Антигерой

Франкфурт, 28 ноября, время — 19:25 — Дзёнин. — Синоби. Сдержанно, но искренне улыбаясь, пожать руки. Обняться, похлопать друг друга по плечам. По-мужски скупо, не озвучивая, всё же даже взглядами дать понять — оба по-настоящему рады встрече. Давно уже не дзёнин и не синоби, каждый тем не менее очень хорошо знает честную истину, временами проступающую ночами пóтом в подушку и задушенным хрипом бессознательного из горла — армейские привычки, выклеймленные в сознании болью и кровью, не вытравить, как ни старайся. Их было всего пять. Пять человек, как пять идеальных орудий миротворческой смерти. Особый отряд Группы сил специального назначения Японии под кодовым Клан. Дзёнин, Синоби, Ронин, Сатоши и Хонг. На их руках литры крови во имя чьего-то ёбаного мира, который, впрочем, так и не наступил. Кадзу на мгновение стискивает веки. Боль и кровь. Этого было много. Огромное безжалостное слишком. Он, конечно, давно перешагнул. Конечно, давно запер в себе. Просто когда вот так чётко видишь кошмары собственного прошлого, его оттиски в чужих глазах, демоны поднимают свои чёрные головы и скалят голодные пасти. Догадаться, почему Такао выбрал именно этот бар на углу Швейцера, несложно — здесь многолюдно и пёстро. Среди эксцентричной разношёрстной толпы никому нет дела до азиата с белыми волосами и пронзительно синими глазами. Седым Такао сделала гражданская война в Южном Судане. Тогда им нужно было подавить стихийное восстание оппозиции в Джубе, очередная миротворческая миссия. Стихийные стычки они хуже всего. Они как бомба с часовым механизмом — чем дольше ты медлишь или сомневаешься, тем больше у тебя проблем. Действовать приходилось быстро, а убивать много и почти без разбора. Существовал приказ, который никто не смел нарушить. Потому что самое первобытное, самое глубинное, чему они все были научены и подчинены до инстинкта — убивать по приказу. И они убивали. Всё на своём пути. Правило войны, как и правило жизни, предельно честное и простое, в нём нет полутонов — либо ты, либо тебя или того, кто тебе важен. Такао попал в плен, спасая десятилетнюю девочку, которая в итоге подорвала себя вместе с ним. И это ещё одно правило войны и тех мест — у врага, как и у смерти, может быть детское лицо. Там ты не имеешь права ни на слабость, ни на жалость. Там почти нет прав у морали. Конечно, после они наказали всех, кто был причастен. Но цвет волос и двадцать шесть часов сорок восемь минут жизни Дзёнина стали ещё одними жертвами этой бессмысленной беспощадной резни. Синие специализированные линзы — это уже два года спустя, две тысячи пятнадцатый, Афганистан и травма сетчатки. — Как ты? — привычно интересуется мужчина, чуть сощурив глаза и сканируя внимательным изучающим взглядом. Кадзу так же привычно усмехается, усаживаясь в кресло напротив. Такао неизменно задаёт один и тот же вопрос при каждой встрече на протяжении вот уже пяти лет. И на протяжении всех пяти ответ так же неизменен: — Как обычно, — без конкретики и подробностей. Такао — безоговорочно друг. Возможно, единственный, кому действительно можно доверить. Кошмарные бойни с призраками прошлого по ночам в том числе. Однако всё, на что могут рассчитывать даже самые важные и близкие — лишь обтекаемые фразы, за которыми может скрываться всё, что угодно. Он был таким всегда, наверное таким уже родился — не способным впускать. С атрофированным чувством безусловного доверия. Одиночкой во всём и без остатка. — А вот ты, как и обычно, выглядишь жутковато. Почему не покрасишь волосы? — едва заметный кивок головы, указывающий на разноцветный людской хаос вокруг. И намекающий на причину, почему именно это место. — Многое бы упростило. Такао хмыкает, глаза окрашиваются напускной снисходительностью. — Мне давно всё равно. Для тебя же сейчас стараюсь, умник. Или ты хотел встретиться там, где куча снобов, чтобы каждый сфотографировал твоё лицо рядом со мной? Горишь желанием обзавестись парочкой хвостов, кицунэ? — Ладно, думал, ты просто зажал мне нормальный коньяк, — улыбается Кадзу, не скрывая иронии. Жестом подзывает к себе официанта. — Ну и придурок ты, Наито. Как обычно. — Надеюсь, ты ценишь. Для тебя же стараюсь. Иногда ему действительно необходимо что-то вот такое: расслабленная обстановка, пустой трёп, дурацкие шутки — то, что максимально жёстко выбивается, инородным телом врезается в течение жизни. Чтобы поставить себя на паузу и сделать выдох. Сегодня неожиданно даже хочется выпить, так что он заказывает коньяк, который внезапно для этого места оказывается годным. — Как твоя девочка? — спрашивает уже серьёзно Такао после того, как уходит выставивший на столик алкоголь, снифтеры и закуски официант. — Моя девочка? — почти весело и вскинув бровь в искреннем недоумении. Потому что данная формулировка априори не стыкуется ни с чем в его жизни. Ни в одном из существующих смыслов. — Если ты про Азуми, то мы с ней никогда не состояли в таких отношениях. — Я про твою подопечную. Твоя подопечная. Твоя девочка. Мэй. Кадзу машинально снимает блокировку с лежащего рядом на столе телефона, жмёт указательным на иконку программы, после чего экран загорается данными — координаты местоположения, частота пульса, в том числе статистика сердцебиения за последний час. Где она, бьётся ли, и как именно, её сердце — самая важная информация, которую необходимо отслеживать. Маленький совершенно незаметный датчик на внутренний части обручального кольца. Конечно, она даже не догадывается. Сухие цифры сдают Мэй с потрохами — семнадцать минут назад её сердце сходило с ума. Становится даже интересно — почему? И молниеносно задушить, обрубить. Потому что ему не должно. Потому что сейчас сердце, за которое он на два месяца в ответе, стучит спокойно и ровно, а значит, повод для любого беспокойства отсутствует. И это может быть единственным, чему позволено иметь значение. — Она не моя подопечная, — глухой чирк спички о шершавую поверхность коробка, неторопливая затяжка, выдох. — Она мой заказ. И она в порядке. Почти следом короткий удар осознания. Мысленное с секундным замешательством «блять». Потому что доходит с чудовищным, непростительным для его уровня подготовки опозданием — отрицает совсем не то, что следовало бы в первую очередь. Не моя подопечная, но не — не моя девочка. А ведь именно это по всем законам сухой логики и очевидного положения вещей должно было быть сказано в первую очередь. Поэтому ещё одно не озвученное, как отрезвляющая оплеуха самому себе — что с тобой, Наито, соберись, блять. — Ты выглядишь, как дед, со своими спичками. Такао делает вид, что ничего не заметил. Потому что на самом деле мало что в этом мире может действительно остаться незамеченным синему рентгеновскому взгляду обманчиво-расслабленного человека, сидящего напротив. Тем более при его нездоровой тяге сканировать и анализировать любую мелочь в самом Кадзу. Якобы желая помочь. — Я не изменяю своим привычкам, — рубит сухо, коротко. И сразу смещает фокус, уводит: — Лучше расскажи, как Мико? По мелькнувшей в глазах Дзёнина тени становится понятно — манёвр считан и разгадан. Ну ещё бы. Именно Такао был в их отряде головным мозгом, тем самым центром управления «полётами», через который шли все стратегии и планы операций. Кадзу же всегда считался прекрасным исполнителем, идеальной машиной для убийств во имя мира и добра. Он мог заниматься и планированием, но как-то по-особенному зло ненавидел. Почему-то видел разницу в том, чтобы убить — естественный отбор, короткий миг, решающий, кто сильнее, кто быстрее нажмёт на курок, и в том, чтобы тщательно цинично планировать, как именно и скольких нужно лишить жизни. Слабое оправдание для чудовища вроде него. Но другого у него не было. Хотя других Кадзу никогда и не искал. — Мико прекрасно. Задаёт примерно тысячу вопросов в минуту, — всё же поддаётся с усмешкой Такао. — И ей, кстати, нравятся мои длинные белые волосы, чтобы ты знал. Говорит, я похож на персонажа какой-то игры, от которой её не оторвать. Его лицо меняется. Черты, взгляд, улыбка. Меняется даже голос. Кадзу автоматически, на выработанном годами рефлексе фиксирует каждое из этих изменений. Уголки губ ползут вверх. Сам он так и не смог, но неподдельно рад тому, что смог Такао — найти смысл в чём-то настолько нормальном. Интересно, Такао хотя бы осознаёт, как сильно на него влияет любое упоминание о дочери? — Заедешь увидеться? Знаешь, она недавно спрашивала о своём дяде Кадзу. Лицо непроизвольно кривится в ответ на откровенную издёвку в голосе друга. Они оба прекрасно знают, что Кадзу не создан ни для чего из того, чем обычно живут нормальные люди. И с Мико они далеко не самые лучшие приятели. Девочке будет всего лишь шесть, а она уже так чётко и правильно почувствовала в нём непригодный для жизни холод, не пытаясь приблизиться. — Мы с Мэй вылетаем завтра в десять. Не получится. Передай ей от дяди Кадзу привет. Кадзу даже не старается придумать оправдание получше, потому что не считает нужным казаться кем-то получше. Он такой, какой есть, и он не любит детей. Впрочем, это чувство у них взаимно. Такао давно известно, и он, естественно, не в обиде. — Скажу ей, что ты почти рыдал, так соскучился по ней, — продолжает намеренно издеваться мужчина. Кладёт на стол синюю папку, тон мгновенно переключается с шутливого на по-деловому серьёзный: — Здесь всё необходимое. Новые документы, билеты, если что-то пойдёт не так. Ключи и адрес съёмной квартиры, как договаривались. Кадзу делает последнюю затяжку, кратко выдыхает остатки никотинового дыма в сторону, чуть потянувшись, чтобы загасить сигарету в пепельнице. Мазнув взглядом по циферблату своих наручных часов, рывком отрывается от спинки кресла, цепляя папку с документами. Он собран и сконцентрирован. На этот раз Мэй и Кадзу Ёсинага, три года брака. Билеты до солнечной Мадейры, чтобы отметить годовщину свадьбы, специально выпадающую на этот диапазон времени в два месяца, отведённых им условиями заказа. Для того, чтобы тебе никогда не пришлось прибегать к запасному плану, он всегда должен быть — первое правило успешного завершения заказа, которым Кадзу неизменно руководствуется при подготовке. Всё необходимое можно было, конечно, сделать и в Японии, но он предпочитал перестраховку — нельзя следить в одном месте дважды. Такао стал идеальным решением для организации запасных вариантов. — Это уже вторая, — кивком головы Такао указывает поднявшему голову и непонимающе глядящему на него Кадзу на сигарету. — Не перебор? Кадзу смещает всё такой же недоумевающий взгляд на действительно зажатую между средним и указательным сигарету. Привычным жестом стряхивает в пепельницу истлевший конец. Странно, он даже не зафиксировал сознанием, как за первой сразу же прикурил вторую. — В самый раз. До старости всё равно жить не планирую, — смеясь. А в голове вдруг яркой вспышкой её бесстрашное «Против» тогда в машине. Это было по-настоящему забавно. Это до сих пор забавно. Она — забавная. И под осуждающим взглядом Дзёнина становится даже, давно забытое чувство, по-настоящему весело. — Здесь адрес, — Такао толкает по столу белый конверт, который замирает как раз на середине. Всё веселье мгновенно осыпается под ноги. Под рёбрами вспенивается, ощетинивается, встав на дыбы, злость. Потому что догадаться, что за адрес, несложно. Быстрая, почти незаметная пауза, чтобы дать себе время на выполнение очередного приказа — успокоиться. Злость слишком мощная эмоция. Кадзу старается избегать настолько сильных колебаний внутри, потому что именно их контролировать сложнее всего. Но тело послушно, тело ведут высеченные в подкорке инстинкты. Ещё несколько секунд он сверлит конверт неподъёмно тяжёлым взглядом, но в итоге всё же тянется, подхватывает бумагу со стола. Вскрывает. Читает. Когда снова смотрит на друга — в глазах наглухо. Такао также невозмутим и железобетонно спокоен. Действительно достойный соперник, чтобы посоревноваться с Кадзу в гляделки. Всегда им был. — Зачем? — В случае чего, он сможет помочь. — Исключено. — Вам нужно наконец поговорить. — Исключено. Кадзу уже почти встаёт и уходит, когда Такао всё же сходит со своей невозмутимой орбиты. И одно вот это уже как минимум достойно того, чтобы задержаться. — Да переступи ты уже, твою мать. Отпусти. Среди множества потерь, разочарований, неправильных решений, фатальных ошибок, среди всего паскудства и блядства жизни была одна постоянная величина, которая определяла для Кадзу всё. Самое ценное и важное, самое твёрдое, что может быть в человеке. Верность. Женщине, другу, долгу, принципам, самому себе. Верность. Как наивысшее проявление любви и силы духа. Его верность пять лет назад была предана. Вторых шансов он не даёт. — Послушай, так бывает. Тебе просто не попадались такие женщины. Они могут заслонить собой всё. Весь твой мир и принципы отправят к чёрту. Но это не значит, что... — Извини, меня сейчас стошнит, — грубо прерывает Кадзу, залпом опрокидывая в себя остатки тёмно-янтарной жидкости. Явно уже лишней. Но те другие, данные природой, инстинктивные защитные механизмы сейчас срабатывают почему-то быстрее холодного анализа и сухого приказа. — Где ты этого набрался? — Чёрт, Кадзу, да потому что это и есть жизнь. Звучать может как угодно — тошнотворно, приторно и ещё чёрт его знает как... Когда-нибудь тебя тоже собьют с ног. Может быть, тогда ты его, наконец, поймёшь. — Хороший коньяк. Всего две порции, а как тебя накрыло. Всё. Щёлкает последний замок, дающий Такао предельную ясность — пытаться больше нет смысла. Закрыто. — Почему ты взял её? — задумчиво кидает Дзёнин уже на выходе, глядя на снова пытающегося прикурить Кадзу. Слишком не вяжется, непохоже на него — какая-то девочка и её защита. Защищать — слишком личное для Кадзу. Его защиту всегда нужно было заслужить, он никогда не разбрасывается таким просто так. Деньги сразу нет. Тогда почему? Уточняет, плотнее запахиваясь в пальто: — Девочку эту свою? Кадзу чуть пьяно щурится, чертыхается, когда не удаётся закурить с первого раза. Твоя подопечная. Твоя девочка. Мэй. Обдумывает несколько секунд, в итоге всё же выдыхает вместе с сизым дымом: — Долг отца. Аогавара. Снова почему-то не исправляет. Твою девочку. Такой бред. Медленная глубокая затяжка. Задирает голову, глядя в абсолютно беззвёздное мрачное небо. Полы распахнутой куртки треплет прогорклый осенний ветер. Лицо начинают решетить редкие тяжёлые капли снова принимающегося дождя. Выдох. Нахер всё это. — Тебе идёт, — с коротким смешком Такао кивает на руку с обручальным кольцом. После чего разворачивается, направляясь к припаркованному в нескольких метрах BMW с впечатляющей аэрографией белого тигра на кузове. Нахер. Франкфурт, 28 ноября, время — 19:08 (те самые семнадцать минут назад) Мэй приказывает себе. Пятнадцать минут. Запрещает наглухо. Ещё двенадцать. Уговаривает. Десять. Упрашивает. Семь. Умоляет. Три. Сдаётся. Господи. Какая же она глупая слабачка. Внезапно страшное, почти чёрное любопытство оказывается сильнее всего. Так легко с тихим хрустом переламывает силу воли напополам. Мэй увидела его случайно — слонялась после ухода Кадзу по номеру без дела, абсолютно не зная, чем себя занять. Зачем-то зацепилась взглядом за флакон, который выглядывал из проймы не до конца застёгнутой молнии его сумки, и совсем немного сошла с ума. Она честно пыталась. Но дурацкий флакон будто дьявольски шептал ей в каждый сантиметр номера — подойди и посмотри. К сумке Кадзу Мэй приближается практически не дыша. С каждым медленным осторожным шагом ощущая, как всё сильнее в голову бьют тугие волны крови, как шумит в ушах. Она чувствует себя почти вором и сама прекрасно понимает, насколько бредово, должно быть, выглядит. Но всё равно не в силах совладать ни с собой, ни со своими реакциями даже просто на вещи этого мужчины. Опасливо протягивает руку, пытаясь сглотнуть колотящееся прямо на языке сердце. Будто даже сумка Кадзу может причинить вред. Хватает собачку замка, тянет, гипнотизируя расширившимися зрачками, как, словно в замедленной съёмке, освобождаются всё новые и новые звенья. Готово. Чёрт. Мэй чувствует себя настоящей сумасшедшей. Ведь это всего лишь флакон. И он абсолютно безопасен. Просто вещь. Его вещь. Его запах. Нужно взять и всё. Вот так. Ровные прямоугольные линии. Чёрное матовое стекло. Ничего лишнего. Скупая, строгая красота. Квинтэссенция минимализма. Подушечками пальцев неспешно по острым граням букв, выбитых почти грубо, почти резко прям в толще стекла. Black. Вот, значит, чем он пахнет. — Чёрный... — шепчет зачем-то в звенящую тишину номера. Крышка, являющаяся продолжением флакона, упруго скользит вверх. Мэй быстро облизывает пересохшие губы. Смотрит в такой же кромешный, как и у его владельца, глаз дозатора. Медленно к носу. Сомкнуть веки. Вдох. Врезавшееся в рёбра сердце. Взорванное мурашками нутро. Выдох. Осознание и понимание пробивает сквозь вязкую толщу накрывшей горчащей темноты, словно кратким ударом тока. Боже. Что она, глупая, вообще творит. И как в обратной перемотке слегка трясущимися пальцами — закрыть, убрать на место, застегнуть. Практически убежать, как от заразы. Вжаться в спинку дивана. И не понимать, не знать абсолютно, что делать с собой, вышвырнутой в открытый космос.