Антигерой

Франкфурт, 28 ноября, время — 16:00 Характерное пиликанье закрывшегося замка разрывается в голове гранатой. Парализует. Мэй хватает ненадолго — ровно до этого тихого, но оглушительно бьющего по предельно натянутым нервам звука, оставляющего их с Кадзу наедине. Звука, после которого вся безумная дерзость, рванувшая на эмоциях смелость сдуваются, скукоживаются, подобно проколотому воздушному шарику. Какая же она невозможно глупая, раз решила, допустила в принципе мысль, что действительно сможет дойти до конца в этой игре с ним. Господи. С ним. В мыслях всё ещё искрит, мечется из стороны в сторону оборванным электрическим проводом под напряжением в тысячу вольт: «Мистер и миссис Канэко, ваш номер». А фантомное ощущение ладони Кадзу на пояснице до сих пор опаляет, клеймит кожу огнём, несмотря на то, что тяжесть его руки с её тела уже исчезла. Мистер и миссис Канэко. Всего несколько слов, вышибающих мозги прямо под ноги. Мэй сдавливает невидимыми тисками, пригвождает к полу мрачное осознание — это начинается вот сейчас. Не в машине, в салоне Сатоши, на улице, в туалете аэропорта или самолёте. Сейчас. Когда между ними с Кадзу больше ничего и никого, кроме звенящей набатом в ушах тишины и бешеного стука её вышвырнутого в открытый космос сердца. Когда он смотрит вот так — чуть вздёрнув бровь, будто иронизируя, спрашивая с еле различимой привычной уже издёвкой, мол, и что же дальше? Дальше ничего. Только колючее смущение на кончиках пальцев и старательное избегание прямого контакта, соприкосновения взглядами. Иначе кажется, что как минимум свалится перед ним в обморок от терзающего каждый нерв напряжения. Кадзу не мучает долго. Смотрит в упор ещё несколько секунд. По ощущениям, пересчитывает позвонки и вымазывает всё нутро чем-то, что снова не даёт нормально ни вдохнуть, ни выдохнуть. После, наконец, выпускает из по-хищному цепких лап — отворачивается. Привычным движением снимает с запястья часы, кладёт их на прикроватную тумбочку. Стягивает водолазку, под которой такая же чёрная самая обычная футболка, сразу же отбрасывая вещь на спинку кресла. Быстро перевязывает окончательно испорченный пучок в обычный хвост. В его движениях нет ничего резкого или торопливого, наоборот, все они выверено-мягкие, обманчиво-небрежные. В целом, Кадзу ведёт себя так, словно Мэй в комнате больше попросту нет. В то время как она всё ещё продолжает, как абсолютная идиотка, стоять у двери. И наблюдает, следует за ним глазами, почти как вор, но всё же не в силах заставить себя прекратить. — Будешь стоять там до утра и стесняться меня? Или для начала хотя бы пройдёшь и сядешь? — бросает вдруг, не глядя. Таким тоном, будто спрашивает, который час. Вопрос влетает ей в лоб разрывной пулей, тормозит на секундную вечность сердце. Мэй вздрагивает, зачем-то начинает нервно теребить пальцами обручальное кольцо. — Я не стесняюсь, — неумело, вообще неубедительно врёт она. Хотя и понимает, что для Кадзу с первых минут знакомства её смятение и страх перед ним более чем очевидны — лежат на поверхности каждого взгляда, цветут пышным алым цветом на щеках, кричат в дёрганых движениях. Хромая, Мэй делает несколько шагов к креслу, чтобы всё же сесть. В груди снова дрожащий почти-ужас. Господи, ну зачем он. Ну зачем смущает ещё больше, ведь знает же, видит прекрасно, что она и так по умолчанию. Перед ним. Зачем заставляет всю гореть от дурацкого необъяснимого, она так ненавидит себя за это, стеснения. — Кто первым в душ? — как ни в чём ни бывало, почти безразлично продолжает мужчина, сосредоточенно выискивая что-то в своей дорожной сумке. Мэй снова стопорит, казалось бы, на самом ровном месте. Потому что до сих пор это почему-то сложно и так невозможно неловко — называть этого взрослого, она знает сложного, мужчину на ты. — Иди ты. Кадзу вдруг отвлекается от поисков. Вскинув голову, метко прицеливается своим внимательно-острым прямо в Мэй. Впивается глаза в глаза — она не успевает среагировать, оказывается пойманной мгновенно. — Как скажешь. Потом мне нужно будет осмотреть твоё боевое ранение, супергерой. — Спасибо, не нужно. — Это был не вопрос, — в голосе внезапно сухая жёсткость и явственно различимый металл. — И не просьба. Мэй изумлённо провожает мужчину взглядом до самой двери ванной. А ещё ловит себя на мысли, что Кадзу сейчас словно отдавал приказ, не терпящий возражений и требующий беспрекословного исполнения. Таким он тоже может быть — холодным и властным. И только когда слух улавливает шум воды, она позволяет себе расслабиться — откидывается на спинку кресла, устало накрывая лицо руками, и рассыпается на измученные им атомы. Так начинается первый круг ада. Франкфурт, 28 ноября, время — 17:35 Мэй жалеет о выборе, сделанном в пользу шорт, сразу же, как только Кадзу, подтянув пуф, садится напротив. Она думала, что так будет проще обработать рану. Но нет, ни черта это не проще. Потому что Кадзу смотрит. Даже не пытается это как-то замаскировать, скрыть. Смотрит так, что нестерпимо хочется прикрыться, завернуться в одеяло, что угодно. Только бы не чувствовать даже физически, как его взгляд следует по её ногам. Тот самый — откровенно мужской. Заставляющий дышать через раз. Выжигающий на коже дыры, искрящие чем-то непонятным, неосознанным, но до странного тягучим, волнительным. И ужасающе стыдным. — Были какие-то проблемы? — вдруг спрашивает Кадзу. Внимательно изучает содержимое аптечки, извлекая нужное. На Мэй больше не смотрит. — В смысле? — она в очередной раз не понимает, теряется. — С мужчинами, — уточняет невозмутимо. — У тебя были какие-то проблемы с мужчинами, Мэй? Его вопрос — как контрольный в голову. Прошивает навылет. Заставляет напрячься, вытянуться струной. Ей мгновенно нечем дышать. И сердце рвётся, сходит с ума, норовя проломить наконец рёбра и вывалиться наружу. Боже. Оказаться бы сейчас, где угодно. Хоть в клетке с разъярённым животным, только не здесь, не перед этим хищником пострашнее. Который с такой лёгкостью держит за горло, перекрывая доступ к кислороду. Лёгкие горят огнём, почти отказывают от невозможности сделать вдох. — Почему... спрашиваешь об этом? — еле выдавливая из себя застревающие на языке слова. Захлёбываясь пугающей откровенностью разговора. — Потому что я всего лишь посмотрел на твои ноги, Мэй. А ты выглядишь так, как будто готова упасть в обморок. Боишься и жмёшься. Постоянно, сколько бы я ни просил, ни говорил не делать. В твоём досье не было такой информации. Но ты должна сказать мне, если... — Кадзу на секунду замолкает, словно подбирая правильные фразы, — если что-то такое когда-либо с тобой происходило. И резко взгляд колючих глаз. Ударом наотмашь. Мэй так глупо, так трусливо зажмуривается. — Я не хочу говорить об этом. Больше никогда. У меня не было проблем с мужчинами. Впрочем, тебя это не касается. Практически скороговоркой на выдохе. Никогда. Ни за что. Она не сможет произнести вслух. Признаться ему, что все эти реакции, вся эта удушающая неловкость только потому, что у неё в принципе никогда не было мужчины. Сначала она слышит короткой смешок, после которого прилетает под дых: — На эти два месяца меня касается всё, что связано с тобой, некукла. Сердце всё-таки проламывает рёбра. Падает на пол. Франкфурт, 28 ноября, время — 18:00 Первым Мэй чувствует его запах. Ползёт по воздуху, пробирается вместе с кислородом в лёгкие, накрывая пряной, острой темнотой альвеолу за альвеолой. И только потом она слышит голос: — Мне нужно уйти. Несколько часов, не больше. — Куда? — вскидывается, тут же осекаясь. С запозданием понимая, как неоднозначно звучит вопрос. И каким провокационным, стоит ему захотеть, может быть ответ. Мало ли куда может пойти мужчина вечером. Тем более после утомляющей возни с такой, как она. — Не туда, — в голосе слышится тень тщательно скрываемой улыбки. — По делу. — Хорошо. — Это даже оскорбительно, — бросает вдруг с лукавой усмешкой Кадзу, заставляя её тем самым осторожно посмотреть на него с удивлением. — То, что ты такого мнения обо мне, рыжая. Думаешь, я сразу побегу к женщинам? Ты единственная женщина, о которой я буду думать эти два месяца. Мэй застывает. Смотрит в ужасе рефлекторно расширившимся зрачками. Не может поверить, что он действительно произносит всё это. Все эти дико смущающие вещи. Знает же, понимает, что провоцирует, что говорит специально, но всё равно даёт ему именно ту реакцию, на которую всё и рассчитано — жутко краснеет, не смея даже полноценно дышать. — Будь умницей, пока меня не будет. И... дыши, супергерой. Она бы и рада. Только нечем.