёк на секунду разворачивается к нему. — Ой, прости, — тушуется Минхён, чуть краснея щеками. — Мне, просто, правда всё о вас интересно. Всё о тебе, если быть точнее. — А ты милый, когда смущаешься. Когда Минхён понимает, что Донхёк сказал это без задней мысли, то начинает краснеть ещё больше. На деле парень оказывается той ещё болтушкой. Он рассказывает Минхёну о том, что их старую школу закрыли из-за её плачевного состояния. Учеников пришлось распределять по соседним. Школа Минхёна была одним из сильнейших учреждений в городе, а потому туда отправили только ребят с хорошей успеваемостью или особыми заслугами. — Янян неплох в иностранных языках, а Джено, пусть и не особо шарит в математике или химии, но всегда занимает призовые места на спортивных соревнованиях. Сончан силён в обществознании и истории. — А ты? — А что я? Я вообще на все руки мастер. Ты разве ещё не заметил? Донхёк рассказывает про то, как они в детстве устроили штаб на дереве, как спустя буквально несколько дней он свалился оттуда и сломал лодыжку. Как его в десять лет сильно расцарапала кошка соседской бабули, и что после этого Донхёк любит только собак. — Мне тоже больше собаки нравятся, — признаётся Минхён. — Правда, у меня их никогда не было. — Что, родители запрещали? — Угу. Они же работают целыми днями, а я после школы бегал в музыкалку. — Чё, на скрипке бацал? — Нет, флейте учился. — Боже, это ещё кошмарнее. В смысле, не флейта, а ты с флейтой… В общем, забудь. Дом Донхёка — кирпичная пятиэтажка на четыре подъезда. Пустые пивные бутылки на первом этаже и нецензурные слова на стенах. В целом, ничего выдающегося — Минхён, когда по квартирникам шлялся, и не такого насмотрелся. Они поднимаются на третий этаж, и Донхёк останавливается напротив железной двери, звеня ключами. У Минхёна снова начинают потеть ладони. — У тебя кто-то дома есть? — Мать ушла в ночную, а отец четырнадцать лет назад, — повседневным тоном докладывает Донхёк, впуская их внутрь. В голове у Минхёна проносится тяжёлое «ох», но вслух он роняет только сухое: — Понятно. — Проходи, не стесняйся, — Донхёк наступает на задник своих убитых кед и хлопает ладонью по выключателю. — Чувствовать себя как дома не предлагаю. Всё равно навряд ли получится. Он сразу куда-то уходит, оставляя Минхёна в прихожей в одиночестве. Тот едва заметно мнётся, но, увидев, как расслабленно себя ведёт хозяин квартиры — тоже позволяет себе особо не заморачиваться. Полуторка встречает их солнечным светом, танцующими пылинками и раскрытыми настежь форточками. Минхён не пытается следовать за Хёком — тот слишком быстро передвигается по квартире, делая несколько дел одновременно — а шаг за шагом осторожно пробирается в гостиную. Здесь тоже стенка, правда, не такая изящная, как у него дома, стол-книжка, обычный диван, плед с бахромой и раскладушка в углу. Вид из окна выходит на какой-то детский садик. Минхён старается рассмотреть чуть больше, опирается руками на широкий подоконник, стараясь не задевать горшки с фиалками и рассадой. — Мать у меня любит выращивать, — бросает на ходу Хёк, с какой-то ноткой осуждения в голосе. — Только подоконник зря занимают. Минхён на это хмыкает и снова выпрямляется. На ладонях — мелкие кусочки облезлой белой краски. Он озадаченно смотрит, не зная, куда их девать.

Отряхнуть над подоконником = намусорить. Вытереть о джинсы = намусорить + запачкаться.

Уравнения получаются такие себе, поэтому он, аккуратно держа ладони перед собой, является в таком положении на кухню, направляясь к раковине. Донхёка его неловкий вид веселит, и он отпускает короткий смешок. — Можешь пока посидеть в гостиной или в моей комнате. Джено сказал, что они сами за нами зайдут, а мне пока нужно пару дел сделать. Минхён кивает и ретируется, чтобы не мешаться под ногами. Он оглядывает гостиную скучающим взглядом и думает, что, как приличному гостю, ему следовало бы остаться здесь, но дьявольский интерес буквально разъедает внутренности, а дверь, ведущая в комнату Донхёка, манит сильнее любой пекарни после уроков. Первое, что поражает Минхёна ещё на пороге — запах. Воздух сухой, но не пыльный, и буквально пропитанный собственным ароматом Донхёка с лёгким шлейфом каких-то духов или стирального порошка. От этого сводит легкие и предательски подскакивает пульс. Минхён тяжело сглатывает, а затем начинает невольно дышать ещё глубже. Вторым оказывается куча плакатов. Они висят везде — большие и маленькие, потрёпанные и почти новые. Большинство — с Майклом Джексоном. Между ними — несколько фотографий, приделанные на кнопки: где-то также изображены музыкальные группы, а где-то сам Донхёк с ребятами. На одном фото они выпивают на чьей-то квартире: Сончан сидит с гитарой, рядом — поющий Хэчан, а ещё Джено, закинувший руку ему на плечи. На другом — выступление в местном клубе культуры. Музыкальные установки, колонки, софиты. Есть даже вырезка из газеты. — Что, нравится? Донхёк стоит в проёме, оперевшись о косяк и сложив руки на груди. — Впечатляет, — признаётся Минхён, возвращая своё внимание к плакатам. — Это далеко не моя кладовка. Отчего-то смотреть на Донхёка в его собственной комнате очень смущает. Минхён топчется на месте, сжимает ткань карманов изнутри, и не знает, куда себя деть. Хёк же, не меняя положения рук, встаёт подле него, чуть соприкасаясь плечами. Минхён чувствует, как ему пережимают кислород. — Я как-то в детстве от скуки разрисовал обои фломастерами. Мама тогда ругала меня так, что соседи, живущие через стену, ещё несколько месяцев на неё косо смотрели. Так появился первый плакат с вон той рок-группой, закрывавший моё творчество. Вторым я скрыл дыру в обоях, и только третий повесил уже с чистой совестью и желания ради, а потом всё переросло в это… — И мама не ругалась? — Нет, — пожимает плечами Донхёк. — Это моя комната, мой мир, и я тут горазд делать всё, что захочу. А та история с фломастерами была просто детской необдуманной глупостью. За то и получил. Минхён скользит ещё раз взглядом по стенам, затем рассматривает стол, и останавливается на магнитофоне возле целой коробки с кассетами. — Вау, — выдыхает он. — Это всё твои? Донхёк, проследив за взглядом Минхёна, довольно ухмыляется и весь исходит гордостью. — Моя самая большая ценность, — он делает несколько шагов к магнитофону и, обернувшись, спрашивает. — Хочешь, послушаем? Минхён оживлённо кивает, а затем по комнате разносятся знакомые аккорды и низкий мужской голос. Донхёк увеличивает звук и начинает покачивать в такт головой, изображая движения гитариста. Парень дурачится, и Минхён не может ему не подыграть. Они оба где-то с минуту-другую изображают из себя крутых рокеров, прежде чем Донхёк срывается с места, бормоча что-то о чайнике. Минхён, ещё раз обведя комнату голодным взглядом исследователя, выходит вслед за ним. — Дома водится только чёрный чай, — говорит Донхёк, доставая две кружки. — Ты же не против? — Нет, нет, всё в порядке. Он, если честно, вообще не надеялся на подобный сервис. Минхён падает на табуретку и упирается локтями в клетчатую клеёнку. На столе — полбуханки белого и печенье «к кофе». Засохшие крошки и потрёпанное судоку. — Мама разгадывает? Хёк разворачивается, не совсем понимая, о чём речь, а затем бросает коротко: — Нет, я. — Тоже любишь головоломки? — Они помогают отвлечься и разгрузить мозг. Минхён понятия не имеет, как судоку может этому способствовать. Во всяких подобных вещах он находит для себя только азарт и чувство удовлетворения, после решения сложной задачки, но никак не отдых или другую сомнительную пользу. Донхёк ставит перед ним две кружки чая и выкладывает печенье. — Чем богаты, тем и рады. Минхён делает аккуратный глоток и хрустит слегка затвердевшим угощением. — Вкусно. Парень напротив одаривает его взглядом типа «ты это серьёзно?», а затем окунает печенье несколько раз в кружку. Минхён ему взгляд возвращает. — Да, я извращенец, и макаю печенюшки в чай. Какие-то проблемы? — сразу находится Донхёк, замечая чужое удивление. — А ещё я могу пить остывший кофе. На несколько секунд повисает молчание, а затем тесную кухоньку наполняет обоюдный звонкий смех. Минхён едва не давится, а печенюшка Донхёка, слишком долго принимавшая горячие ванны, идёт ко дну Титаником. Парень сдавленно ругается, пытается выловить её ложкой, а Минхён только сильнее смеётся. Ребята заходят как раз к тому моменту, когда они заканчивают спасение утопающей. Донхёк по-быстрому моет посуду и вытирает со стола. Янян с мячом в руках остаётся стоять в прихожей, а Джено по-хозяйски проходит в гостиную и усаживается на диване, широко расставив ноги. Минхёна это, почему-то, злит. Джено вроде хороший парень, но порой вызывает в глубине души тихое раздражение. Например, когда идёт слишком близко к Донхёку. Когда в очередной раз закидывает ему руку на плечо. Когда забирает его к себе в команду, а во время игры пару раз больно врезается всем корпусом. Но Минхён тоже не пальцем деланный. Прорываясь к кольцу, ему удаётся обхитрить Джено и забить очки в их с Яняном копилку. Джено берёт силой и резкостью, Минхён — умением и ловкостью. Но этого всё равно мало — взаимопонимание между Донхёком и Джено слишком сильное, а потому эти двое обыгрывают их в два счёта. Они меняются напарниками — теперь Минхён первым столбит Хёка, оправдывая это тем, что так будет соблюдён баланс сил. Никто особо не возникает, потому что играть становится интереснее. Пас. Пас. Ещё один. Бросок. Мимо. Донхёк ловко пробегает под кольцом, буквально из-под носа уводит у Яняна мяч и бросает обратно Минхёну. Тот выводит его за линию и вновь возвращается в игру. Перед ним нерушимой скалой возникает Джено, и Минхён, не глядя, нижней передачей посылает мяч Хёку, уверенный, что тот это предугадает. И Донхёк предугадывает. Он снова рвётся к кольцу, пока Минхён обходит соперника, а затем совершает обманный манёвр, прыгая, и якобы целясь в кольцо. Янян и Джено одновременно отталкиваются от земли, пытаясь перехватить мяч, но тот в считанные секунды вновь оказывается у Минхёна. Вдох. Прыжок. Есть трёхочковый. — Предлагаю сделать перерыв, — поднимает руку Янян, кидаясь к бутылке с водой. Минхён отходит к панцирной сетке и устало садится на корточки, вытирая со лба пот. Донхёк падает рядом с ним, и, ударяя локтём в бок, произносит: — А мы неплохая команда. В его голосе — тепло и признание. Донхёк приподнимает один уголок губ и протягивает ему правую руку. Минхён удивлённо хлопает глазами, а затем, смекая, что к чему, с громким хлопком соединяет их ладони, крепко сжимая. И этот момент, такой важный, такой для Минхёна особенный, рушится, стоит им услышать тихую, но отчётливую ругань Джено: — Блять, здесь Йонг с Куеном и парнями. Слова его, как разбитая о стену посуда, заставляют невольно замереть и почувствовать скребущее на душе чувство. — Уходим, быстро, пока они нас не заметили, — тараторит Янян, поднимаясь на ноги. Поздно. Группа старшаков двигается ровно в их направлении, а вместо приветствия им в спину раздаётся пронзительный звонкий свист. — Ба, какие люди в Голливуде, — пропевает один из парней, останавливаясь в метрах четырёх от них. — Давно не виделись, Йонг, — Джено медленно оборачивается, раскачивается с носка на пятку, пряча руки в карманы спортивных штанов. Лицо его расслабленно и максимально приветливо. — Не то слово. Совсем в этом своём пансионате для одарённых пропали. — Что делать, — примирительно пожимает плечами Янян, — если не делать вид, что пытаешься учиться, проблем потом не оберёшься. — Ага, мамка в угол поставит, — хмыкает Йонг и парни позади него начинают гоготать. — Чё, как там поживает местная элита? Небось, днями и ночами дрочат на свои учебники? — Откуда нам знать, — отмахивается Джено, закатывая глаза. — Мы с этими придурками не больно якшаемся. Но преподы там и правда отстойные. — Чё, даже скучнее нашей грымзы по истории? — В разы. Она хотя бы притворялась глухой на самостоятельных. — Ага, и слепой, — ржёт Йонг, прежде чем внезапно замолчать и с презрением спросить: — А это что ещё за хер? Йонг, кажется, только сейчас замечает его присутствие, а потому начинает хищно щуриться, и напоминает Минхёну лисицу, готовую растормошить очередную мышиную нору. На какое-то время повисает тишина — опасная и неоднозначная, а затем перед Минхёном возникает Джено, прикрывая его собой. — Он с нами. — Правда? — наигранное удивление в голосе Йонга можно почувствовать физически, и от этого что-то начинает противно свербеть между рёбер. — И давно? Раньше я его не видел на нашем районе. — Он с нами, — продолжает настаивать Донхёк, впервые за всё это время подавая голос. В нём непоколебимость и холод арктических льдов. Минхён ещё никогда не слышал, чтобы он звучал так. Донхёк встаёт вплотную к Джено, и, незримо для всех остальных, отводит за спину руку, цепляя минхёнову кисть. Пальцы крепко, почти больно обхватывают запястье, поэтому заметить мелкую дрожь, бьющую Донхёка, становится просто. — Как скажешь, Кроха, — Куен делает шаг навстречу и опирается на плечо Йонга, доставая изо рта зубочистку. — Только тогда проследи, чтобы ваша бродяжка не плутала одна по здешним закоулкам в поисках объедков. Кто знает, что может случиться. — Твоя забота не знает границ. Куен на это зубоскалит, и не сводит с Донхёка пристального взгляда. — И, это, Хэчани, забегай хоть иногда на огонёк. А то можно подумать, что ты совсем позабыл о своих старших братишках. — Заглянем, не переживайте, — сдержанно улыбаясь обещает за него Джено. — А сейчас, парни, извиняйте, но у нас остались незавершённые дела. — Чё, шутишь? — возмущается Йонг, — Мы думали, что сыграем вместе. — Звиняйте, но в следующий раз, — Янян хватает с земли мяч и начинает уходить первым. Остальные следуют его примеру. Всё происходит без спешки, на грани вежливости, но Минхён всеми фибрами души ощущает, как от одного неверного слова или движения воздух готов взорваться, словно пороховая бочка. Ребята вымеряют каждый шаг и заметно нервничают: у Яняна бегают глаза, и дыхание его сбитое, барахлящее; под одеждой Джено проступают напряжённые мышцы и хрустят сжатые в кулаки пальцы; а Донхёк… Донхёк ведёт себя слишком тихо и по-прежнему крепко держит Минхёна за руку. Стоит им скрыться за ближайшим домом, как их процессия, показушно-расслабленно удаляющаяся от площадки, резко переходит на быстрый шаг. — Берёшь Минхёна, и не высовываетесь из дому до завтрашнего утра, — командует Джено, воровато оглядываясь. — У меня предки дома, а к Яняну сестра приехала. Завтра перед школой мы зайдём за вами, так что сидите и спокойно ждёте, понял? — Понял. Минхён утыкается в лопатки Донхёка сбитым с толку взглядом. Как давно он вот так вот слушается Джено? Что происходит? И почему все решают за него? — Сейчас разбегаемся на счёт три. — Может кто-то мне об… — Три! Не успевает Минхён закончить мысль, как его тут же дергают вперёд, заставляя перейти на бег. Они несутся по уже знакомым дворам, и двигаться, держась за руки, жутко неудобно. Минхён едва поспевает: пулей залетает за Донхёком в подъезд, преодолевает все три этажа, чудом не запнувшись, и, только когда за ними закрывается дверь, его руку отпускают. И его отпускает тоже. Минхён медленно сползает прямо по стене прихожей. Хёк держится за бок, тяжело дышит и убирает со вспотевшего лба длинную чёлку. — Какого… — шумно пыхтит Минхён, — Какого чёрта это только что было? Донхёк выпрямляется, бросает на него мимолётный взгляд, опирается о дверь в ванную и пытается восстановить дыхание. Когда ему это всё же удаётся, выглядит он более чем устало и — самую малость — виновато. — Позвони родителям и скажи, что останешься у друга на ночь, — говорит он сухо и быстро, — У тебя же есть домашний? Хотя, о чём это я… конечно он у тебя есть. — Но почему я не могу просто пойти домой? — Потому что ты на чужом районе, Минхён, — словно ребёнку объясняет ему Донхёк. — И здесь не любят выскочек из Западного. — Разве вся эта движуха не прекратилась ещё лет пять-шесть назад? — Стихла, может быть, но не исчезла бесследно. Донхёк снимает обувь, стаскивает с плеч безрукавку и исчезает в ванной. Минхён в ступоре шествует за ним. Они нелепо сталкиваются среди тесных стен, задевая друг друга плечами. Донхёк указывает ему на белое в красную полоску полотенце и исчезает в гостиной. — Я точно должен остаться? Разве ты не можешь просто меня проводить? — Нет, Минхён. Боюсь, даже моё присутствие не убережёт тебя от ссадин и разбитого носа. В лучшем случае. — Но что я такого сделал? — Ничего, — разводит руками Хёк. — Просто ты не живёшь в одной из здешних халуп, носишь приличные шмотки, и выглядишь как типичный ботан из нашей школы. Йонг всеми фибрами души ненавидит подобных тебе. А теперь, когда Куен узнал, что ты с… что ты с нами дружбу водишь, просто так это не оставит. — Почему? Донхёк поднимает на него взгляд. В нём — раскаяние, горечь и тонкий подтекст сожаления. Он закрывает глаза, а когда открывает — от разрывающих его эмоций не остаётся и следа. — Позвони родителям, Минхён. Они будут волноваться.

***

Он появляется на кухне спустя несколько минут. Донхёк за это время успевает поставить чайник и положить в сковороду приготовленный ранее ужин. — Всё хорошо? — спрашивает Хёк, стоит Минхёну опуститься на табурет. Садится тот грузно и тяжело, поэтому деревянные ножки с характерным звуком скребут по половицам. — Да, в полном. — Я тут спагетти с курицей разогреваю. Ты не против? — Я всеядный. Донхёк передвигается по кухне с фантастической грацией. Кажется, завяжи ему глаза — он всё равно будет точно знать, где стоит соль, в какой из банок хранится гречка, и что масло находится на второй полке в дверце холодильника. Обязательно с краю. Минхён, к стыду признаться, боялся даже предположить, где в их многокомнатной квартире припрятан веник. Мама его всегда готовила в фартуке. Однажды десятилетний Минхён, ведомый, опять-таки, любопытством, решился его надеть и встал к плите. «Что такого сложного в яичнице» — думал он, разбивая яйца на нетронутую маслом сковородку. В тот день он познал горечь поражения и усвоил важное правило: в жизни всё, оказывается, гораздо сложнее, чем в книжках. Мама после того случая больше не пускала его на кухню — «нечего мужчине там делать», и «жена за тебя пусть готовит». Из уборки за ним всегда была закреплена обязанность по устранению пыли. Поэтому все познания Минхёна к семнадцати годам сводились к тому, как свернуть тряпку двадцать на двадцать так, чтобы ей можно было воспользоваться максимально эффективно. — Ты чего так смотришь? — спрашивает Донхёк, оборачиваясь. Ужин под крышкой возмущённо шипит и крайне аппетитно пахнет. — Ты без фартука, — бросает Минхён первое, что приходит ему в голову. Мысль о том, что Донхёк заметил, как он за ним следил, жаром обдала щёки. — Пф, я всегда так готовлю, — Хёк подходит к мойке и снимает с сушилки две тарелки. — Ты готовишь? Удивление в голосе Минхёна выходит настолько искренним, что Донхёк не может сдержать самодовольной улыбки. — Часто. Мама работает в две смены, так что ей некогда отвлекаться ещё и на готовку. В начальной школе к нам приходила соседка, чтобы накормить меня после школы, а с класса пятого стала учить: макароны варить, картошку чистить, суп готовить. — И курицу разделывать?! Кухню заполняет заливистый смех. Минхён не знает, куда ему деться. В глазах Хёка, он, наверное, вообще опустился ниже плинтуса. Разве можно было так проштрафиться, а? Донхёк смеётся, и Минхён чувствует себя не взрослым парнем, а наивным глупым молокососом. Донхёк смеётся, и Минхёну стыдно. Донхёк смеётся, и Минхёну нравится, как звучит его смех. — Да, и это тоже, — отвечает он спустя несколько секунд, — Тебе, кстати, ножку или крылышко?

***

Ближе к вечеру они перетаскивают раскладушку в комнату Хёка, ставя её прямо в проходе. Включают тихо магнитофон, по очереди идут в ванную, а после душа Донхёк выдает ему домашнюю растянутую футболку и дырявые спортивные штаны. — Прости, найти что-то приличнее вряд ли получится. — Всё в порядке, не извиняйся. Неужели ты правда думаешь, что я мажорик какой-то? — А разве это не так? Ты свою хату видел? — Это квартира моих родителей. — А крутые шмотки? — Джонни из-за границы привозит. — Джонни таскает тебе одежду? — поражается Донхёк, залезая с ногами на кровать и опираясь спиной о стену. — Ха, а мне может? Минхён столбом остаётся стоять посреди комнаты, и неуверенно пожимает плечами. — Я могу попросить его, если хочешь. — Я пошутил, Минхён, — цокает Хёк. — Мне гордость не позволит сказать такое всерьёз, да и денег не хватит расплатиться. — Джонни ничего бы не взял! — с жаром уверяет его Минхён, — За границей эти вещи стоят копейки, и, по сравнению с его месячными затратами, это просто мелочь. А вот затащить тебя на какой-нибудь квартирник, чтобы похвастаться, это он может. — Ну уж нет, я птица вольная. Где хочу, там и буду. И ты будь посмелее — падай давай уже куда-нибудь, не стой столбом. Минхён усиленно думает: скромно сесть на раскладушку или проявить дерзость и забраться на кровать к Донхёку. Что, если он его прогонит? Если разозлится? Хотя, если смотреть в целом, это Минхёну полагается сердиться. Он здесь не по своей воле, но, раз так вышло, значит надо брать от этого дня всё возможное. Поэтому он делает робкий шаг. Донхёк смотрит на него и молчит. Тогда Минхён делает ещё один, а затем опирается коленом на мягкую поверхность. Донхёк всё также не разрывает зрительного контакта. Лицо его нечитаемое, и только кадык предательски дёргается. Минхён приближается, наступает, на секунду возвышается над ним, прежде чем развернуться и сесть рядом в считанных сантиметрах. Это похоже на захват территории. Но Донхёк, почему-то, позволяет. Он не огрызается, не убегает (он никогда бы не стал убегать), лишь впускает дальше в личное пространство. Они оба молчат, сверля взглядами противоположную стену. В воздухе повисает неловкость, и она обоюдная, Минхён в этом уверен — Донхёк начинает играться с чёрным кольцом у себя на пальце. — Почему «Хэчан»? — вдруг спрашивает Минхён. — Потому что на районе так кличут, — Хёк некоторое время размышляет, прежде чем продолжить. — Мы, когда мелкими были, почти сразу к старшакам в банду попали. Они нам на посвяте прозвища придумали. Не особо… лестные. Меня, из-за того, что кожа такая смуглая — Хэчаном назвали, Яняна — Немцем, а Джено и того хуже. Парням не нравилось, они долгое время брыкались, но против старших не попрёшь. Правда, когда Джено вымахал, его перестали в лицо принижать, но за глаза всё равно кличут. В Яняне до сих пор обида сидит. Так что, если не хочешь нарваться на конфликт — лучше не обращай на подобное внимание. — А как же ты? Донхёк тяжело вздыхает. — Я раньше сильно комплексовал из-за внешности. Мама у меня бледнолицая, так что цвет кожи явно от бати достался. Такой себе подарочек. В садике, младших классах, да и в средней школе меня часто дразнили, поэтому подобное прозвище не было чем-то неожиданным. Я привык. А потом, после лет пятнадцати, наверное, наоборот стал гордиться, что не такой, как все. Не врать же, как в детском садике, что я каждую зиму с мамой на юг летаю — всё равно не поверят. — Но это ведь красиво… Твоя кожа и ты… — слова вылетают из Минхёна неосознанно. Он не успевает даже подумать, и лишь закусывает досадно нижнюю губу, пытаясь исправить ситуацию. — В смысле, для парня очень даже ничего. То есть, далеко не урод, и … — Боже, Минхён, лучше заткнись. И что-то такое беспокойное, взвинченное, слишком эмоциональное в его голосе, заставляет украдкой бросить взгляд на чужое лицо. И обомлеть, потому что Донхёк тоже весь красный, как те помидоры, что высаживает его мать на подоконнике. Это странно. Так не должно быть. Он не должен так реагировать на слова Минхёна. Но Донхёк реагирует. И Минхён желает отпечатать этот образ где-то у себя на подкорке. — У меня, на самом деле, тоже прозвище есть, — начинает он после затянувшейся паузы. — Мы с Джонни как-то по приколу себе псевдонимы придумывали, когда песни писали. И он в шутку назвал меня Марком. Донхёк несколько секунд растерянно хлопает глазами и хмурится, прежде чем до него доходит. — Это потому что ты так на оценках своих повёрнут? Минхён одобрительно хмыкает: — Я думал, ты в английском на уровне London is the capital of Great Britain. — Я же говорил, что на все руки мастер. Сдержать улыбку не удаётся. — Правда, меня так называет только Джонни, да и то редко. В общем, дальше подписи на черновиках не зашло. — А мне нравится, — задумчиво тянет Хёк. — Марк. Мар-р-рк. Мак. Морк. Милк. — Милк?! — Забудь. Слушай, а почему ты захотел пойти к нам в группу? — Если расскажу, ты подумаешь, что я ненормальный. — Ты и есть ненормальный. Я сразу это понял. Так что говори давай. Минхён ещё некоторое время мнётся, а затем, решив «была не была», выдаёт всё на одном духу: — Я…я уже говорил, что как-то раз услышал вашу репетицию. Звук барабанов, клавиши, гитара… Одно дело, когда слушаешь музыку на кассете, но это не идёт ни в какое сравнение с живым звуком. А потом был твой голос… И в этот момент, я, наверное, пропал окончательно. Донхёк рядом перестаёт дышать, но Минхён этого не замечает, погружаясь в воспоминания. — Знаешь, я всегда тянулся к музыке. С самого раннего детства. Поэтому мать и отдала меня на флейту, но это было совсем не то, чего я хотел. Концерты, оркестры, дирижёры во фраках — это, всё, конечно, здорово, но я мечтал о другом: о драйве, о басах, отдающих в уши, об ударных, звучащих в унисон с сердцем, и об орущей толпе людей, выкрикивающей слова написанных тобой песен. Во всякой музыке есть энергетика и посыл, но не каждую можно понять и прочувствовать. И в тот день, сидя под дверью и слушая вас, я понял, что хочу быть частью всего этого. Донхёк поворачивает к нему голову. Минхён видит, как его взгляд скользит от виска вниз, по скулам, на секунду останавливается на губах, а затем вновь возвращается к глазам. — Поэтому я и решился с тобой заговорить тогда у склада, но ты мне дал такой отворот-поворот… Мне было очень стрёмно. — Прощения за это просить не буду, — тут же отзывается Хёк. — Ко мне часто подкатывают всякие, желая познакомиться, и это порядком достаёт. А ещё я не люблю, когда кто-то лезет в мои дела и учит как жить. Особенно ботаны вроде тебя. — Но сейчас этот ботан находится у тебя дома и сидит на твоей кровати, — самодовольно улыбается Минхён. — Почему ты решил дать мне шанс? Неужели только из-за гитары? Он считает про себя до десяти. Пятнадцати. Ждёт. Только Донхёк с ответом не спешит: расцепляет руки, упираясь ими в кровать по бокам от себя, и всё также продолжает рассматривать его профиль. — Потому же, почему позвал сегодня с нами, зная, что это может быть опасно, — говорит, наконец, он. — Я правда надеялся, что Йонг с парнями ещё будут в своей шараге, ведь мне очень хотелось показать тебе, как мы живём. Показать изнанку. Ещё на квартирнике я заметил искру, горящую в твоих глазах, и почувствовал в тебе нечто такое… Мне захотелось попробовать вытащить это наружу, освободить от оков правил и никому не нужных ожиданий. Показать тебе настоящую жизнь: адреналин от командной игры, а не от спешки во время контрольной. Чтобы ты смеялся над шутками друзей, а не от искусственного юмора газетных анекдотов. Я хотел, чтобы ты понял, что можно жить иначе, а не по продуманному за тебя сценарию. Их взгляды встречаются. Минхён тяжело сглатывает и совершенно случайно касается чужого мизинца своим. Щёки опаляет тёплое дыхание, вырвавшееся из приоткрытых губ. Донхёк не говорит «мне стало тебя жаль». Донхёк не говорит «ты был единственным доступным вариантом». Он даже не говорит «потому что ты мне понравился». Бред, конечно, ведь влюблённый дурачок здесь только Минхён, и его окрылённый мозг сейчас усиленно пытается анализировать происходящее. Донхёк разглядел. То, что не смогли другие. То, в чём он боялся признаться самому себе. В чём сомневался годами, осуждая себя за инакомыслие, за неблагодарность перед родителями, за предательство ожиданий окружающих и не выполнение написанных кем-то правил. Минхён хотел жить. Чувствовать. Пробовать. Идти на риск. Гореть. И рядом с Донхёком он мог дышать полной грудью. Осознание бьёт под дых, ноет в грудине и стонет, разливается теплом по телу. Это больше, чем благодарность, это больше, чем признательность. Минхён двигает руку на миллиметр. Ещё немного. Медленно, осторожно, боясь спугнуть. Пропускает пальцы между пальцев Хёка, а затем сжимает самыми кончиками. Их лица в сантиметрах друг от друга, и теперь Минхён может рассмотреть каждую родинку, каждую неровность на бронзовой коже и глубокую трещинку на губе. Его руку сжимают в ответ. Минхён двигает рукой вперёд, чтобы плотнее, чтобы до конца, переплетает их пальцы, подаётся ближе, и иррациональное желание поцеловать чужие губы в нём сейчас такое огромное, что оно едва не выплёскивается через край. Но он не позволяет этому произойти — упирается головой в чужое плечо, щекочет кончиком носа ключицы, ища в них спасения. — Спасибо, Донхёк, — слова вырываются тихо, хрипло и вибрируют на кончике языка, а парень под ним глубоко выдыхает. И продолжает сжимать его руку.