• 90's love •

Центр — нейтральная территория, зона торговли, зона развлечений, а потому, именно здесь можно встретить кучу народу любой масти. Центр — это информация. Центр — это публичность. Здесь не действуют законы районов, но существуют строгие местные принципы. И ещё здесь огромные дома и такие же огромные хаты. Минхён точно не уверен, кто хозяин этой, но знает, что это кто-то из общих знакомых Джонни и Юты, или знакомый их знакомых, неважно. К тому моменту, как они приходят, движуха идёт уже полным ходом. — Они здесь? — спрашивает Минхён, занимая освободившееся кресло. — Пока никого не видел. Донхёк говорит это спокойно, даже отстранённо, но руки, мнущие края рубашки, выдают его с головой. — Скажешь, когда они появятся. Хёк кивает и усаживается на подлокотник, наблюдая за Минхёном. Тот достаёт гитару, залипает несколько секунд на наклейку, прежде чем поднимает взгляд на подошедшего Джонни. Он протягивает им по бутылке и довольно тянет: — Пиво залетает, как к себе домой! Донхёк смеётся, делает большой глоток и чуть расслабляется. К ним подходят поздороваться несколько знакомых, вроде Ренджуна и Ченлэ, а через минут двадцать присоединяется Янян. Донхёк обменивается с ним рукопожатием, а затем закидывает ногу на ногу и кладёт руку на спинку кресла. — Ну что, мы будем петь или как? Минхёну приходится немного задрать голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Почему-то от мысли, как они выглядят со стороны, его затылок лижет жаром. — Я ждал, когда ты предложишь. В каждой комнате оказывается по два-три гитариста, и песни сменяют одна другую почти без передышки. Люди кочуют из кухни в гостиную, из гостиной в спальню, из спальни в прихожую, находясь в бесконечном поиске любимых и знакомых песен. Минхён не то чтобы надумывает, но когда очередь доходит до них, то ушедшие ранее люди снова возвращаются, а некоторые просто удобнее устраиваются на полу, не собираясь двигаться с места. Это тешит самолюбие и заставляет его играть ещё более виртуозно. Донхёк тоже меняется: впитывает каждый взгляд, раскрепощается и становится смелее. Порой он проводит пальцами по шевелюре Минхёна, привлекая внимание и договариваясь о тональности, или давая ему выпить из своей бутылки. Через час Донхёк жалуется, что уже устал сидеть в таком положении, и кто-то освобождает им место на диване. Правда, хватает его только на одного Минхёна и гитару, поэтому Хёк без слов залезает на спинку, расставляя ноги по бокам от Минхёна. Они снова поют, пьют, слушают других, и, когда на них не направлены десятки взглядов, Минхён позволяет себе откинуться назад, чтобы провести горячими пальцами по чужой щиколотке. Донхёк отзывается, склоняется ближе, так, чтобы во всеобщем гаме услышать каждое слово. — Всё в порядке? — учтиво интересуется Минхён, выдыхая в чужое ухо. Хёк чуть дёргается, словно обжигаясь, быстро кивает и выпрямляется. Даже слишком быстро. Минхён улыбается, осторожно оглядывается, а затем лёгким, ничего не значащим движением, касается голой кожи в прорезях джинс на острых коленках. Донхёк снова вздрагивает, едва удерживая себя от того, чтобы не свести ноги, и только приподнимает их на носочки, уходя от прикосновения. Но Минхён тянется дальше, выше, пробегаясь пальцами и ощутимо надавливая (почти царапая), прежде чем остановиться и почувствовать, как его плечи с силой сжимают. — Прекрати, — жаркое шипение куда-то затылок. У Минхёна прямо перед носом чужие бёдра. У него черти в глазах пляшут, во рту собирается слюна, а в голове слишком много ненужных мыслей. Но он слушается, берёт себя в руки и только закидывает голову назад, невинно смотря из-под бровей. Донхёк не выглядит злым, скорее растерянным и взволнованным. Вскоре место рядом с Минхёном освобождается, и Хёк, пользуясь возможностью, плавно стекает вниз. Его место наверху занимает никто иной как Джонни, держащий в каждой руке по бутылке пива. — Марк, давай ту песню про миллиардера? — Не думаю, что кто-то здесь оценит что-то из попсы. — Я оценю. И подпою, если Хэчан слов не знает. — Знаю, — говорит он, чуть разворачиваясь к Минхёну. — Но только вокальную часть. — Пойдёт, — Минхён тоже садится боком, так, чтобы быть с Донхёком лицом к лицу. Он резко ударяет по струнам, тут же глуша их рукой, затем трижды стучит по верхней деке, задавая ритм, и, стоит мелодичному голосу зазвучать в тишине, позволяет музыке литься рекой. Произношение Донхёка довольно неплохое, он и правда не врал, когда говорил, что хорош в английском. Хёк уверенно ведёт, входит в припев, приближается к его кульминации, прикрывает глаза, концентрируясь и отдавая всего себя, и Минхён переводит на него лучистый, очарованный взгляд. А когда начинает зачитывать куплет — встречает такой же ответный. Это гораздо ближе, чем кажется, намного интимнее любого касания, и связывает крепче любой верёвки. Мир вокруг Минхёна гаснет: остаются только Донхёк, гитара и их музыка. Это лучше любого сна, ярче любой мечты. Минхён подыгрывает ему, подбадривает за идеальные попадания, отстукивает бит, самозабвенно рэпует, и только громкий, лажающе-чистосердечный голос Джонни на заднем плане вклинивается в эту идиллию: — … the world better prepa-a-are for when I’m a billionaire! О-о, о-о! Это правда громко: Донхёк жмурится и чуть кривится, но потом заходится лёгким смехом, и Минхён ловит эти смешки, эти озорные искры в глазах и тоже смеётся. Песня заканчивается, раздаётся свист и одобрительные выкрики. Звучит другая гитара, улыбка застывает, медленно гаснет, но тепло в чужих глазах не исчезает, и Минхён медленно плавится. Донхёк отводит взгляд первым. — Я… я сейчас вернусь, — бросает он, и, прежде чем Минхён смог бы остановить его или пойти за ним, начинает пробираться сквозь народ. Минхён глазами находит Яняна и коротко кивает, без слов прося присмотреть за Хёком. Тот кивает в ответ и также растворяется в толпе. Теперь уже со спинки стекает Джонни. Ну как стекает, скорее грузно плюхается рядом, задевая коленями стол и роняя на нём несколько пустых стаканов. — Shit, я и мои длинные ноги, — ругается он, а затем лучезарно улыбается окружающим, попутно извиняясь. Когда он всё-таки устраняет небольшой погром и поворачивает голову к Минхёну, то от былой непринуждённости не остаётся и следа. Джонни глядит серьёзно и неоднозначно. — Сдаётся мне, что вы не просто друзья, не так ли? Минхён напрягается. Ставит гитару, берёт бутылку, чтобы хоть чем-то себя занять, и делает маленький глоток. — Не совсем. — Как это понимать? Тут либо да, либо нет. — Всё сложно, Джонни. — Нет, здесь всё просто, мой маленький друг. Только слепой не заметит, как вы смотрите друг на друга. Вы выглядите, как парочка. Минхёна это радует. Даже больше — ему это льстит. Он до зуда под кожей хочет, чтобы всё выглядело именно так. Вот только есть одно большое «но». — Я не знаю, что он обо мне думает. — То есть то, что ты в нём по уши, ты не отрицаешь? — Не отрицаю, — уверенно отвечает Минхён, поворачивая лицо к Джонни, — он мне нравится. Больше, чем математика. Больше, чем гитара. Больше, чем что угодно. Это всё вообще нельзя сравнивать. Джонни присвистывает и приподнимает брови. — Вот, значит, что с тобой стряслось. Ну и вляпался же ты. Минхён его слова игнорирует. — Джонни, пожалуйста, — просит он. — Не спускай с него сегодня глаз. Чужая увесистая ладонь ложится на его макушку и лохматит волосы. — Не переживай, малой. Я всё понял.

***

Куен с парнями появляются ближе к двенадцати. Донхёк при виде их заметно нервничает и ближе двигается к Минхёну, стараясь скрыться за его спиной и слиться с обивкой. Ему это почти удаётся, но появившийся с балкона Ченлэ зовёт его по имени и энергично манит к себе. Куен прослеживает за чужим взглядом и выцепляет из-за плеча Минхёна нужное лицо. Глаза его при этом начинают лихорадочно блестеть. — Не уходи далеко, — шепчет Хёку Минхён, перехватывая ладонь, когда тот пытается встать с дивана. Донхёк коротко сжимает его пальцы, прежде чем оставить от себя лишь эфемерное тепло. Это выглядит как обещание. Куен провожает его взглядом, здоровается с приятелями, затем подходит к кому-то из своих и обменивается парой фраз. А потом ему указывают в их с Джонни сторону. Минхён соврёт, если скажет, что не почувствовал страха. От взгляда Куена живот неприятно сводит, но силуэт Донхёка, мельтешащий среди людей, его неуверенная улыбка и беспокойный взгляд, который он то и дело кидает на Минхёна, действует как спасительное заземление. Он разворачивается к Джонни и подаёт сигнал. Друг фальшиво смеётся, хлопает его по плечу и нарочно громко говорит «окей, так и быть, притащу тебе ещё пива». Джонни оставляет его одного, и Куен, до этого стоящий в проходе, начинает стремительно приближаться. Он садится рядом с Минхёном, широко расставляет ноги и откидывается назад, смотря в сторону балкона. Не сложно догадаться, кого он там видит. — Слышь, это ты — Минхён? — С утра вроде как был. — Так это про тебя, значит, слушки ходят? — Ну, смотря какие, — нейтрально отвечает Минхён, лениво потягивая пиво. — Про то, что ты с моими ребятами якшаешься. — Мы учимся в одной школе и играем в одной группе, — фырчит он. — Разумеется, мы общаемся. — Не прикидывайся идиотом. Ты же вкуриваешь, о чём я говорю. Куен открывает бутылку, ударяя крышкой об край стола. — Красивая певчая птичка, не правда ли? — говорит он, хищно улыбаясь. — Была б моя воля, я бы создал самую красивую золотую клетку для неё, чтобы она каждый день радовала мои глаза и уши. Минхён чувствует, как в жилах закипает кровь. Он морщится и сжимает пальцами обивку на подлокотнике, но держит себя в руках. «Он не просто красивый, — думает Минхён. — Он умный, свободолюбивый, не такой как все. Особенный. Ему не место в клетке. Я бы взрастил для него целый сад. Люди бы приходили туда, в надежде услышать его пение, а он бы прилетал туда, вольный и прекрасный, и делал то, что ему нравится больше всего на свете». — А ты, я гляжу, любишь поговорить, — Куен усмехается и переводит на него недобрый взгляд. — Здесь довольно шумно для разговоров. — Может, тогда поточим лясы за углом? Чтобы без лишних глаз и только между нами. И это не предложение. — Как хочешь. Минхён встаёт первым. Допивает начатую бутылку, ставит её на стол, и, стараясь максимально осторожно обходить людей, удаляется в сторону выхода. Язык чешется от того, как сильно ему хочется сказать всё, что он думает об этом уёбке, и руки чешутся тоже. В голове огромными буквами: нельзя, нельзя, нельзя, иначе весь их план полетит в тартарары. И Минхён терпит. Он спускается на два пролёта вниз, прежде чем слышит грохот входной двери и следующий за этим топот ног. Вспоминая о том, что Куен сделал с Джено, Минхёну не очень нравится ощущать под ногами бетонные ступени и чуять этого утырка за своей спиной. Он ускоряется. Ночной воздух прохладным, отрезвляющим потоком льётся в лёгкие. Минхён сходит с крыльца, отступает на пару шагов и оглядывается. Куен кивает куда-то влево. Проходит пару подъездов, заворачивает за угол дома и ныряет в темноту арки. Он останавливается где-то на середине и круто разворачивается. — Ты, говорят, неплохой парень. Из приличной семьи, соображаешь ничего так, да и на гитаре бренчать умеешь. — Не жалуюсь, — Минхён убирает руки в карманы и старается, чтобы его голос звучал как можно ровнее. — Тогда, раз ты такой сообразительный, какого хера лезешь, куда не надо? — Куен достаёт из куртки связку ключей и, надев на указательный палец, начинает её вращать. — Ладно эти мелкие — сглупили, привели тебя на нашу территорию, но ты-то сам нахера лезешь? — Мой друг пострадал из-за тебя. — Ты об этой псине? — интересуется Куен, и его лицо искажает кривая усмешка. — Джено уже давно надо было показать, кто его хозяин, чтобы не кусал руку, которая его кормит. На лице Минхёна не дрожит ни один мускул, зато в глазах вспыхивает яростный огонь. — Ты ему не хозяин, — чеканит он строго и холодно. — Никому из них. И никогда им не был. По арке разносится ядовитый смех. — Что ты можешь об этом знать?! — повышает голос Куен, открыто насмехаясь. — Ты, который просиживает на мягких диванах свою жопу, в тепле и уюте? Ты, который ни разу не был на улицах и не отвоёвывал свою жизнь в драках? Эти ребята обязаны мне! Я взял их под своё крыло, поэтому мне решать, что им делать! — Куен делает шаг в его сторону. — Разве ты можешь представить, каково это — держать в своих руках район, в котором всё решает только грубая сила? Где твой отец-алкаш каждые выходные избивает тебя до хрипа, где каждому приходится вечно что-то мутить и шабашить сутками напролёт, чтобы выжить. Где каждый готов напасть на тебя со спины и втемяшить тебе кастетом в затылок, только потому что ты косо посмотрел в его сторону. — Минхён! Высокий, острый, полный ужаса крик режет по ушам, заставляя обернуться, и в последнюю секунду увернуться от летящей в его сторону биты. Нападавшего по инерции заносит, и он едва не врезается плечом в Куена. Но тот лишь отходит в сторону, не сводя взгляда со стремительно приближающейся к ним фигуре. Это Донхёк. Испуганный, обезумевший, рассерженный. Минхён, едва отойдя от шока, звучно ругается и обещает себе надрать Яняну уши за то, что упустил его. Донхёк преодолевает разделяющее их расстояние в несколько шагов. Он не касается Минхёна, даже не смотрит в лицо, сходу выплёскивая весь гнев на Куена. — Ты совсем с ума сошёл?! — дрожащий, встревоженный голос отражается от стен арки, резонируя. — Ты мог ему череп проломить! Он встаёт вперёд, выкидывает правую руку в сторону, преграждая Минхёну путь, и нервно оглядывается назад. — Убирайся отсюда, живо. — Нет, это ты уходи. — Ты обещал, что не подставишься! — гаркает на него Донхёк, и тут же напрягается, когда из темноты начинают выплывать несколько силуэтов. Парней восемь, нет, даже девять, выходят из-за углов и становятся полукругом за спиной Куена. Тот щерится, как гиена, и делает ещё один шаг к ним. — Эй, Хэчани, а ты чего тут забыл? Неужели решил поздороваться? — Завали пасть, — шипит Хёк, и это шипение кардинально отличается от того, что было адресовано Минхёну часом ранее. — И снова ты ко мне не ласков, — вздыхает Куен, мотая головой. — Даже в такой ситуации не понимаешь, что от тебя требуется. Он щёлкает пальцами, и четверо ребят срываются с места. Двое из них скручивают Минхёна, а пара других отдирают от него Донхёка и грубо волочат к лидеру. Он приподнимает чужой подбородок двумя пальцами, а левой рукой обвивает талию, прижимая к себе. Грудину Минхёна обжигает ревностью и злостью. Донхёк не просит, чтобы его отпустили, он вообще не тратит время на слова — сходу плюёт Куену в лицо и отталкивает, ударяя в плечи. А затем воздух сотрясает звон хлёсткой пощёчины. Голова Донхёка запрокидывается, глаза широко распахиваются. Он делает несколько жадных глотков, пытаясь переболеть, вернуться к реальности, но в эти секунды промедления случается слишком многое. Куен разворачивает его спиной к себе, и, удерживая поперёк груди, кивает своим парням. Минхён чувствует жёсткий удар чуть выше икры. Его ноги подкашиваются, и он рушится коленями на мокрый асфальт. — Смотри, что ты наделал, — тянет Куен, на этот раз всей ладонью вцепляясь в чужую челюсть до синяков, и заставляя Хёка оторвать от земли взгляд. Минхён поднимается на одно колено, но больше не сопротивляется. — Теперь твой домашний мальчик едва ли сможет взять гитару в руки после того, как мы переломаем ему все пальцы. — Не трогайте его! — кричит Донхёк, наблюдая, как в скулу Минхёна прилетает первый удар. — Оставь его в покое! Тебе ведь нужен только я! — Именно, Кроха. А этот твой лошок стоит у меня на пути и мешает все карты. Удары сыплются с двух сторон. Минхён валится на асфальт, группируясь и прикрывая локтями корпус. Это не драки в секции по дзюдо. Здесь нет правил, запретов и ограничений. Парни бьют в полную силу, куда придётся, стараясь метить в одно и то же место. Минхён до крови закусывает губу, когда носком ботинка прилетает куда-то в почки и болезненно мычит. Чёрт, где же носит эту американскую…  — Ну и что мы тут делаем? Удары прекращаются. Минхён начинает хватать ртом воздух и заходится кашлем. Явился, блять, не запылился. — Чё, пришёл за своим дружком? — плюётся желчью Куен. — Тоже получить хочешь? Ещё несколько человек решительно наступают в сторону Джонни, но на середине пути останавливаются, а затем и вовсе делают шаг назад. Минхён через силу приподнимается и оборачивается. По ту сторону арки — целая толпа парней. Их настолько много, что они перекрывают всю её ширину. Где-то сбоку, рядом с высоким лысым мужиком, виднеется Янян. Перед ними — лидер Восточных ворот, а ещё Ченлэ и Ренджун. Но впереди всех стоит Юта. Он плавной, почти кошачьей походкой приближается к Минхёну, садится перед ним на корточки, не отрывая от земли пяток, и манит к себе указательным пальцем. Парни, избивавшие его до этого, быстро ретируются и встают за спиной Куена, вмиг растерявшего всю спесь, но по-прежнему крепко удерживающего подле себя Донхёка. Минхён поднимается, держится ладонью за бок, пошатывается, но Юта тут же выпрямляется и ловит его, крепко хватая за плечи. — Терпеть, — коротко и неслышно для остальных говорит он, отпуская. Минхён кивает. Игра ещё не окончена. — Эй, Накамото, — выкрикивает Куен, делая шаг назад. — Херово ты глядишь за своими детишками. — А в чём, собственно, дело? — невинно интересуется Юта, доставая из-за уха сигаретку. — Да некоторые из них думают, что им всё позволено, — хмыкает Куен, — нарушают границы, дерзят, зарятся на чужое, — его рука сильнее сжимает бока Донхёка и тот беззвучно выдыхает. Минхён сжимает до хруста кулаки и все его мышцы разом каменеют. Он видит, что Хёк напуган, видит, как ему довлеет стоять там, как он весь сжимается от унижения, стараясь превратиться в незримый комочек, маленькую точку, и это только подливает масло в огонь. — Отпусти мальчика, Куен, — бросает Юта, зажигая сигарету. — Он уже стоит около тебя. — Другого мальчика. Дерзкая, немного безумная ухмылка на губах Куена гаснет, а глаза наполняются плохо скрываемой злостью. — С чего бы? — парень начинает часто дышать и делает ещё шаг назад. — Это мои люди. С какой стати я должен тебя слушать? Юта неспешно затягивается — кончик сигареты загорается жёлто-красным — а затем также медленно выпускает дым. — Во-первых, этот паренёк ходит в школу на моём районе, а, значит, находится и под моей опекой тоже. Во-вторых, он друг моего друга, а мы за своих вступаемся. И в-третьих, ты только что нарушил один из главных принципов, Куен, — от мягкого тона Юты по позвоночнику пробегает холодок. — Драки в Центре под запретом. Разборки в Центре под запретом. Ты поднял руку на моего человека, шантажируешь и избиваешь школьников, плюёшь на всеобщие принципы… Неужели ты хочешь, чтобы я рассказал обо всём Тиваю? Глаза Куена в ужасе распахиваются. Он приоткрывает рот, судорожно сглатывает и медленно разжимает пальцы, выпуская донхёкову рубашку из хватки. — Забирай, — выплёвывает он, толкая парня между лопаток. Донхёк, кое-как стоявший на своих двоих, потеряв опору, едва не валится на землю. Он запинается об свои же ноги, делает несколько шатких больших шагов и впечатывается в Минхёна. Тот раскрывает объятия, прижимает к себе, зарываясь рукой в волосы. Хёк дрожит, глубоко вдыхает его запах, утыкаясь носом в шею, а затем быстро отстраняется и встаёт рядом. Так, чтобы спиной к остальным, так, чтобы плечом к плечу, так, чтобы Минхён мог аккуратно, почти незаметно сцепить их мизинцы. — А теперь пообещай, что больше не притронешься ни к кому из них: ни к парням, ни к их семье, друзьям, знакомым и даже к домашней крысе. — Юта стряхивает на асфальт пепел и криво улыбается. — Ведь иначе тебе придётся иметь дело не только с Западным районом. Куен скалится, дергается, но он не настолько туп, чтобы не понимать, на чьей стороне сила. Его глаза бешено блестят, он бычит, но со скрежетом цедит: — Обещаю. — Скажи это полностью. — Обещаю, что и пальцем их не трону. — И твои ребята? — И они тоже. Минхён облегчённо выдыхает. Это не просто слова. Это клятва. Публичная, нерушимая. Закреплённая при свидетелях, а значит, Куен и вправду больше не посмеет угрожать им. И перестанет лезть к Донхёку. — И впредь, если что-то подобное ещё раз повторится, помни, что никто не будет с вами лясы точить. Усёк? Куен цыкает, молча кивает и пятится. Они растворяются в темноте в одно мгновение, скрываются за поворотом и, прежде, чем больше дюжины парней срываются за ними вслед, Юта последний раз затягивается и сухо бросает: — Взять их. Минхён переводит на него удивлённый взгляд. — Но в Центре ведь нельзя… — Самый короткий путь до Лестниц через Ворота. Им только стоит пересечь границу. — Но зачем… — Не всё в этом мире решается лишь словами, Марк, — Юта устало выдыхает, и одаривает его нечитаемым взглядом. — Куен не шибко умный, и куда доходчивее будет объяснить ему на кулаках, что нельзя ставить людей на колени и просто так распоряжаться чьей-то жизнью. Он хлопает Минхёна по плечу и, прежде чем пойти обратно к своим, мягко советует: — Уходите и залижите раны. Гитару твою Джонни заберёт. Ёнхо, стоявший неподалёку, несколько раз кивает и поднимает сжатую в кулак руку. Минхён глазами ищет Яняна, но среди присутствующих его не оказывается. Так, наверное, даже правильно. Ему явно есть за что отыграться. Когда весь народ уходит и в арке повисает тишина, нарушаемая лишь шумом проезжающих где-то машин, весь мир Минхёна вновь замыкается на Донхёке. — Пойдём отсюда, — тихо проговаривает он, выпуская в воздух облачко пара. Донхёк не поднимает головы, но позволяет утянуть себя и продолжает молчать всю дорогу. Минхён решает проводить его до дома. Тупая боль во всём теле под конец пути становится уже привычной, почти родной, поэтому он отмахивается от неё, и старается выглядеть более бодро, чем чувствует себя на самом деле. Минхён придерживает подъездную дверь, пропускает Донхёка вперёд и уже делает шаг за ним, как вдруг ему в грудь упирается чужая ладонь. Минхён стопорится, хмурится, а затем скользит непонятливым взглядом по руке вверх, пока не натыкается на потухшие, безжизненные глаза. — Ступай домой, Минхён.