Антигерой

Франкфурт, 29 ноября, время — 01:20 Мэй слабая. Потому что вот бы он не возвращался. Вот бы всё просто сон. Дурной кошмар, но всё же главное — не настоящее. Всего лишь глупая шутка бессознательного. Она бы даже посмеялась. Вот бы проснуться утром и снова уметь смотреть, разговаривать и дышать без непонятного, совершенно неконтролируемого ощущения — будто бесконечно падаешь с высоты прямо в угольно-непроглядную пропасть, а сердце испуганным смущением сорвано сходит с ума, готовое вот-вот лопнуть. Мэй так чудовищно, до дурацкого солёного жжения под веками, хочется снова стать собой. Потому что внезапное осознание хлещет по щекам почти физически осязаемо — она не знает себя рядом с ним. С этим плохим, злым человеком. Плохим ли? На самом деле ли злым? У неё нет ответов ни на один из беспорядочно мечущихся в груди вопросов. Мысли, эмоции, даже рефлекторные реакции тела — всё в ней сбито с толку и будто бы сломано. Это какая-то другая девушка, чужая и незнакомая. Девушка, которая чувствует все эти дикие странности. Но не она, не Мэй. Вот почему так безотчётно дрожит внутри — потому что совсем не узнаёт себя теперь. Она словно больше сама себе не принадлежит. И понятия не имеет, что вообще с этим делать. Мэй страшная трусиха. Ведь он действительно не возвращается. Проходит час, два, три. Она считает. Поначалу, конечно, хорошо и спокойно именно вот так — в комфортном безопасном одиночестве. Маленькая передышка, попытка уложить взорванный под кожей хаос непонимания в хотя бы какое-то подобие чего-то привычного. Сделать первые неуверенные шаги навстречу вот этой другой, пугающей Мэй. Бок о бок с ним, на прицеле его всегда таких чудовищно внимательных глаз это было бы абсолютно невозможно. А потом что-то бесконтрольно случается внутри неё, что-то словно оглушительно щёлкает, и все зудящие мысли резко перерубает острым лезвием понимания — наверное, его нет слишком долго. Почему его нет так долго? Становится действительно не по себе. Что, если с ним правда что-то случилось? И вот теперь в ней не остаётся места ничему, кроме пульсирующего, такое ощущение, во всём теле страха. Настолько огромного, плотным коконом стянувшего даже воздух в номере, что, кажется, страх этот можно потрогать вмиг непослушными холодными пальцами. Она так парализующе, так сильно боится, скукожившись на кровати в нервный комок и накрывшись одеялом с головой. Ведь если его не будет... что станет с ней? Совершенно одной в чужом городе. Мэй глупая. Потому что вслед за страхом сознание буквально таранит, ошеломляет внезапным — с ним не страшно. С ним как угодно — неловко, смущённо, стыдно, волнительно, но только не страшно. По крайней мере не в том смысле, как невыносимо страшно сейчас. «Тебе вреда не причиню», — стучат в голове слова, сказанные им ещё в Токио. Наверное, он действительно плохой, правда злой. Может быть, он даже хуже всех, но сейчас она по-настоящему безоговорочно верит его мрачному обещанию — он не будет таким с ней. Мэй глупая, и она ждёт. Она так сильно, каждой своей клеткой, хочет, чтобы злой человек, наконец, пришёл, вернулся обратно, что практически в кровь искусала губы. Однако когда это действительно происходит, когда лёжа в густой тишине Мэй вдруг оглушает звук пиликнувшего замка, почему-то оказывается совершенно, так беспомощно не готова. И сердце влетает в рёбра с такой ужасающей силой, что ей становится даже физически больно. Однако вместе с болью приходит облегчение, разливается расслабляющей тяжестью по напряжённым мышцам, вопящим мыслям. Он здесь. Он наконец здесь, и можно выдохнуть. Потому что да — с ним как угодно. Ново, странно, непонятно. Но не страшно. Нет, теперь-то она знает, не страшно. Или, может быть, её инстинкт самосохранения тоже непоправимо испорчен. Франкфурт, 29 ноября, время — 01:32 Кадзу проводит в душе двенадцать минут и тридцать восемь секунд. Господи, ну зачем? Для чего она считает? Ответа нет. Мэй словно потерялась сама в себе. Она не знает, но по какой-то причине действительно делает это. И отчаянно притворяется спящей. Чтобы ни за что не соприкоснуться взглядами. Ни в коем случае не разговаривать с ним сейчас. Её всю смывает волной катастрофического, какого-то невыносимого волнения, которое бьётся, дрожит даже в пульсе. Потому что Кадзу не спешит ложиться — двигается по номеру бесшумной тенью, снова так страшно напоминая зверя. Дикого и опасного, стоит лишь сделать неверный шаг. В мягких отсветах включенного нижнего освещения Мэй зачем-то замечает, как блестит влажное после душа тело. Она впервые видит его вот так — без футболки, в одних только свободных спортивных штанах. И это так странно, до чудовищного неловко. В то же время что-то, какая-то непреодолимая сила, которую ни назвать, ни объяснить, которой однако совершенно невозможно сопротивляться, которая заглушает все доводы разума, заставляет украдкой буквально впиваться в него взглядом, жадно глотая все доступные глазам черты, каждую из его мелочей. Кадзу весь испещрён шрамами. Руки, спина, грудь, живот — он весь исполосован прошлым. И Мэй остаётся лишь слепо гадать, насколько кромешным оно было, раз оставило на нём столько кричащих следов. Ей вдруг нестерпимо, до ужаса глупо, иррационально хочется знать — откуда всё это, и почему он такой. Но всё, что у неё есть — зачем-то считать его шрамы гулкими ударами сердца. Змея, опоясывающая правую руку, вцепившаяся в неё намертво, пугает. Выглядит мрачным выжженным на коже клеймом, не просто татуировкой. Тёмной меткой прошлой жизни. Мэй боится эту змею на каком-то бессознательно-интуитивном уровне, потому что понимание предельно чёткое — та безжалостна и смертоносна. — Мне подойти, чтобы тебе было удобнее разглядывать? — прилетает под дых, когда она силится рассмотреть чернеющую фразу на левой лопатке. Сердце спотыкается на вдохе, после стремительно обрушивается вниз. Мысли взрывает ошарашенным — откуда он знает, что она не спит? Ведь совершенно точно ни одного взгляда, ни единого поворота головы в её сторону. Тогда... как? И словно правда читает мысли: — По дыханию твоему слышу. Мэй всю придавливает к кровати, парализует кошмарным чувством стыда. Потому что он знает. Господи. С самого начала Кадзу знает, что она не спит, что так бесстыдно изучает расчерченное мышцами мужское тело. И пульсацией тока вдоль позвоночника — он слушал её дыхание. Мэй натягивает одеяло практически до самого носа, наивно и глупо, по-детски зажмуривается, совсем как тогда, когда была маленькой. Ведь если ты не видишь «монстра», значит, и «монстр» не видит тебя. Этот «монстр», к сожалению, видит всё. Наверное, прямо сейчас — даже каждый её трясущийся перед ним атом, потому что откуда-то сверху спокойно, почти даже мягко: — Так лучше? Два слова, как две разрывные пули в лоб. Пульс заходится в припадке, отбивает каждую из смущённых мысленных попыток найти себе оправдание. Оправдания нет. Мэй нечем дышать. И не нужно даже открывать глаза, чтобы знать — Кадзу стоит рядом. Нет, она не слышала его приближающихся шагов, но она чувствует его своей кожей. Ей приходится разомкнуть веки. Приходится подчиниться неозвученному приказу — посмотри. Всё верно — вот он возвышается над ней. И от его энергетики, тёмной, сминающей своей острой пугающей мощью, прошибает навылет. Мэй даже теряется, безотчётно задерживает дыхание. Ощущения, словно до этого Кадзу тщательно контролировал поток, а теперь предохранители сорваны, и заслонки больше нет — сносит лавиной. Может быть, именно поэтому что-то сжимается и немеет даже в солнечном сплетении. Мэй жутко хочется снова накрыться с головой, спрятаться, но вместо этого, наоборот, стягивает одеяло вниз до самой груди, поправляет с преувеличенной тщательностью. Кивает. Внутренне обмирая, потому что он по-прежнему неотрывно касается взглядом каждого её движения. Размазывает по её коже, по загнанно сходящему с ума сердцу завораживающе непроглядную тьму, клубящуюся в глазах. — Татуировки или шрамы? — спрашивает, чуть мотнув головой, чтобы отбросить упрямую непослушную прядь. Отвлекаясь, но всё ещё так пугающе контролируя все её вдохи и выдохи в этот странный момент. Сердце кричит — шрамы. Однако даже несмотря на то, что он озвучил сам, вроде бы давая выбор, Мэй знает, что выбора нет. Что шрамы — это запретная территория, на которую Кадзу не пустит. А потому, сглатывая вязкое смущение: — Что написано у... тебя на спине? Усмехается, так привычно дёрнув щекой. Но его глаза сейчас — полное удушение. Ни вдохов ей теперь, ни выдохов. Лишь дрожащая необъяснимая слабость на кончиках пальцев. — Одна минута. — Что это значит? — не проговаривает даже, а выдыхает. Воздух в горле сворачивается комьями, делая голос кошмарным. Мэй звучит глупо, практически испуганно. А он всё продолжает смотреть. Так внимательно. И полыхающая в глазах чернота обжигает все нервные окончания разом. Мэй знает, чувствует — с Кадзу что-то не так. Не понимает только, в чём причина? Почему всё это время закрытый наглухо, сейчас он вдруг словно ослабил натянутый поводок неизменного железного контроля. Что-то меняется даже в воздухе, натягивается между ними густым туманом, в котором всё, что она видит — его вышибающие дух глаза. — Всё решает одна минута. Самое важное, самое ценное, главный выбор в жизни — это одна минута. Всё происходит за одну минуту, Мэй. Всё, что было до неё, неважно. Есть только одна эта минута, за которую ты решаешь для себя всё. Кадзу говорит глухо и тихо, но каждое его слово гремит внутри неё оглушительно громким взрывом, рассыпается мурашками внутри и на коже. А потом он уводит взгляд, отходит, доставая из кармана шнурок и перевязывая им волосы. И всё резко заканчивается — этот волнительный, почти интимный момент откровенности. Момент, когда он впервые был с ней таким, что смотреть заворожённо, будто в трансе, и едва дышать от пробивающих практически до искр из глаз ощущений — неосознанных, непонятных, но таких острых, на грани, словно кто-то выкрутил все настройки на максимум. И после них, этих диких ощущений, лишь полное оцепенение. — Спокойной ночи, некукла. — Спокойной ночи... — нет, она не может. И, наверное, никогда не сможет назвать этого мужчину по имени. В ответ лишь короткий смешок, после которого номер погружается в темноту. Мэй ещё долго не может уснуть. Она даже пытается прислушиваться к дыханию Кадзу, чтобы понять, спит ли он, но там, где стучит его сердце, лишь безупречная тишина. В голове единственная мысль, единственный пульсирующий вопрос, который чувствуется чем-то безумно важным — может ли человек стать одной минутой? Почему-то ей кажется, ощущается сердцем, что да.