Прозрение

Светло-серый воитель огляделся и заметил входящую в лагерь Щербатую. Долгохвост вспомнил, что давно хотел задать целительнице один вопрос. Кот подошел к ней и прошептал: - Что связывает тебя и Хвостолома? Старая кошка отшатнулась и гневно зашипела, встопорщив густую шерсть: - Глупый комок меха, с чего ты решил, что нас с ним что-то связывает?! - Я наблюдал за тем, как ты обращаешься с ним, как разговариваешь, как смотришь, когда думаешь, что этого никто не видит, - тихо проговорил светло-серый. – Видно, что ты относишься к Хвостолому не как к пленнику и даже не как к бывшему предводителю, а скорее, как к… котенку. Что это означает? Щербатая сгорбилась, сразу став будто бы меньше, и ненадолго задумалась. А потом посмотрела Долгохвосту прямо в глаза и поманила его за собой: - Пожалуй, ты заслужил право услышать правду. Ты достоин узнать мою тайну… Укрывшись от посторонних взглядов в своей палатке, целительница помолчала, а затем негромко заговорила: - Ты очень наблюдателен, Долгохвост… Да, я испытываю к Хвостолому особенные чувства. Этот кот… мой сын. Воителя аж подбросило от изумления: - Сын?! Но у целителей не бывает котят! - Это не значит, что такое вообще невозможно! – с ноткой прежней раздражительности отрезала кошка. – Клок Кометы, его отец… Я любила его больше всех на свете. Но он всегда был слишком гордым… Разве можно было не задумываться о грядущей расплате за нашу незаконную любовь? Я знала, что мои будущие котята – кара Звездного племени, а Клок Кометы не желал этого понимать! Два котенка – девочки – умерли сразу после рождения, а оставшийся… Ломака… Хвостолом… Мое наказание, моя боль… - голос целительницы прервался. Долгохвост сидел, не в силах проронить ни слова. Он пытался осознать доверенную ему тайну и невольно сравнивал мучения Щербатой с жаждой признания и уважения Хвостолома. «Они оба настрадались сверх всякой меры от своих и чужих ошибок… Я не имею права осуждать их поступки, ведь я тоже могу пойти по неверному пути…» Воитель в очередной раз поразился похожести матери и сына: те же движения и жесты, те же исполненные гордости и горечи интонации… Они даже внешне были похожи! - Но я никогда не переставала любить моего лживого, жестокого, бесчувственного сына… никогда, - продолжала Щербатая. – Как я гордилась им, когда он был молодым воином! А потом… - ее голос сорвался, превратившись в короткое рычание. – А потом он убил Клока Кометы. Своего отца. Погубил котят Сумрачного племени, и позор за это пал на мою голову. Но ты… - целительница подняла голову и впилась взглядом в Долгохвоста. – Ты, кажется, пробудил в нем что-то хорошее, что дремало до поры. Я благодарна тебе за это… Щербатая низко поклонилась коту, не знающему, куда деться от смущения. - Я… Я был уверен, что в Хвостоломе есть доброта, - пробормотал воитель. – А он сам знает о том, что ты его мать? – насторожил уши светло-серый. - Нет, - чуть слышно прошептала целительница. – Я рассказала только Огнегриву. Долгохвост чуть поморщился, услышав имя «этого домашнего котика». Что ж, похоже, он умеет хранить чужие секреты… - Значит, никто больше не знает об этом? Даже Синяя Звезда? - Это же тайна, глупыш! – фыркнула Щербатая. – Раскрывать ее кому-то или нет – оставляю на твое усмотрение. Она немного помолчала, а потом произнесла, глядя в угол палатки: - У Хвостолома осталась последняя жизнь. Надеюсь, он проживет достойно хотя бы ее… Старая кошка горестно вздохнула, не слишком веря в такую возможность, и растянулась на той же подстилке, на которой спал ее незаконный, но бесконечно любимый сын. А Долгохвост, впервые за много дней лежа в гнездышке в воинской палатке, размышлял о Когте. Мысли его были тревожными, даже пугающими. «Что с ним происходит? Коготь так изменился… Я с трудом его узнаю! Откуда эта злость, эта кровожадность? Когда-то я хотел стать таким, как он, но теперь… Коготь стал другим… Я чувствую в нем что-то темное, нехорошее, неясную тень в глубине его глаз. Это меня пугает… Хм-м… Нет, это уж слишком! Коготь – верный воин и глашатай Грозового племени! И хватит об этом!» С этими невеселыми мыслями кот проворочался до утра. Лишь перед самым рассветом ему удалось немного подремать.