Антигерой

Прага, 29 ноября, время — 15:45 — Миссис Канэко, с вами всё в порядке? Вы выглядите... эмм, испуганно. Мэй вздрагивает, будто пойманная с поличным. Внутри разом словно начинают обваливаться стены, ударяя оглушительным грохотом прямо в закованные болью виски. Она молниеносно вздёргивает взгляд от своих нервно сцепленных до побеления пальцев, изо всех сил стараясь выглядеть спокойно, унять свихнувшееся в груди сердце. У этой женщины — агента, что показывает им снятую Кадзу в Праге квартиру — безжизненные рыбьи глаза и кажущаяся девушке вульгарной морковная помада на губах, растянутых сейчас в тошнотворно участливой улыбке. Но даже кожей Мэй ощущает, как неприятно и цепко по ней шарит чужой взгляд. В нём ни капли участия. Лишь дотошное, холодное, почти хирургическое желание выискать, высмотреть то, что привлекло внимание, показалось подозрительно странным. Эта паранойя. Всего лишь дурацкая паранойя. Ничего больше. Мэй уговаривает себя расслабиться. Однако даже улыбка женщины уже кажется ей зловещим оскалом. Горло, точно удавкой, сдавливает непрошеным спазмом. Нет, нет, нет, только не сейчас. Молчание длится всего несколько секунд, но каждая из них — будто огромный молот, врезающийся прямо в затылок. Снова и снова. Мэй не знает, что именно в данный момент творится с выражением её лица, но с липким, противно стекающим вдоль позвоночника ужасом понимает, как маска, которую так невероятно сложно удерживать на месте, крошится от всё новых и новых трещин. Кажется, ещё немного, и сил просто не останется — она свалится прямо здесь, прямо в ноги этой и без того заметившей неладное женщине. Рухнет жалким комком нервов, пытающимся справиться с волнами неконтролируемого страха, накатывающими одна за другой, безжалостно не дающими даже мгновения на передышку. Внутри словно отщёлкнули карабин, и огромный острый крюк проткнул все органы разом, стянув их в пульсирующую паникой судорогу. Ну, почему. Почему так чудовищно не вовремя. Как будто подобное вообще может быть вовремя. Это всё она — бракованная. Мэй становится так абсолютно отвратительно от себя. Так жестоко стыдно за свою очередную ошибку и слабость. Она чёртова проблема. Чёртово недоразумение. Дыхание спотыкается на резком вдохе, когда её аккуратно тянут за пояс назад. И рваным выдохом ударяется в чёрную шершавость водолазки, когда, развернув на сто восемьдесят градусов, уверенно толкают в себя. Кадзу. Ловит за руку, повисшую от шока безвольной плетью, переплетает пальцы. Почти обнимает, заводя их сцепленные руки Мэй за спину. Смоляная мгла его парфюма, конечно, сразу пробирается в лёгкие, разнося по венам ожоги. Огненные искры чего-то необъяснимого, невыразимого словами. Она словно засасывает судорожно колотящийся под кожей хаос во что-то вязкое, мягкое и... безопасное. Мэй кажется, что её инстинкты всё же сошли с ума, окончательно свихнулись от морального перенапряжения последних дней, потому что распознают сейчас Кадзу как своё комфортное место. Этого просто не может быть. Это немыслимо и абсурдно, но почему-то всё равно правда — дышать, уткнувшись лицом в грудь мужчины, становится легче. Тем не менее Мэй по-прежнему продолжает жутко сотрясать в каком-то микроскопическом шаге от пропасти. Наверняка, даже физически Кадзу может ощущать, как бьётся об него её глупое сердце. — Петра, всё в порядке, — бросает расслабленно, небрежно на хорошем английском. Полностью контролируя себя и ситуацию. — Мэй просто устала. Моя жена никогда не бывала за пределами Азии, очень утомительный перелёт с кучей пересадок, вы должны понимать. Лёгкое влажное касание его губ к коже виска парализует. Кажется, навсегда. Заставляет захлебнуться до смерти в дикой ошеломляющей пульсации во всём теле, в каждом ничтожно крохотном атоме. Боже. Вдох. Мой. Выдох. Даже сердце перестаёт сходить с ума, бессильно обвалившись на дно желудка. Снова. Внутри — везде, везде, везде — разливается свинцовая тяжесть, страшное по своей силе онемение. Мэй не знает, не понимает, почему так. Почему каждое касание этого мужчины, пусть даже ненастоящее, продиктованное необходимостью, практически каждый его взгляд ощущается как катастрофа. Как чёртово кораблекрушение с кучей обломков под рёбрами. Она лишь зажмуривается на секунду, вжимаясь в него сильнее. Дышать. Ей нужно дышать. Ей нельзя задохнуться на глазах этой женщины. Петры. Так он её назвал. — Потерпи, моя девочка, — нежно и ласково. Сокрушительно, на самом деле. Ей. Чтобы женщина с рыбьими глазами перестала сомневаться, поверила. Касание к подбородку прошибает внутренности мурашками, когда Кадзу вынуждает поднять голову и посмотреть ему в глаза. В его чёрном, шокирующе мягком сейчас взгляде немая просьба — продержись ещё немного. — Простите, Кадзу, мне показалось, что ваша жена чем-то сильно напугана, — снова Петра с плохо скрываемым облегчением в голосе. — Вы же знаете, в какие безумные времена мы живём... У меня не так давно была одна неприятная история. Но я рада, что не придётся провести остаток дня в полиции, давая показания, — смех. Как сквозь невероятно огромную толщу воды. Словно на дне какой-то страшно глубокой моральной ямы. Сбитая, измученная борьбой с собственным давшим сбой организмом и... им. Этим мужчиной. Кадзу. Который настолько безупречен в роли заботливого любящего мужа в данный момент, что это отзывается кошмарным надрывом, дребезжанием всех эмоций разом. Всего в ней. Ощущается сшибающим ударом наотмашь. Заставить себя поднять свободную руку, практически сломанную невидимой дрожью. Обнять Кадзу за талию. Потереться об него щекой. Будто смертельно влюблённо. Будто не трясясь, не вибрируя всей собой. Будто не сходя с ума. Оглянуться. Выдавить что-то похожее на беззаботную, счастливую улыбку: — Всё в порядке, я действительно очень устала. Но спасибо за бдительность. — Принято, — женщина тоже улыбается в ответ, вскинув руки ладонями вверх. — Вы же понимаете, что я должна была. — Вы сказали, здесь проблема с интернетом? — он отвлекает внимание, уводит. — Да, серьёзная авария у провайдера, это максимум на неделю, — произносит Петра, чуть скривившись. Наконец переводит взгляд неприятных, словно выцветших глаз на Кадзу. — Мы сделаем хорошую скидку за эти неудобства. Кадзу говорит что-то ещё, окончательно оттягивая ненужное внимание женщины на себя. Мэй уже не слушает. Да и не смогла бы, даже если захотела. Она судорожно выдыхает ему в водолазку, позволяет себе прикрыть веки. Конечно, он ощущает все её нервы, дрожь и очередное проявление слабости. Ощущает буквально — собственным телом. Но пусть. Сейчас пусть. Сейчас она смертельно устала, чтобы бороться ещё и с этим. Наверное, Мэй чувствовала бы благодарность. Ведь Кадзу вовремя схватил за руку и отодвинул от края пропасти. Естественно, она бы её чувствовала. Если бы не абсолютно всем, на чём она способна была сейчас сосредоточиться, всем, что способна была чувствовать каждой дрожащей частицей себя, каждым натянутым почти до разрыва нервом, каждым вопящим инстинктом — внезапно неторопливое поглаживание ладони большим пальцем. Которое должно было быть успокаивающим. Словно говорящим — ты молодец, и ты справилась. Но на самом деле слепило бешеными ударами разрушительного электричества. Всё это — чёртова экзекуция. Истерзывающая пытка. Поэтому когда она всё же заканчивается, Мэй хочется плакать. Она мечтала об этом, такое ощущение, миллионы лет. Мазнув обеспокоенным взглядом, Кадзу выпускает её из кольца своих рук и запаха, уходит провожать дотошную Петру до двери. Мэй сразу едва не валится на пол, словно стержень, который заставлял держаться, он забирает с собой. Ноги кажутся ватными, словно вовсе ей не принадлежащими. Приходится уговаривать себя дойти до графитового цвета дивана, и каждый шаг даётся с невероятным трудом. Она опускается на бархатную обивку совершенным бессилием. Рассыпается в абсолютный ноль. Ей всё ещё сложно дышать, а сердце до сих пор рвётся с ритма, потому что это, эти проклятые неконтролируемые приступы, никогда не заканчивается так просто и быстро. Никогда не прощают ей даже крохотную слабость. Кадзу возвращается. Мэй понимает это, даже не открывая глаза. Мужчина, как и всегда, двигается абсолютно бесшумно, тем не менее каким-то немыслимым пугающим образом она всё равно знает — он смотрит прямо на неё. — Прости, я не хотела... — каждое слово становится камнем, который ей нужно насильно пропихивать в своём горле. Сдирая что-то внутри почти до крови. — Паническая атака. Их так давно не было... Я просто... Просто... И как худшее завершение этой жалкой, бездарной попытки быть сильной, объяснить — горячие слёзы поражения, скатывающиеся по щекам, затекающие солёной влагой в судорожно хватающий воздух рот. — Тише, тише. Спокойно. Всё уже. Всё, — мягко, осторожно. Как будто имеет дело с бомбой замедленного действия. И эта его вынужденная, совсем ему не свойственная, но продиктованная обстоятельствами ласковость делает только хуже, бьёт ещё сильнее. Мэй чувствует настойчивое касание к своим стиснутым коленям и больше всего на свете боится сейчас открыть глаза. Просто открыть глаза и посмотреть на то, как Кадзу сидит на корточках у её ног и смотрит. Прямо на её глупую девчачью истерику. — Я не хотела... Я... Ей отчаянно хочется прекратить. Вот только прекратить, к сожалению, невозможно. Словно что-то сломалось внутри, оглушительно лопнуло и развалилось под грузом морального напряжения. — Смотри на меня, — Кадзу смещается, садится рядом. Ей всё ещё страшно открыть глаза, как же он не понимает. — Мэй, смотри на меня. Конечно, ей приходится подчиниться. Как и всегда, когда он просит вот так — не давая единого шанса на неповиновение, словно гипнотизируя властной бархатистостью голоса. И она цепляется. За этот его почему-то по-прежнему не колючий взгляд. Хватается за абсолютную, она больше ни у кого не видела такой, черноту. — Вот так. Умница. Дыши. — Я не могу это контролировать, — зачем-то. Судорожным, сорванным шёпотом. — Я знаю. Ты и не должна. Смотри на меня. Дыши. Она смотрит. И дышит. Пока он продолжает держать взглядом в упор, осторожно стирая дурацкие слёзы с её зарёванных щёк.