Что делает лёд (What Ice Does)

1848, Спасение Когда Джеймс окончательно ослабел, все его чувства превратились в единую туманную пульсацию, которая была переполнена болью. Способность слышать и видеть, чувствовать запахи и вкусы – всё это было поглощено ощущением разрушения его тела, которое превращалось в труп, тогда как он сам был всё ещё заперт внутри. Таким же образом и его сознание сузилось до крошечного отверстия, мало чем отличающегося от окуляра его старой подзорной трубы – подарка от Фрэнсиса в конце их первого совместного плавания, теперь затерянного во времени, расстояниях и неудачах. Однако где-то возле его койки лежала медвежья шкура, аккуратно сложенная и чистая, убранная подальше, чтобы он не мог её испачкать. Время от времени он осознавал, что рядом с ним кто-то находился. Он знал, когда Бридженс ухаживал за ним со всей нежностью, которую по представлениям Джеймса могла бы дарить мать; когда он читал ему вслух или смахивал с его щёк кровавые слёзы. Он знал, когда Данди подходил к его постели и пытался рассказывать непристойные истории, шутки в которых не соответствовали влажным звукам, доносящимся из его горла. Он знал, когда приходил доктор МакДональд и осматривал его, теребя и торжественно заявляя, что он слишком красив, чтобы умереть. Иногда он даже улыбался и что-то отвечал. Фрэнсис приходил, когда только мог. Он держал его за руку и ерошил его волосы, пытался убедиться, что ему тепло. Он рассказывал всевозможные вещи – чем занимается экипаж, с кем ещё он сидел сегодня, а также о шалостях с коровами, сеновалами и церковными свечами времён его юности. – Доктор Гудсир и Томас – в смысле, Блэнки – отправились на санях вместе с Леди Безмолвной, чтобы попросить помощи у её народа. Или: – Нашему Томасу хуже. Но было немного забавно – стать тем, кто заваривает ему чай, сбривает бороду и помогает пить бульон. Когда это всё закончится, мы должны повысить его до лейтенанта. Иисус, Мария и Иосиф, пусть уже всё это закончится. Или: – Боже, Джеймс. Мне кажется, что я никогда раньше не умел молиться, вплоть до этого дня. Теперь я – самый преданный кающийся божий грешник и его самый истовый последователь, и мои руки стиснуты в мольбе над тобой, над Томасом, над мистером Пегларом и всеми остальными. Господи, позволь мне найти выход из всего этого. Или: – Почему мы ждали Росса? Как мы могли быть такими глупцами? Я подвёл тебя. Я подвёл нас всех. Или: – Ты помнишь время, когда мы с капитаном Парри натолкнулись на тех толстых тюленей на льду? Конечно же помнишь. Ты гладил их, как собак, а они выли и просили ещё. Мне хотелось в тот день быть художником. Хотелось запечатлеть, насколько счастлив ты был тогда. Насколько счастлив был я. Джеймс не отрывал глаз от лица Фрэнсиса, если ему вообще удавалось их открыть. Он упорно цеплялся за его руку. Он больше не думал о том, как это всё пережить. Сквозь туман боли его разум был охвачен надеждой на то, что Фрэнсису удастся пережить всё это. Что Фрэнсис вернёт всех, кого сможет, туда, где они вновь станут здоровыми. Что Фрэнсис вернётся в Англию и будет с теплотой о нём вспоминать. Да, он держал Фрэнсиса за руки и улыбался его шуткам, и шутил в ответ, когда у него хватало сил. Он надеялся, что таким образом Фрэнсис сможет почувствовать непоколебимую уверенность Джеймса в нём. Его непреходящую привязанность. Его убеждённость в том, что, пусть жизнь ему была теперь недоступна, но его смерть была спокойнее благодаря обществу его самого дорогого друга. Он лишь только желал, чтобы у него было больше того, что он мог бы отдать ему здесь, в самом конце. ***** Но конец не пришёл. Вместо него пришли нетсилик. Целый отряд сопровождал Леди Безмолвную, чьё настоящее имя было Силна, и доктора Гудсира с мистером Блэнки, а также тело только что зарезанного тюленя. Сырую печень прижали к языку Джеймса и протёрли ему в горло. Мистер Бридженс положил ему руку на голову, большим пальцем убрал волосы со лба и медленно кормил его с полудня и до вечера. Джеймс внезапно обнаружил, что у него появились силы держать глаза открытыми. Он мог сидеть, опираясь на валик. Через несколько часов он мог глотать самостоятельно. Бридженс выглядел так, словно едва сдерживал слёзы. Фрэнсис заменил его в конце дня. – Генри зовёт тебя, – сказал он. – Благодарю, капитан, – ответил Бридженс. Веки Джеймса отяжелели, но он наблюдал за тем, как они пожали друг другу руки, а затем Бридженс уронил лицо в ладонь, его плечи обмякли. Фрэнсис сжал его бицепс. – Ты так хорошо потрудился, Джон, – сказал он. – А теперь ступай. Бридженс выпрямился и кивнул. Он оглянулся на Джеймса, который сумел изобразить улыбку. Бридженс улыбнулся в ответ, хотя его брови сошлись на переносице, как будто он хмурился, но затем он ушёл. Фрэнсис сел, придвинулся на стуле к краю койки Джеймса и достал ещё одну тарелку сырого мяса. Это должно было быть мерзко. Это должно было быть отвратительно. Это должно было быть чем-то, что нужно мужественно вытерпеть и никогда больше об этом не говорить, а если говорить, то не иначе как приглушённым, насмешливым тоном. Но на самом деле это было подобно манне небесной. – Это настоящее благо для нас, – сказал Фрэнсис, кормя Джеймса с вилки ярко-розовыми кусочками. – Томас – лучший дипломат, чем любой из нас мог бы подумать. – Конечно же это очарование Гудсира прельстило большинство из них, – возразил Джеймс. Фрэнсис фыркнул, одарив его кривой улыбкой и приподнятой бровью. – Томас обладает определённой… грубой привлекательностью, скажем так. Фрэнсис наколол на вилку ещё один кусок тюленьего мяса, а Джеймс прожевал и проглотил его, даже не почувствовав вкус. Он позволил этому осознанию нахлынуть тусклой волной: Фрэнсис и Блэнки. Глаза Фрэнсиса действительно задерживались на мужской фигуре, но всё его внимание было сосредоточено на Блэнки. В этом был смысл. Он всегда отзывался о нём с теплотой, даже с нежностью, как во время экспедиции Парри, так и в своих письмах до того, как они иссякли после катастрофического банкета, на котором они получили повышение. Фрэнсис и Блэнки были одного возраста. Они разделяли одинаковые мнения, ценности и чувство юмора. Фрэнсис не считал Блэнки ёрзающим ребёнком, которым тот, должно быть, был задолго до того, как они познакомились. Джеймс принял решение порадоваться за них. – Тебе тоже следует поесть, Фрэнсис, – сказал Джеймс. – Я получил свою долю, – ответил Фрэнсис. – Ты собственноручно кормил Джопсона, Пеглара и Ирвинга, и, вероятно, всех нас, находящихся в подобном состоянии, и разговаривал с нетсилик, и удостоверился, что все чувствуют себя благополучно и пребывают в бодром расположении духа, прежде чем вспомнить о том, что ты должен позаботиться и о себе. Вверх взлетела бровь. – Это прерогатива капитана. – Поешь, Фрэнсис, – сказал Джеймс. – Я так сильно наелся, что не в состоянии проглотить ни кусочка. Среди пришедших к ним нетсилик были и охотники на тюленей, и воины, и целители. Они разбили лагерь во дворе между «Террором» и «Эребусом». Изголодавшиеся люди, животы которых внезапно оказались наполненными едой, забыли о своём страхе и отвращении к коренным народам этой земли и благодарили их, сложив руки словно в молитве к богу. Состояние Джеймса улучшалось быстро и заметно. Он начал передвигаться по кораблю, а затем вышел во двор. Люди приветствовали его с радостными лицами. Мистер Коллинз заключил его в столь пылкие объятия, что даже поднял над землёй. Джопсон снова был здоров. И Генри Пеглар. И Нед Литтл. И лейтенанты Ирвинг, Ходжсон и Фэйрхольм. Милостью нетсилик они были вырваны из объятий смерти. Туунбак, если он ещё был жив, не показывался на их пресловутом пороге. В лагере поселился мир. Выздоровевшие люди играли в футбол с некоторыми из нетсилик. Члены экипажа показали нетсилик свои карты и подзорные трубы, а те, в свою очередь, научили их вырезать наконечники копий из костей тюленя. Они вместе разводили костры и обучали друг друга своим родным языкам, в том числе шотландскому. Они вместе смеялись и разделяли трапезы. Каждую неделю добывали очередного тюленя. Однажды в мае изловили нарвала. Охотники, улыбаясь, преподнесли его бивень в подарок Фрэнсису. Экипаж разразился аплодисментами, и Джеймс вместе с ними. Он надеялся, что лишь Блэнки, Джопсон и он сам были единственными, кто знал Фрэнсиса достаточно хорошо, чтобы заметить, что он сдерживал слёзы, когда благодарил их на их родном языке. Фрэнсис встретился с ним взглядом через двор и усмехнулся. Теперь он выглядел моложе. Его волосы побелели, а лицо было измождённым, но он выглядел моложе и светлее, чем помнилось Джеймсу. Господи, он был прекрасен. По мнению Джеймса – намного красивее, чем когда-либо прежде. Он поднял вверх бивень нарвала, как будто произносил тост. Джеймс рассмеялся. Блэнки, хромающий сильнее, чем раньше, подошёл и обнял Фрэнсиса рукой за плечо. Фрэнсис повернулся, чтобы взглянуть на него, а затем они оба засмеялись над той грубой и привлекательной фразой, которую произнёс Блэнки. Сердце Джеймса дрогнуло. Он отвернулся и пошёл обратно к «Эребусу». Возможно, Данди был бы в настроении выпить. ***** В июне пара разведчиков из нетсилик, худощавые ребята позднего подросткового возраста, прибежали обратно в лагерь. Джеймс оторвал глаза от шахматной партии, которую они с Данди устроили на льду. Данди мгновенно вскочил на ноги. – Я в оружейную, – сказал он и бросился прочь. – Принесу тебе ракету! – крикнул он через плечо. Колени Джеймса всё ещё скрипели, когда он вставал. Он заметил Фрэнсиса, бегущего трусцой от одной из палаток нетсилик, и он изо всех сил старался поспеть туда, но всё ещё слабо держался на ногах. Когда Фрэнсис и мальчишки встретились и остановились, то те что-то объясняли широкими жестами и едва не выскакивали из своей кожи. К тому времени, когда Джеймс приблизился к ним, на лице Фрэнсиса поселилось выражение, которое ошеломило Джеймса: трепет, недоверие, головокружительное волнение. Он выглядел как ребёнок, проснувшийся рождественским утром, чтобы узнать о том, что стал владельцем призового пони. – Что случилось, Фрэнсис? – спросил Джеймс, тяжело дыша. – Корабль с северо-востока, – ответил тот. Он схватил Джеймса за плечи и встряхнул его. – Английский капитан идёт сюда с переводчиком. Они ищут нас, Джеймс. Они наконец-то пришли. Колени Джеймса подогнулись, но Фрэнсис, смеясь, подхватил его и заключил в объятия, от которых у того из лёгких вышел весь воздух. Джеймс вцепился руками в пальто Фрэнсиса и тоже рассмеялся. Мальчишки побежали в лагерь, чтобы, без сомнения, распространить там новости. Фрэнсис взял Джеймса за руки, чтобы помочь ему сохранить устойчивость, и повёл назад. – Мы должны сказать людям, чтобы они начали собирать свои личные вещи, – сказал он. – Мы произведём учёт всех пригодных и транспортабельных припасов, – предложил Джеймс. – Постарайтесь сохранить тюленье мясо, насколько это возможно. – Какой бы корабль и с какими бы припасами они не привели сюда, присутствие ещё почти двух экипажей будет им в тягость. Фрэнсис кивнул. – Мы вышлем разведчиков, чтобы их встретить и рассказать о нашей ситуации, – сказал он. – Лейтенанта Фэйрхольма, Тома Хартнелла и нескольких морских пехотинцев. – Да… Это хорошие, надёжные люди, – сказал Фрэнсис. – Добавим доктора МакДональда, чтобы кто-нибудь мог общаться по пути с этими парнями из нетсилик. Я испытываю искушение отправиться сам, но… – Ты всё ещё нужен здесь, – сказал Джеймс. – Я выздоравливаю, но пока не вполне стою на своих ногах. Фрэнсис покосился на него с улыбкой. – Джеймс, – сказал он. – Скоро это случится. ***** Два дня спустя разведывательная партия доставила сэра Джеймса Кларка Росса и ледового лоцмана Бертрама Диксона к обломкам кораблей Её Величества «Террора» и «Эребуса». Джеймс пожал руку Диксону, в то время как Росс и Фрэнсис крепко обнялись. – Я думал, что это не ты, а твой дядя! – воскликнул Фрэнсис. – А я думал, что после всего этого ты будешь выглядеть не так чертовски лихо, Фрэнсис Крозье! Они смеялись, обнимались и хлопали друг друга по спине. Многие открыто плакали, когда Джеймс и Фрэнсис привели Росса и Диксона во двор между кораблями. Люди выстроились в очередь, чтобы пожать руку Россу, а некоторые даже быстро заключали его в объятия. Росс воспринимал это с юмором, отказавшись от правил приличия во имя сострадания. Они с Диксоном также достали из своих дорожных мешков большие кувшины с лимонным соком, которые были встречены смехом, радостными восклицаниями и стонами. Джеймс, Фрэнсис, Росс, Диксон, Блэнки, Данди и Литтл отправились в кают-компанию на «Терроре», чтобы обсудить путь к кораблю Росса, который находился во временной гавани примерно в тридцати милях к северо-северо-востоку. Джопсон, к которому лишь недавно вернулась его пружинящая походка, настоял на том, чтобы подать чай и Оллсопс. Час спустя разработка стратегии отошла на второй план, и начался процесс навёрстывания упущенного. – Это всё было чертовски ужасно, Фрэнсис, – сказал Росс. – При поддержке леди Джейн и мисс Крэкрофт этот невыносимый Диккенс довёл общественность почти до безумия, только чтобы отправить за вами корабли. Я отстаивал ваше дело по меньшей мере год, и эти мольбы оставались без внимания, пока, вдруг, неожиданно на праздничном ужине по поводу своего дня рождения и в присутствии всего клана, дядя Джон не вмешался, мол, «Полагаю, теперь мы должны пойти и спасти этих мальчиков…» – Росс с возмущением вскинул руки. Фрэнсис тепло улыбался ему, удивлённо покачивая головой. Джеймс рискнул бросить взгляд на Блэнки, чья манера поведения была столь же невозмутимой, как и всегда. Росс потянулся через угол стола, чтобы похлопать Джеймса по плечу. – Этот парень был достаточно мудр, чтобы получить от Самого обещание, но упрямый старый хрен молчал об этом целый чёртов год после того, как должен был отправиться за вами. «Пошлите меня,» – сказал я, когда Адмиралтейство наконец согласилось отправить спасательную партию. «Сэр Джон уже не молод и вряд ли выдержит такое путешествие,» – сказал им я. Но по правде говоря, я волновался, что он просто направит корабль прямо в сушу, и мы будем вынуждены отправлять ещё одну чёртову спасательную партию! Джеймс выдавил улыбку, потому что этого требовала ситуация. Он должен был испытывать благодарность, и он был искренне благодарен – сэру Джеймсу. Но сэр Джон Росс постарался преподать им урок. Сэр Джон Росс желал их наказать. В те дополнительные полтора года, которые им пришлось провести во льдах, на них охотился потусторонний дьявол, они умирали от голода и болезней, они похоронили более двадцати человек, включая сэра Джона Франклина, и ради чего? Чтобы сэр Джон Росс мог почувствовать самодовольство. Власть. Превосходство. Джеймс сжал кулак на бедре под столом, где никто не мог этого увидеть. – Давайте подумаем о более приятных вещах, – сказал он. – Теперь вы здесь, – он поднял свою чашку, и вокруг стола поднялись чашки с чаем, стаканы с Оллсопсом и фляги, наполненные талым льдом. – За сэра Джеймса Кларка Росса. – Святого покровителя потерявшихся в море, – добавил Фрэнсис. Все рассмеялись. Вокруг разливались напитки, и они произносили тосты за то, чтобы всё задуманное исполнялось. ***** Они покинули «Террор» и «Эребус» через несколько дней. Экипаж попрощался с нетсилик, приготовившись тащить наполненные сани тридцать миль по льду и снегу. Они обменяли гарпуны на подзорные трубы, а компасы – на капюшоны из тюленьей кожи. Джеймс видел, как белые руки встречались в рукопожатиях с коричневыми. Джеймс надеялся, что это найдёт своё отражение в песнях, статьях, книгах. Он надеялся, что больше никогда не услышит слово «дикари». Он окинул взглядом толпу в поисках Фрэнсиса, но увидел вместо него доктора Гудсира, чьё лицо было охвачено ладонями Силны, а их лбы были прижаты друг к другу. Джеймс почувствовал комок в горле и сознательно отвёл глаза. Фрэнсис сам отыскал его и одарил улыбкой. Их взгляды на мгновение встретились, а затем они, как один, обернулись к своим кораблям, тянущимся во всей свой гордой славе к безразличному небу. Джеймс с фанатичной уверенностью осознавал, что его мысли и мысли Фрэнсиса были одинаковы. Прошлое и настоящее лежали перед ними на ледяном холсте. – «Иль пылом сердца – огненной стихии – полярные пространства растопить?*» – произнёс Джеймс. – Марлоу? – спросил Фрэнсис. – Донн, – ответил Джеймс и покачал головой. – Скорее религиозное ликование, чем литературный отвлекающий манёвр, но… – он сглотнул. – Это ощущается религиозным, не так ли? Я завершаю это так же, как начинал – на пришвартованном корабле, а моё достоинство и моя жизнь спасены благодаря чьему-то чужому великодушию. Если это не промысел бога, то я не знаю, что это такое. – Вряд ли для тебя всё завершилось, Джеймс. Джеймс склонил голову и улыбнулся ему. – Я больше не отправлюсь в плавание, Фрэнсис, – сказал он и бросил последний взгляд на их обречённые корабли. Он прикоснулся к тому месту, где уже второй раз заживали его пулевые ранения. – Это то, что делает лёд. ***** Корабль Росса оказался гражданским пассажирским судном – достаточно большим, чтобы располагать изрядным количеством кают и просторным трюмом для размещения трёх экипажей при условии небольшого уплотнения; но при этом достаточно маленьким, чтобы успешно преодолевать извилистые и непредсказуемые узкие проливы во время арктического мореплавания. Первый помощник по имени Кохрэн, коренастый парень с тяжёлой, неуклюжей походкой, провёл Джеймса и Фрэнсиса в каюту первого класса, которая, помимо всего прочего, могла похвастаться торопливо подвешенными гамаком, который мягко покачивался у койки, по ширине почти в два раза превосходящей ту, что Джеймс занимал на «Эребусе». Они с Фрэнсисом посмотрели друг на друга. Рот Фрэнсиса дёрнулся, а Джеймсу пришлось подавить приступ истерики, который угрожал вырваться из его горла. Он снова резко переключил своё внимание на Кохрэна, чтобы не спровоцировать припадок, глядя на Фрэнсиса. – Прошу вас, капитаны, – сказал Кохрэн. – Простите за гамак, но никак иначе не выходит с такими тесными каютами. Сэр Джеймс говорит, чтобы вы по любым вопросам обращались к нам, господа. Он говорит, что вы – наши гости. – Благодарю Вас, Кохрэн, – сказал Фрэнсис. – Я уверен, мы это примем близко к сердцу. Когда тот ушёл, Джеймс разразился взрывом смеха, настолько сильным, что ему пришлось согнуться пополам и упереться руками в колени. Он прислонился к переборке, чтобы остаться в вертикальном положении, а веселье Фрэнсиса присоединилось к его собственному, которое раздражало его барабанные перепонки, но он едва ли смог бы заставить себя об этом волноваться. Как только они снова взяли себя в руки, Фрэнсис оттеснил Джеймса с пути плечом и проверил целостность гамака, прижав руки к парусине и пружиня ими, как непослушный ребёнок на перине. – На этот раз в гамаке буду спать я, – сказал он. – Фрэнсис, возможно, ты бы мог… Фрэнсис повернулся к нему, высоко приподняв бровь. Он ткнул пальцем Джеймсу в лицо. – Я твой капитан, и ты – на койке, – сказал он. – Это приказ, Джеймс. Джеймс фыркнул. Он откинулся на спину на упомянутой койке и с нескрываемым ликованием наблюдал, как Фрэнсис тщетно пытался втиснуться в приспособление, в котором, вероятно, не спал вот уже более двадцати лет. Эмоционально выругавшись, Фрэнсис, наконец, запихнул себя в гамак, который при этом дико раскачивался. Фрэнсис поёрзал плечами из стороны в сторону, стараясь устроиться поудобнее. Джеймс вздохнул, не переставая посмеиваться. – Это просто глупо, Фрэнсис, – сказал Джеймс. – Я думал, что ты разместишься с Томасом, в конце концов. – А? С Томасом? – Я имею в виду с Блэнки, – поспешно уточнил Джеймс. – Потому что вы… – он покрутил запястьем в свободном пространстве между ними, как будто бы его пальцы могли извлечь нужные слова прямо из воздуха, – … так близки. Фрэнсис развернулся к нему лицом. – Я очень ценю его общество, – сказал Фрэнсис. Ценит? Если это была интенсивность привязанности Фрэнсиса, то, возможно, Джеймсу следовало бы приложить побольше усилий, чтобы упрямая мечта покинула его сердце. – … Но, я боюсь, что он не совсем в порядке и поэтому находится поближе к лазарету, – продолжал Фрэнсис. – Джопсон вызвался позаботиться о нём. Сердце Джеймса замерло. Они были так близки к тому, чтобы навсегда забыть это место, и, тем не менее, они могли понести ещё большие потери. То, что это мог быть Блэнки – непоколебимый, надёжный Блэнки – стало ударом. – Дело в его ране? – спросил он. Губы Фрэнсиса сжались в мрачную линию. – Знахарка из нетсилик на какое-то время смогла это предотвратить, но инфекция вернулась. Скорее всего, ему понадобится ещё одна ампутация. – Господь всемогущий. Фрэнсис кивнул, его глаза были грустными, а улыбка – кривой. – Он выносливый парень, наш Блэнки, – сказал он. – Я намерен доставить его жене здоровым, если уж не целым. Джеймс резко сел на койке, поставив ноги на пол и наклонившись вперёд, чтобы не удариться головой о переборку. Он был достаточно близко, чтобы раскачать Фрэнсиса, как ребёнка на качелях. – Мистер Блэнки женат, – произнёс он. – Мм. Конечно женат, он же обаятельный мужчина. А ещё у них четверо детей, – теперь улыбка Фрэнсиса была широкой – той самой, что освещала его лицо и без стеснения демонстрировала щель между его передними зубами. – Я был свидетелем на его свадьбе, знаешь ли. – Я… Нет, я этого не знал. – Эстер, – сказал Фрэнсис. – Конечно же, я её упоминал. – Фрэнсис, ты не упоминал. – Тогда это моё упущение, – сказал он. – Сильная, как десяток мужчин, и не стеснительная, Эстер Блэнки. Не переносит дураков. Это чудо, что она позволяет мне болтаться у них там. Джеймс, разумеется, знал, что многие моряки проявляли гибкость в отношении своих супружеских клятв, но Блэнки был не из таких. И Фрэнсис не был из тех, кто подстрекает к подобной неверности. Он посчитал бы это оскорблением своего достоинства. Нет, Фрэнсис с большей степенью вероятности отказался бы от собственного счастья и страдал – возможно, не так уж тайно – на расстоянии. Но сейчас он не выглядел страдающим. Дыхание Джеймса было слишком тяжёлым. Фрэнсис окинул его внимательными взглядом. – С тобой всё нормально, Джеймс? Я могу вызвать МакДональда или Гудсира. – Я в порядке, Фрэнсис, – ответил он, отмахнулся и выбрался из койки, чтобы покопаться в своих вещах. – Даже очень хорошо. Мы едем домой. Он выпрямился и энергично развернул шкуру белого медведя. Смех Фрэнсиса отразился от переборок. – Господи Иисусе, Джеймс, – сказал он. – Ты только посмотри на это, – он покачал головой, всё ещё улыбаясь. – Не могу поверить, что ты тащил это всю дорогу. – А как ещё я мог бы согреться в Арктике? – спросил он с авторитетным видом. Он встряхнул шкуру и разложил её на койке, а затем проскользнул под неё всем своим телом. За все эти годы шкура стала мягкой, как масло, потёртой и заношенной. Он вздохнул, почувствовав, как её знакомая тяжесть снова опустилась на него. Он заложил руки за голову и скрестил лодыжки. Фрэнсис наблюдал за ним с нежностью во взгляде. Джеймс задавался вопросом, кого же тот видел. Мужчину, которым он был сегодня, пусть и едва ли настолько достойного, каким он мог бы стать, или ребёнка двадцатилетней давности, навсегда сохранившегося в несовершенном янтаре памяти? Надежда, этот дерзкий тлеющий уголёк, мерцала в низу его живота. ***** Прошёл месяц их медленного путешествия, в котором приходилось ломать лёд и уклоняться от него, а Джеймс и Фрэнсис всё продолжали препираться из-за гамака. Снова. – Ты совсем не спишь, Фрэнсис. Любой, у кого есть глаза, это видит. – А ты восстанавливаешься после цинги! – Разница между «восстанавливаться» и «восстановиться» на данный момент толщиной в волосок, – заявил Джеймс. – Займи эту чёртову койку! – Да будь я проклят, если отниму кровать у больного человека! – Фрэнсис! Я не болен! – А я не хочу нести ответственность за рецидив! – Ты сходишь с ума от недосыпания! Громкий свист заставил их отпрыгнуть друг от друга. Они одновременно повернулись к двери, где, упёршись руками в бока, стоял капитан Росс. – Это всё звучит действительно серьёзно! – сказал он. – И на весь коридор. В чём причина ваших разногласий, джентльмены? – Сейчас моя очередь спать в гамаке, сэр Джеймс, – сказал Джеймс. – Ничего подобного! – возразил Фрэнсис. – Гамак в моём бессрочном владении! – О боже, – сказал Росс. – Вот видите, – сказал Джеймс. – Вы видите, насколько он неблагоразумен. – В истории человечества ещё никогда не существовало более благоразумного человеческого существа, чем я, – заявил Фрэнсис. Джеймс возвёл глаза к небу. – А теперь, детишки, – сказал Росс, хлопнув в ладоши, – давайте-ка уладим это дело по-мужски. Фрэнсис с подозрением взглянул на него. – И как же это? – спросил он. Росс ухмыльнулся и сделал ещё три шага внутрь каюты. Он оглядел Фрэнсиса, пока его взгляд не остановился на свёрнутом в углу одеяле, из-под которого выглядывал кончик бивня нарвала. – Я слыхал, – сказал Росс, вынимая белую перчатку из кармана кителя, – что ты владеешь полноразмерным бивнем нарвала. – Да, – ответил Фрэнсис. – Подарок от местных жителей. Словно выступая перед публикой, Росс встряхнул перчаткой, посмотрел Фрэнсису в глаза и ударил его этой перчаткой по груди. – Я вызываю тебя на дуэль, – провозгласил он. – Я прошу прощения? – возмутился Фрэнсис. Росс одарил Джеймса озорным взглядом, затем выпрямился и снова посмотрел в глаза Фрэнсису. – Победишь ты – получишь гамак, – сказал он. – Если я одержу победу, то Фицджеймс получит право качаться в этой небезопасной штуковине, сколько его душе угодно. – Мне кажется… – По рукам! – сказал Фрэнсис, и они оба с чрезмерной энергичностью пожали друг другу руки. – Через четверть часа на палубе, – объявил Росс и, взмахнув фалдами, ушёл. Фрэнсис с довольным хмыканьем развернулся и схватил бивень нарвала. Он развернул одеяло, в которое тот был завёрнут, и взялся за основание обеими руками, высоко подняв его перед собой. Бивень ударился о низкий потолок, и Фрэнсис что-то проворчал. – Фрэнсис, – сказал Джеймс, – Фрэнсис, не дерись с капитаном, который спасает нас из лап смерти. – Это будет весело, Джеймс, – возразил Фрэнсис, хватая бивень поудобнее. Он одарил Джеймса лихой ухмылкой. – Кроме того, разве для тебя не будет волнительно болеть против меня? – О, капитан, я и не мечтал об этом, – ответил он, хлопая ресницами и положив руку на грудь. Фрэнсис засмеялся и поставил кончик бивня на пол. Он опёрся на него, как на трость. – Давай-ка устроим людям представление, которое они не скоро забудут, – сказал он. ***** На палубе собрались люди, а Росс в это же время держал в руках богато украшенный, изогнутый тальвар, поднятый вверх для их внимательного изучения. – Когда я был мичманом, то в ожидании своего отплытия из Бомбея в своей уборной я обнаружил ничто иное, как королевскую кобру! – Вокруг него поднялся смешанный гул смеха и шокированных вздохов. Он усмехнулся, а стоящий в нескольких шагах позади него Фрэнсис рассмеялся. – Я подпрыгнул со всей бравадой молодости. Но единственным оружием, которое было в моём распоряжении, было вот это, повешенное на стене! – он обнажил сверкающий тальвар и подбросил его в воздух под радостные возгласы. – Именно этим клинком я отделил адскую голову твари от её тела. Люди топали, аплодировали и заполняли своим весельем холодные просторы Арктики. Джеймс покрепче обхватил себя руками. Он должен был быть так же восхищён происходящим, как и они все – и он был бы, но три года назад. Теперь он ощущал себя отделённым от всего этого и поэтому – замёрзшим. Он мог смотреть только на Фрэнсиса, смеющегося над соответствующими частями рассказа Росса и опирающегося на бивень нарвала со всей беззаботностью бунтаря, уверенного в своей победе и непринуждённого в ощущении своего телосложения: мужественного, широкоплечего, сильного. На нём не было ничего, кроме рубашки с закатанными рукавами и брюк. Он представлял собой великолепное зрелище, и Джеймс ревновал из-за оказываемого ему внимания. Доктор МакДональд вышел на импровизированный ринг. Фрэнсис и Росс выпрямились и отдали честь друг другу. После этого МакДональд объявил о начале боя, и Фрэнсис с Россом начали кружить друг вокруг друга. – Давайте, сэр Джеймс! – крикнул кто-то. – Покажите ему, капитан Крозье! – отозвался кто-то другой. Джеймс рассеянно хлопал в ладоши. Росс попытался принять позу фехтовальщика, но с тальваром у него это получилось довольно смешно. Со своей стороны, Фрэнсис держал бивень, как шотландский палаш; тот был слишком длинным и тяжёлым, чтобы использовать его как-то ещё. Люди смеялись, и Джеймс обнаружил, что тоже улыбается. Росс сделал выпад, Фрэнсис парировал. Фрэнсис наступал, Росс отходил. Они кружили друг вокруг друга, размахивая и нанося удары своими так называемыми клинками, без особого мастерства или стратегии, помимо веселья и энтузиазма. Каждая атака принимала всё более абсурдную форму. Фрэнсис даже корчил рожи, от чего у Джеймса что-то сжималось в области сердца. Вскоре их оружие с грохотом обрушилось друг на друга, издавая серию громких звуков, которые лишь только усиливали фарс всего мероприятия. Движения ног были подобны пародии на балет, утрированной для комедийного эффекта. Люди, стоящие вокруг Джеймса, чуть ли не рыдали от смеха, хлопая себя по коленям, а своих товарищей – по спинам. Глаза Фрэнсиса светились радостью, лицо раскраснелось, дыхание было тяжёлым. Джеймс мог видеть, как мышцы его плеч, спины и рук обрисовываются под тонкими слоями двух рубашек. Он тоже смеялся, глядя на Росса. Данди бочком протиснулся к Джеймсу и подтолкнул его плечом. Джеймс оглянулся и обнаружил, что тот ухмылялся с крайне самодовольным видом. – А на него любо-дорого посмотреть, не так ли? – спросил он. – На кого, на сэра Джеймса? – сказал Джеймс, сама невинность. Данди фыркнул. – Я никогда не понимал, почему ты так упорно на нём зациклился, – сказал он и посмотрел в сторону боя. Фрэнсис гонялся за Россом, подняв бивень высоко над головой. Зрители выли от хохота. – Но видя его таким, возможно, я мог бы понять причину. Джеймс оторвал взгляд от боя и уставился на Данди широко раскрытыми глазами. Его лицо заживало, кожа блестела, щёки возвращали свою форму. Он ласково смотрел на Джеймса. – Данди… Данди похлопал его по спине и тем самым предотвратил какие бы то ни было неловкие порывы – вероятно, со стороны их обоих. Он кивнул в сторону происходящего на ринге. – Твой мужчина вот-вот победит, – сказал он. Джеймс перевёл глаза на схватку, туда, где Фрэнсис стоял над коленопреклонённым Джеймсом Кларком Россом с высоко поднятым вверх бивнем. Побеждённый Росс опустил голову и взял тальвар в обе руки, словно блюдо жаркого. Фрэнсис изобразил, как будто опускает бивень вниз с огромной силой, но Джеймс наблюдал, как он остановил движение в нескольких дюймах от плеча Росса, а затем похлопал его нежно, словно целуя любовника, по обоим плечам. – Я нарекаю тебя сувереном Джеймсом Кларком Россом, властелином этих замороженных пустошей. Люди вокруг засмеялись, и Джеймс засмеялся вместе с ними, хлопая в ладоши. Когда он обернулся, то Данди уже отошёл от него. Он стоял у левого борта с Литтлом и Ходжсоном, ухмыляясь тому, вокруг чего крутился их разговор. Джеймс вновь обратил внимание на ринг. МакДональд поднял вверх руку Фрэнсиса и объявил его победителем. Росс стоял рядом, улыбаясь и встряхивая его за плечи. Джеймс пробился сквозь толпу мужчин, чтобы добраться до них, пытаясь сформулировать какую-нибудь шутку о гамаке. Когда он подошёл, лицо Фрэнсиса просветлело. Щёки ярко пылали, а кожа блестела от приложенных усилий. Это сделало его глаза такими же яростно голубыми, как небо. Сердце Джеймса провалилось куда-то вниз. – Идём, Фрэнсис, – говорил Росс. – Выпьешь со мной. Фрэнсис моргнул и повернулся к своему другу. Он улыбнулся, но покачал головой. – Если это будет вода с лимоном, то я в деле, – ответил он. Росс запрокинул голову и рассмеялся. – По мере старения ты становишься эксцентричным, Фрэнсис, – сказал он. – Как прелестно! Он ушёл, предположительно для того, чтобы приготовить напитки в своей капитанской каюте, и Джеймс ощутил, как в пространстве между ним и Фрэнсисом воздух становится влажным. – У тебя отлично получается сражаться бивнем нарвала, – выпалил он. Улыбка Фрэнсиса продемонстрировала щель между его зубами. – Для меня было честью защищать свой гамак, – сказал он. Джеймс улыбался, а его сердце забилось ещё быстрее. Он протянул руку, и Фрэнсис крепко её пожал. Горячие подушечки его пальцев коснулись внутренней стороны запястья Джеймса, у которого перехватило дыхание. Он не мог оторвать глаз от Фрэнсиса. Кто-то окликнул Фрэнсиса по имени, и тот обернулся, уронив руку Джеймса, после чего с извиняющимся видом ушёл. Джеймс, кровь которого хаотично стремилась на юг, направился в их каюту. ***** Джеймс сидел за маленьким столом в своей каюте, делая набросок этой сцены: на палубе в присутствии толпы людей сражались Фрэнсис и Росс, изображённые в центре страницы. Фрэнсис – с его высоким лбом, широкой кривой ухмылкой, слегка согнутыми коленями и с бивнем, закинутым за плечо подобно крикетной бите. Росс – с кулаком на бедре, задранным носом, размахнувшийся тальваром с напыщенными выражением лица. Волосы Джеймса коснулись пергамента, и он откинулся назад. Он даже не осознавал, насколько низко наклонился над своей работой, прищуриваясь. Он выглянул в окно – солнце село за горизонт, а его лучи превратились в оранжевые отблески на воде. Джеймс сел ровнее и потянулся, разминая шею и хрустя спиной. Он встал, чтобы зажечь фонарь, а затем снова занял своё место, держа набросок в вытянутых руках, чтобы рассмотреть его целиком. Иногда нужно было находиться слишком близко к объекту, чтобы рассмотреть, что он собой представляет. Шаги возвестили о приходе Фрэнсиса. Джеймс поднял глаза и обнаружил, что тот стоит в дверном проёме, упёршись в пол бивнем нарвала. Джеймс откинулся на спинку стула и фыркнул. – Чувствуем себя самодовольными, да? – спросил Джеймс. – Как и свойственно победителям, – ответил Фрэнсис. Он вошёл внутрь и потянулся за одеялом, чтобы обернуть им бивень. Затем он заметил рисунок Джеймса и замер за его стулом. Тепло его тела защищало Джеймса от холода. – Я не знал, что ты всё ещё рисуешь, – тихим голосом сказал он, как будто между ними были чары, которые можно было разрушить праздными разговорами. Возможно, так и было. – Ну, да, – Джеймс сглотнул. Он подавил противоборствующие желания захлопнуть блокнот и демонстративно пролистать его страницы, чтобы раскрыть Фрэнсису все свои тайны. – Ты молодец, – сказал Фрэнсис, сжимая его плечо. Джеймс поднял на него взгляд и обнаружил, что тот ласково улыбается. – Я всегда думал, что это станет одним из твоих величайших достижений, и я был прав. – Королевское общество никогда не принимало мои наброски животных, – сказал он, а Фрэнсис мягко рассмеялся, выдыхая через нос. Его рука задержалась на плече Джеймса, которому стало тяжелее дышать. Он приоткрыл губы. – Я являюсь членом этой почтенной ассоциации, – сказал Фрэнсис. – Возможно, я мог бы замолвить пару слов. – Это было бы очень любезно с твоей стороны, Фрэнсис. Напряжение нарастало и растягивалось в звенящей тишине между ними. Сердце Джеймса билось так сильно, что угрожало выскочить из груди. Рука на его плече сдвинулась, а затем Джеймс почувствовал, как пальцы Фрэнсиса коснулись кончиков его волос, как если бы он ласкал лепестки цветов во время прогулки по саду. Дыхание вырвалось из его рта. Он резко отодвинул стул, и рука Фрэнсиса упала, но Джеймс повернулся и прижался лицом к животу Фрэнсиса, закрыв глаза. Под тканью рубашки Джеймс ощутил, как мышцы Фрэнсиса напряглись. – Джеймс, – хриплым голосом произнёс Фрэнсис. Джеймс сдвинулся настолько, чтобы положить одну руку на внешнюю сторону бедра Фрэнсиса, а другую – на внутреннюю. Это бедро было мускулистым и мощным; и он чувствовал себя ребёнком, обнимающим ствол дерева. Он совершенно не чувствовал себя ребёнком. Джеймс просунул нос между пуговиц рубашки и поцеловал там кожу. Он вдохнул запах, который был насыщенным потом и опьяняющим. Фрэнсис схватил ртом воздух, а под тканью брюк его член дёрнулся и напрягся. Его ладонь скользнула по волосам Джеймса и охватила его голову, прижимая к себе. Джеймс вздохнул и сжал его бедро. Он провёл по коже кончиком языка, пробуя на вкус пот, собравшийся в волосах на животе Фрэнсиса. Внезапно Фрэнсис резко сделал шаг назад, ударившись головой о переборку. – Проклятье, – прошипел он. Ещё один шаг назад, и Фрэнсис запутался в паутине собственного гамака. Джеймс встал перед ним в полный рост. Стояк, выпирающий из его брюк, конечно, выглядел абсурдно, но у Фрэнсиса был под стать, только гораздо более впечатляющих размеров. Неужели он действительно собирался утверждать, что не желает этого, несмотря на то, что его мужское достоинство со всей уверенностью заявляло об обратном? – Фрэнсис. – Джеймс, мы не можем. Джеймс горько рассмеялся. Холод сковал его изнутри. – Я навсегда останусь тем ребёнком для тебя, Фрэнсис? – сказал он. – Сколько тебе нужно времени? Ещё десять лет? Двадцать? Я могу подождать. Видит бог, я могу подождать. Просто скажи мне – как долго. Фрэнсис тяжело дышал, его ноздри раздувались. Его щёки побагровели, а остальные части лица, казалось, побледнели. Он выглядел так, как будто с него живьём сняли кожу. – Джеймс, ты этого не хочешь, – сказал он. – Ты не можешь этого хотеть. Прозвучавший смех был уродливым и резким. Джеймс резко повернулся вокруг себя, чтобы схватить свой альбом. Он открыл случайную страницу и показал Фрэнсису. Детали не имели значения: Джеймс знал, что Фрэнсис увидит свой портрет на каждой странице. Тот недоверчиво моргнул. Джеймс принялся листать, быстро, бездумно, безразлично. Фрэнсис, Фрэнсис, Фрэнсис. Возвращаясь к первым дням этой катастрофической экспедиции: Фрэнсис. Каждая страница и каждый набросок, каждая дуга, начерченная чернилами, изящная или грубая: Фрэнсис. – Я любил и люблю тебя более двадцати лет, – резким голосом сказал Джеймс. – Не говори мне, чего я не могу хотеть. Одна из бровей Фрэнсиса подпрыгнула чуть ли не над его головой, а другая сжалась. Он вырвал альбом из рук Джеймса и принялся пролистывать его уже медленнее. Он моргнул раз, затем ещё. Джеймс закрыл глаза и отвернулся. Его член обмяк, и с ним осталось лишь чувство тяжести и напряжения, как будто его кровь не могла пульсировать снова после того, как замёрзла в его венах. Однако казалось, что его рот открылся, словно клапан, и больше не мог удерживать истину, которая из него вытекала. Когда он наконец заговорил, ему было совершенно наплевать на последствия. – Я хотел, чтобы ты взял меня даже тогда, – сказал он. – Это тебя шокирует? Я был диким маленьким существом, и в этом нет сомнений. Ты стоял позади меня, когда мы приближались к Баффиновой Земле, такой гордый и довольный тем, что позволил мне впервые взглянуть на это прекрасное, дикое место, и, Фрэнсис… – он зажмурился и приподнял подбородок, медленно покачивая головой из стороны в сторону, как будто наслаждаясь воздухом, который вдыхал. – … с тех пор я думал об этом моменте тысячу раз, нет, тысячи раз, когда удовлетворял себя – довольно успешно, можешь быть уверен. – Джеймс, – голос Фрэнсиса был изломан, словно он проглотил полный рот гравия. Джеймс открыл глаза и заставил себя взглянуть прямо в лицо Фрэнсиса. Глаза того были широко распахнуты, ноздри раздувались, рот был полуоткрыт, а щёки пылали. – Я хотел невообразимых вещей. Я хотел ощутить на себе твой рот, а в себе – твой член, и чтобы твои руки обнимали меня на той узкой койке. Я прокрался со свечкой в тот проклятый шкаф, в котором ты меня всегда находил. Я вырезал наши инициалы на дереве. ДФ + ФК. Ты можешь себе представить? Я могу. Я это сделал. Я мечтал, что ты спасёшь меня от моей унизительной, лишённой любви жизни незаконнорождённого ребёнка, что мы будем путешествовать по миру, поплывём в Ирландию и Бразилию, в самую далёкую Африку и самую изобильную Индию, и во все те места, что находятся между ними. Что мы найдём этот трижды проклятый проход, так же точно, как и ты войдёшь в меня. – Господи, – стояк Фрэнсиса вернулся. Джеймс облизал пересохшие губы и продолжил. – Разве это почему-то хуже – знать, что, хотя детали становились менее необычными в моих навязчивых мечтаниях, но я так и не перерос всего этого? Он пошлёт за мной, чтобы я присоединился к нему в спасении китобоев, и за нас будут поднимать тосты в Адмиралтействе, думал я. Или: мы нанесём на карту бескрайние пустоши Антарктиды и будем целоваться перед колонией пингвинов. Или: он наконец увидит во мне мужчину, и когда сэр Джон заснёт… – у Джеймса пересохло в горле, и из него вырвалось ещё одно жалкое подобие смеха. – Я просто сказочный придурок. – А как насчёт Ле Висконта? – спросил Фрэнсис. Он смотрел на Джеймса так, как будто тот был беспокойным призраком, явившимся преследовать его корабль. Как будто он досаждал Фрэнсису даже тогда, когда был вынужден голодать. Словно рассвет на него снизошло озарение: Фрэнсис верил, что они с Данди были любовниками. У него вырвался очередной уродливый, скрипучий смешок. – Ле Висконт, – сказал он, – как и многие из нас, хочет того, чего не может получить. – Он покачал головой и забрал свой альбом, который болтался в руке Фрэнсиса сбоку. – Но теперь я пойду к нему и узнаю, возможно, его сосед по каюте будет любезен поменяться со своим бывшим капитаном. Прощай, Фрэнсис. Он сделал шаг в сторону, чтобы уйти с тем достоинством, которое ему удалось сохранить, но, когда он проходил мимо Фрэнсиса, тот сделал выпад, скрутил руки Джеймса, обтянутые мягкими вязаными рукавами свитера, и притянул его к себе. Джеймс рухнул на его широкую грудь, и они оба упали в гамак наполовину стоя, и тогда Фрэнсис приподнял голову и поймал губы Джеймса в поглощающем поцелуе. Губы Фрэнсиса были тонкими и твёрдыми, его рот – словно горячая, огромная пещера, к изумлению Джеймса открывшаяся перед ним. Фрэнсис был силой сам по себе, пожирающей и окутывающей Джеймса своей суровостью – и всё же прикосновение его языка, которое явилось внезапно, было нежным и ненавязчивым. Восхитительным поддразниванием, которое заставило Джеймса броситься вдогонку. В жизни Джеймса было не так уж много поцелуев. Тайные свидания на верфи и редкие посещения малоизвестных борделей на Востоке и Ближнем Востоке были далеки от романтики, которой он лично приписал сам акт поцелуя. От тех поцелуев, которые он испытал, у него возникала лёгкая тошнота; словно сжимающийся моллюск вторгался в его рот и заставлял его выплёвывать свои грязные соки после того, как всё завершалось. Он с некоторой досадой полагал, что, возможно, ему просто не нравятся поцелуи. Возможно, он просто не был создан для романтики. Теперь же он чувствовал себя опьянённым поцелуями Фрэнсиса. Ему казалось, что, в конце концов, утопия открылась ему, и это было гостеприимство рта Фрэнсиса, его жар, его нежный язык, жёсткие руки, зарывшиеся в волосы Джеймса и отклонявшие его назад, чтобы целовать глубже, метить его и заявлять на него свои права. Джеймс всем своим весом лежал на Фрэнсисе, и они безумно раскачивались в гамаке, не в состоянии обрести возможность как следует дотянуться до членов друг друга. Фрэнсис столкнул с себя Джеймса с разочарованным стоном. Джеймс отшатнулся назад и моргнул замутнёнными глазами. Фрэнсис оттолкнулся в гамаке лишь для того, чтобы выпрыгнуть оттуда и приземлиться легко как кот, на обе ноги. Они стояли в оцепенении, разглядывая друг друга, тяжело дыша, а их члены тянулись друг к другу в абсурдной пародии на схватку, в которой лишь несколько часов назад участвовал Фрэнсис. – Как долго я бичевал себя за то, что желал этого, – сказал Фрэнсис. Его голос был охрипшим и грубым. Джеймс покачал головой и шагнул к нему. Он потянулся к нему, и Фрэнсис схватил его за руку. Он поднёс её ко рту и поцеловал ладонь, запястье. У Джеймса перехватило дыхание, и когда Фрэнсис отпустил его руку и взглянул на него полными благоговения глазами, он погладил подбородок Фрэнсиса и обхватил ладонями его лицо. – Теперь я старше, чем был ты, когда я впервые тебя увидел, – сказал Джеймс. Печальная улыбка изогнула рот Фрэнсиса. – Факт, известный сердцу, но непостижимый для разума, – ответил он. Он шагнул вперёд, и они оказались грудью к груди. Членом к члену. – Похоже, другие части тела согласны, Фрэнсис, – сказал Джеймс. – Части тела, которые не славятся своей рассудительностью и взвешенным подходом. Руки Фрэнсиса поднялись, чтобы приподнять голову Джеймса. Он провёл большими пальцами по скулам Джеймса, и глаза того закрылись. – Ты заслуживаешь чего-то лучшего, чем ожесточённый старик, которого вот-вот осудят и отправят в принудительную отставку, – сказал Фрэнсис. – Ты должен быть с кем-то своего возраста. С кем-то красивым. Ты не можешь винить меня в том, что я считаю, что вы с Ле Висконтом подходите друг другу. – Ты мне подходишь, Фрэнсис, – сказал Джеймс. – Прости мне мою невыносимую сентиментальность, но я знал это всю свою жизнь. Фрэнсис выдохнул и закрыл глаза. Он прижался своим лбом ко лбу Джеймса. – Тогда я сделаю всё возможное, чтобы быть достойным твоей веры и твоего уважения. Джеймс обнял Фрэнсиса за шею и крепко прижал к себе. Фрэнсис, в свою очередь, обнял Джеймса. Зарывшись носом в мягкую обнажённую кожу между шеей и плечом Фрэнсиса, Джеймс сделал глубокий вдох. Он знал этот запах. Интуитивно и фундаментально, как родной язык, как принцип дыхания, он знал этот запах. Фрэнсис. Угольки его желания воспылали снова. Когда он прижался сильнее, член Фрэнсиса поднялся ему навстречу. Они целовались снова. Долгие, мучительные поцелуи, от которых он чувствовал себя так, словно больше не был созданием во плоти, словно не принадлежал этому телу – а был туманом и облаком, жаром и пульсацией. Он был жаждущим и обретающим. Они обошли вокруг гамака, и когда Фрэнсис опустился на край койки, Джеймс упал перед ним на колени, стиснутый его бёдрами. Фрэнсис всматривался в него с нескрываемым трепетом. Джеймс уткнулся лицом в его обтянутый брюками пах, прижавшись носом к скрытому под ними впечатляющему столбу. Фрэнсис издал стон, который в основном представлял собой жаркий выдох, и откинулся на спинку койки, опершись на локти. Джеймс аккуратно расстегнул брюки Фрэнсиса над его членом, и тот высвободился, гордый Титан, мягко изогнувшийся к его пупку. Он был толстым, как запястье Джеймса, тёмно-розовым, а головка уже показалась из-под складок крайней плоти. Его яйца были тяжёлыми и упругими, покрытыми тонкими серыми и золотистыми волосками. Рот Джеймса наполнился слюной. – Господи, Фрэнсис, – прошептал он, обдавая жарким дыханием член Фрэнсиса. Тот дёрнулся от такого внимания, и Фрэнсис поднял голову, встречаясь взглядом с Джеймсом. Улыбка Джеймса стала ещё шире при виде изгиба его брови. – Я знал, что ты прячешь между ног огромного зверя. Румянец на щеках Фрэнсиса стал ещё более насыщенным, что безмерно обрадовало Джеймса. Он приподнял и опустил одно плечо. – Обычно он не столь… выдающийся, – он сглотнул. – Ты его слишком сильно вдохновляешь. – Тогда я счастливчик, – широко улыбаясь произнёс Джеймс и подмигнул. – Мистер Крозье. Глаза Фрэнсиса широко открылись, и он сел. – Чтобы ничего подобного не было! Джеймс усмехнулся и сжал ствол обеими руками, оттягивая крайнюю плоть ещё дальше. Фрэнсис застонал и откинул голову назад, обнажив залитую румянцем шею. Джеймс собрал слюну и прижался губами к гладкой, скользкой головке. Она плотно скользнула по нёбу, растягивая его губы и широко раздвигая челюсть. Фрэнсис ахнул и дёрнул бёдрами. Джеймс застонал с полным ртом, закрыв глаза. Прошло уже несколько лет с тех пор, как он удовлетворял мужчину подобным образом, но опьяняющий ритм с лёгкостью к нему вернулся. Он сосал и двигался по напряжённой плоти Фрэнсиса, проводил нетерпеливым языком по щели. Он издавал хлюпающие звуки, стонал и принимал как можно глубже, пока и сам член, и пучок волос, из которых он поднимался, не стали влажными и неряшливыми от его энтузиазма, а на языке не почувствовалась соль выделений Фрэнсиса. Джеймс продолжал сосать, хотя его челюсть болела, а уголки рта были перерастянуты. Он желал боли, которая возникала из-за этого – желал помнить о том, как сильно Фрэнсис хотел его, и как эта боль его метила, изменяла, отзывалась в нём эхом. Он оставил одну руку на основании члена Фрэнсиса, а второй потянулся вниз, чтобы расстегнуть свои брюки и стянуть их с бёдер ниже зада. Его член радостно высвободился, но был проигнорирован. В Джеймсе неистовствовал более глубокий голод. Он вытянул руку назад, чтобы прижать два скользких от слюны пальца к заднему проходу. Тот пульсировал от прилива крови так же настойчиво, как и член, сокращаясь и требуя какого угодно насыщения. Джеймс застонал и втянул член Фрэнсиса глубже, расслабляя вокруг него заднюю стенку горла. Фрэнсис издал сдавленный крик и выровнялся. От напряжения из глаз Джеймса текли слёзы, но Фрэнсис нежно гладил пальцами его волосы и ласкал кожу головы, словно пытаясь его успокоить. – Господи, но ты просто дьявольское чудо, Джеймс, – хриплым голосом произнёс он. – Ты – нечто большее, чем простое смертное создание. Джеймс протолкнул внутрь себя кончик пальца и принял член Фрэнсиса так глубоко в горло, как только мог, продолжая стонать при этом. Фрэнсис выругался и вцепился в его волосы. Он сел ровнее и склонился над головой Джеймса, гладил его волосы, тёрся о них щекой и невнятно твердил о самых разных вещах, начиная красотой Джеймса и заканчивая совершенством его сосущего рта и тем, как он изо всех сил старался не мечтать обо всём этом денно и нощно. Со стоном Фрэнсис отстранил голову Джеймса и приподнял его лицо, чтобы снова впиться в его рот. Джеймс ахнул и сдался, палец выскользнул из его ануса. Он ухватился за бёдра Фрэнсиса, за его приспущенные брюки. – Я хочу тебя, Фрэнсис, – шептал он, тяжело дыша между поцелуями. – Я хочу тебя уже целую вечность, боже, помоги мне. Фрэнсис резко встал и отбросил Джеймса назад. У того не было времени на замешательство, поскольку Фрэнсис в мгновение ока очутился на коленях позади, прижимая его к краю койки. – Повернись, – попросил он. – Повернись для меня. – О боже. Джеймс спустил вниз брюки и облокотился на койку, широко расставив колени на полу. Его член тяжело качался перед ним. Он вытянулся и распростёрся, чтобы Фрэнсис мог внимательно его рассмотреть. Он чувствовал себя открытым и распутным, желая, чтобы Фрэнсис смотрел на эту самую глубокую и самую сокровенную его часть. Желая, чтобы Фрэнсис увидел его. Фрэнсис приподнял рубашку Джеймса и огладил его по спине, бокам и ягодицам. Он оттолкнул руки Джеймса, чтобы самому открыть его. Джеймс услышал, как он вздохнул, ощутил прикосновение его дыхания к своей наэлектризованной коже. Большие пальцы рук ласкали края его отверстия, пока Фрэнсис насыщался всем этим. Анус Джеймса сжался. – Видел ли я когда-нибудь такую прелесть? – произнёс Фрэнсис. Джеймс застонал, уткнувшись в койку, и подался назад. Он опустил руку вниз, чтобы облегчить участь своего изнывающего члена, но Фрэнсис склонился над ним и прижался грудью к его спине. Пока Джеймс не видел, он успел снять рубашку, и теперь всё, что он чувствовал, – это было тепло прикосновения кожи к коже. Фрэнсис слегка царапал зубами шею Джеймса, втягивал в рот кожу его шеи и плеч. Джеймс стонал и ёрзал, упираясь задом в бёдра Фрэнсиса, который гладил его долгими, успокаивающими движениями. Рот Фрэнсиса продвигался по спине Джеймса вниз, не прекращая его целовать. Джеймс выгибался и извивался от этого контакта. Его анус пульсировал, член истекал смазкой. – Фрэнсис, прошу тебя, – твердил он. Фрэнсис скользнул зубами по пояснице и выступам ягодиц. Джеймс всхлипнул. Он подумал о подзорной трубе, которую прижимал к глазам. О том первом взгляде на выступ огромного айсберга, уходящего вверх к облакам. О холоде, жалящем уши, и о жаре волнения, пробегающем вдоль позвоночника. И о Фрэнсисе, который твёрдо и уверенно стоял позади него. Фрэнсис уверенным движением облизал анальное отверстие Джеймса. Джеймс закричал, вжимаясь в матрас, чтобы приглушить этот крик. Он чуть не дёрнулся прямо в лицо Фрэнсису, но тот крепко удерживал его и рьяно взялся за дело. Он рычал и стонал, лаская и сося анус Джеймса, и при этом всё время сжимал руками его ягодицы. В глазах Джеймса помутилось, он видел пятна и звёзды, а его мир превратился в изобилие шокирующих ощущений. Джеймс представлял себе этот акт в самых тайных и постыдных фантазиях своего разума. Такой грязный… Такой развратный. Кто мог бы унизить себя таким образом перед Джеймсом Фицджеймсом? Он никогда не смел просить об этом, даже когда платил. Но он думал об этом. Он думал о этом почти с самых первых порывов своей чувственной жизни, с момента первоначального открытия того, что его зад был порталом к экстазу. Как же он жаждал, чтобы ловкий язык утолил его самые низменные желания. За свою бурную жизнь он принял в себя восхитительный перечень предметов, пальцев и членов, но ни один их них не подготовил его к тому, как каждое прикосновение языка Фрэнсиса будет возносить его к новым высотам наслаждения. С нежностью он осознал, что этот акт, которого он так стыдился желать, вовсе не казался ему отвратительным. Руки Фрэнсиса двигались с благоговением, его рот – с увлечённостью, а издаваемые им звуки были чистой эйфорией. Под действиями Фрэнсиса Джеймс чувствовал себя желанным. Он чувствовал себя любимым. Если ранее он верил, что такой извращённый человек, как он, был обречён оставаться без счастливых мгновений любви, то теперь эти заблуждения разбились, как стекло. Он едва не рыдал от радости. Его анус был налитым и скользким, и он жаждал большего. – Ты нужен мне, Фрэнсис, – стонал он. – Фрэнсис. Фрэнсис. – Что тебе нужно, Джеймс? – спросил тот. – Твой член, – ответил Джеймс, его дыхание сбивалось. Его отверстие пульсировало и сжималось от болезненной пустоты. – Прошу тебя, твой член во мне, Фрэнсис, он мне нужен. Фрэнсис застонал ему в зад и поднялся на колени. Джеймс чувствовал себя покинутым, но Фрэнсис ласкал изгибы его ягодиц, как нечто драгоценное. Джеймс поёрзал и раздвинул колени ещё шире, призывно приподнимая бёдра. Фрэнсис провёл большим пальцем по его межъягодичной впадине и ласково погладил анус. Джеймс заскулил, вжимаясь в кровать. – Прошу тебя, Фрэнсис, – повторял он. – Не так, – сказал Фрэнсис и прочистил горло. – В койке с тобой. Я буду смотреть тебе в лицо, когда мы соединимся. Грудь Джеймса сжалась. Ещё один первый раз за этот вечер – раньше никто из тех, кто брал его, не смотрел ни на что, кроме его затылка или, что ещё более вероятно, стены или пола рядом с ним. Он поспешил подчиниться и избавился от рубашки. Фрэнсис поднялся на ноги перед ним – широкие плечи и грудь, мощные бёдра, плотный, но сильный торс. Его руки и ноги были обрисованы мышцами. Даже его стопы выглядели грубыми. Но лучше всего были его глаза, которые горели, глядя на Джеймса во всей его обнажённой плоти. Фрэнсис знал о нём то, о чём у него никогда не хватало смелости никому рассказать – и он всё равно принимал его таким. Джеймс задрожал и откинулся на спину. Он протянул руку и затащил Фрэнсиса в койку поверх своего тела. Джеймс раздвинул бёдра, чтобы Фрэнсис устроился между ними, как в колыбели. Фрэнсис лёг на него, с осторожностью избегая его заживающих ран, и обхватил лицо Джеймса своими ладонями. От него пахло Джеймсом – потом, мускусом и возбуждением. Это воспламенило его. – Могу я поцеловать тебя? – спросил Фрэнсис с полузакрытыми глазами. – Прошу тебя, пожалуйста, поцелуй меня, – попросил Джеймс, и Фрэнсис сделал это. Он целовал его долго и горячо, как будто целовать его было огромной привилегией, с осуществлением которой не следовало торопиться. Он целовал Джеймса так, как будто дорожил им превыше всего. Джеймсу хотелось поместить это чувство в сосуд и пить из него вечно. Фрэнсис поднял и переложил ноги Джеймса так, чтобы его колени располагались вертикально, опираясь на плечи Фрэнсиса. Он чуть отстранился и посмотрел вниз, на Джеймса, скользя взглядом по его телу. Фрэнсис положил руку на член Джеймса и тот выгнулся, стремясь к контакту. Фрэнсис слегка сжал его, но, когда Джеймс застонал, убрал руку. Он проскользнул руками под ягодицы Джеймса и приподнял его бёдра вверх, чтобы слабый свет лампы попадал на отверстие. Фрэнсис наклонился, чтобы снова поцеловать его, и глаза Джеймса закатились от удовольствия. Вскоре два скользких пальца заменили язык и вжались в стенки его ануса. Мышцы Джеймса сжались от проникновения. Джеймсу хотелось любоваться Фрэнсисом – тем, как его лоб сосредоточенно хмурился, как румянец растекался от лица к шее и груди подобно акварели – но он был беспомощен, и мог лишь откинуть голову назад и позволить глазам закрыться, в то время как Фрэнсис растягивал его. Ещё один палец легко проскользнул внутрь, но Фрэнсис был терпелив. Он продолжал растягивать Джеймса, пока в того не прошёл четвёртый палец, достаточно туго, при этом Джеймс ахнул и взбрыкнул бёдрами. Фрэнсис замер. – Тихо, Джеймс, – сказал он. – Ты такой красивый. У тебя так хорошо получается. – Фрэнсис, я готов. – Ещё немного, Джеймс. Фрэнсис осторожно согнул пальцы и прижал их к расположенной внутри железе наслаждения. Джеймс стонал и извивался, а его крик отражался эхом от переборок. Позабавленный этим Фрэнсис улыбнулся, но попытался его успокоить. – Тебя услышат, – сказал он. Джеймс, всё ещё испытывавший испепеляющее удовольствие, закусил зубами губы и постарался не стонать. Фрэнсис пошевелил пальцами внутри Джеймса и повернул запястье так, что его узловатые костяшки растянули того ещё сильнее. Джеймс едва не зарыдал от этого блаженства. Он поднял колени и держал их разведёнными в твёрдой хватке рук. – Фрэнсис, прошу тебя. Глаза Фрэнсиса метнулись, чтобы встретить его взгляд, а затем он осторожно вытащил руку. Джеймс подавил крик от этого ощущения, но Фрэнсис уютно прижался к нему и приподнял ягодицы Джеймса себе на колени. Он смазал свой член маслом для ламп и приставил его крупную головку к анусу Джеймса. Он удерживал взгляд Джеймса, и тому казалось, что они видят друг друга в непостижимом пространстве, где всё обнажено: их история, их боль, их страх, их разочарование, их ошибки, их отчаянное одиночество. Всё обнажилось и было прощено. Член Фрэнсиса вошёл в Джеймса, и это зрелище было вычеркнуто из его зрительного восприятия, ибо в этот момент он кончил обильными струями на своё лицо, грудь и живот. Его анальное отверстие сжималось вокруг члена Фрэнсиса, и он закричал, содрогаясь всем телом. – Чёрт, Фрэнсис, – выдохнул он. – О, боже. – Он был подавлен, готов превратиться в ничто. Он слишком долго ждал. Два десятилетия, три года, полчаса – как ни крути, это было слишком долго. Но Фрэнсис лишь склонился к нему и нежно слизал сперму с его щеки, с его губ. Страстно поцеловал его. Погрузил свой член глубже в тело Джеймса – массивное, ликующее растяжение, подобного которому Джеймс никогда ранее не ощущал. Он подтянул свои колени выше и выгнулся, чтобы принять Фрэнсиса глубже. Фрэнсис целовал его шею, плечи. Он хватал его за волосы и ставил засосы на нежную плоть под ушами, после чего поднял голову, чтобы вновь заглянуть в глаза Джеймса. Фрэнсис вытащил член почти полностью, а затем снова вошёл внутрь. Анус Джеймса вокруг него сжался и запульсировал, а сам Джеймс издал стон. Его глаза закрылись, но Фрэнсис нежно потянул его за волосы, и он в оцепенении моргнул. – Смотри на меня, – сказал Фрэнсис. Его голос стал низким и хриплым. – Смотри на меня, Джеймс. И Джеймс смотрел. Фрэнсис поднялся и подтянул Джеймса за ноги, чтобы перекинуть его колени через свои плечи. Он нагнулся ниже, чтобы сплести свои руки с его руками. От соприкосновения их ладоней по спине Джеймса пробежала дрожь. Фрэнсис начал трахать его, сначала медленно, а затем со всё возрастающей настойчивостью. Ничего подобного раньше с ним не происходило, ничего похожего на растяжение членом Фрэнсиса самой глубокой части тела Джеймса, ничего похожего на то, как его вжимали в кровать и трахали, обнажённого и податливого, настолько заполненного любовью и этим членом, что ему казалось, он может задохнуться. Он был переполнен Фрэнсисом и жаждал большего. Джеймс не отводил взгляд. Исчез измученный второй помощник капитана, который вытащил его из укрытия много лет назад. Исчез лихой молодой человек, которого Джеймс впервые полюбил, со всеми его опрометчивыми амбициями, подобными розовым миражам. Исчез раб выпивки, озлобленный и инертный, обвиняющий весь мир в своих бедах. Здесь был Фрэнсис Крозье, капитан, духовный лидер, предводитель. Утомлённый, пылкий и сострадательный. Лишившийся своих иллюзий и ставший после этого сильнее. Здесь был Фрэнсис Крозье, который спас сто три человека от неминуемой смерти на ледяном краю света, ставя их интересы превыше своих. Здесь был Фрэнсис Крозье, который показал Джеймсу, что такое настоящее мужество. Который полюбил Джеймса в новом понимании самого себя. Здесь был Фрэнсис Крозье, возлюбленный Джеймса Фицджеймса. Фрэнсис тяжело дышал, пытаясь приглушить стоны, которые не мог подавить. Джеймс сжимал его руки, его член. Фрэнсис содрогнулся и склонился ниже, чтобы снова его поцеловать. Он толкался бёдрами в отчаянном ритме, который терял свою размеренность. Из-за смещения его член безжалостно сокрушался о железу внутри Джеймса, а член Джеймса был зажат между их животами. Испытываемое Джеймсом наслаждение нарастало и трепетало, и он без предупреждения кончал вновь и вновь, словно вспышками фейерверков торжествующих мгновений чудес. – Джеймс, Джеймс, Джеймс, – неустанно твердил Фрэнсис, когда Джеймс пришёл в себя. Ошеломлённый, он заставил себя открыть глаза и встретить взгляд Фрэнсиса. Рот Фрэнсиса благоговейно приоткрылся, а затем он резко вдохнул. Его бёдра дёрнулись и приподнялись, а затем замерли. Он вскрикнул, и Джеймс смог почувствовать пульсацию его члена, когда тот изливался внутри него. Джеймс его обнял, позволив своим ногам скользнуть вниз и вытянуться. С финальным выдохом Фрэнсис упал на него сверху. Джеймс провёл руками вверх и вниз по его влажной от пота спине. Он целовал его щёки, ухо и шею. Он закрыл глаза и почувствовал его рядом с собой. Внутри себя и вокруг себя. Настоящего и живого. Член Фрэнсиса выскользнул из ануса Джеймса. Фрэнсис хмыкнул, а Джеймс застонал, сжимаясь вокруг внезапно образовавшейся пустоты. Фрэнсис заглянул ему в глаза, но отодвинулся. Он перегнулся через бортик койки и поднял с пола свою рубашку, после чего устроился у Джеймса между ног и прижал ткань к его заду, из которого вытекало семя Фрэнсиса. Джеймс слабо рассмеялся. Бровь Фрэнсиса приподнялась в ответ. – Теперь я могу всем рассказать, что капитан Крозье вытирал мне зад, – сказал Джеймс. Фрэнсис фыркнул. – Своей собственной рубашкой, не больше, не меньше. Её давно следовало постирать, в любом случае, – с его губ сорвался смешок, затем – ещё один и ещё один, пока они оба не принялись хохотать, лёжа на койке, которая, безусловно, была вполне вместительной для двоих, если те были не против потесниться. – Скажи мне, что теперь ты забудешь об этом чёртовом гамаке, – сказал Джеймс. – О, ну я даже не знаю, в целом мне нравится то, как он эксклюзивно искривляет мой позвоночник. Джеймс обвил ногами торс Фрэнсиса и притянул его к себе. Со смехом Фрэнсис упал на бок, закинув руку на испачканный живот Джеймса. Он поцеловал Джеймса в плечо и уткнулся носом во влажные волосы в его подмышке. Он сделал глубокий вдох. Джеймс вздрогнул и почти рассмеялся снова, чувствуя головокружение от счастья. Он повернулся к Фрэнсису, а тот вытянулся на спине, призывно вытянув руку поперёк койки. Сердце Джеймса трепетало, как испуганная птица в клетке из его рёбер, и он забросил руку на тело Фрэнсиса и прижал голову к его груди. Фрэнсис нащупал и натянул поверх них медвежью шкуру. Спокойствие снизошло на них. Слышался лишь скрип корабельных балок, нежная качка моря. – Я хотел этого, – произнёс Джеймс в сонную темноту. Фрэнсис лениво ласкал пальцами волосы Джеймса. – Мм. Я тоже. – Нет, я имею в виду – именно этого. Когда я был юнгой. Я хотел забраться к тебе в койку и прижаться к твоей груди, где было, разумеется, тепло и безопасно. Я был уверен, что добрые объятия защитят меня от всех трудностей и опасностей экспедиции, – он выдохнул печальный смешок. – И жизни, – сказал он. – Господи, Джеймс, – ответил Фрэнсис. – Всё это время. Я до сих пор не могу этого постичь. Джеймс погрузился в молчание. Фонарь в углу каюты потихоньку затухал, пока не погас из-за нехватки топлива. Джеймс прижался к Фрэнсису сильнее, прижался к нему всей возможной поверхностью своей кожи. Вдыхал его. От того пахло солью, затраченными усилиями, мужским мускусным ароматом. Тёплый запах Фрэнсиса, воспламенявший воспоминания Джеймса. Исчезла застоявшаяся вонь виски, кисловатые нотки горечи. Исчез запах неотмытой грязи, преследовавший их всех в последние дни арктического изгнания. Дыхание Фрэнсиса выровнялось, он перестал теребить пальцами волосы Джеймса и вместо этого положил ему руку на голову. – Что случится, когда мы вернёмся в Англию? – спросил Джеймс. – Военный трибунал, – ответил Фрэнсис. – Меня, без сомнений, понизят. Твою грудь украсят очередной медалью. – Я не приму награды, которую не получишь ты, Фрэнсис, – сказал Джеймс. – И я вовсе не это имел в виду. – А. – Итак. – Ты говоришь, что больше не выйдешь в море, – сказал Фрэнсис. – Нет, – сказал Джеймс. – Боюсь, мне придётся найти себе новое призвание. – Тогда и мне тоже, – ответил Фрэнсис. Джеймс поднял голову. Кожа Фрэнсиса в темноте казалась синеватой, а его глаза сверкали словно отражённый лунный свет, глядя на Джеймса. – Правда? – Я не думаю, что вынесу ещё одну разлуку с тобой, Джеймс. Джеймс целовал его, целовал, целовал. – Возьми меня в Ирландию, – сказал он, отстраняясь. – Я всегда хотел её увидеть. Фрэнсис улыбнулся. Он протянул руку и провёл пальцем по контуру подбородка Джеймса. – Боюсь, ты будешь так же разочарован, как и любой другой достойный англичанин. – Хорошо, что здесь нет никаких достойных англичан. Большой палец Фрэнсиса поглаживал нижнюю губу Джеймса. – Спасибо господу за это, – сказал он. – Возможно… Возможно, мы могли бы начать сначала где-нибудь в другом месте. В Португалии. В Испании. Где-нибудь, где тепло и далеко от вездесущего ока английского высшего общества. – Куда ты пойдёшь, туда и я пойду, – ответил Фрэнсис. – И где ты жить будешь, там и я буду жить**. У Джеймса сжалось горло. – Пусть господь покарает меня, и покарает сурово, если что-нибудь кроме смерти разлучит меня с тобой***, – закончил за него Джеймс. – Я всегда был неравнодушен к Руфи, – заметил Фрэнсис. – У нас всё будет в порядке, Фрэнсис? – Да, – Фрэнсис откинул волосы с лица Джеймса и притянул его к груди. – Более чем в порядке. Мы будем счастливы, Джеймс. Джеймс прислушивался к сердцебиению Фрэнсиса. Оно звучало медленно и ровно, а его дыхание было спокойным, соответствующим ему. Мысли Джеймса блуждали. Фрэнсис, впустивший его в свою каюту, крошечную, как спичечный коробок, с гамаком и совместными трапезами. Фрэнсис, обеспечивший его безопасную доставку к дяде Роберту по их возвращении в Англию. Фрэнсис, с открытым лицом и яркими глазами, встретившийся ему снова десять лет спустя, прежде чем всё пошло наперекосяк. – Ты думал обо мне, когда был в Антарктике? – спросил Джеймс, а Фрэнсис вздрогнул. – Что? – Ты уже спал? – Джеймс. – Я думал о тебе всё время, когда ты был там. Я так злился на тебя за то, что ты отправился туда без меня. У вас и правда был пингвин на корабле? Ты на самом деле танцевал кадриль с сэром Джеймсом? Фрэнсис вздохнул и погладил его по спине. – Ложись спать, Джейми, – сказал он. Джеймс закрыл глаза, вопреки вспыхнувшему в нём ликованию. Он представлял себе что-то новое: они с Фрэнсисом бродят по красочному рынку, рука в руке, а вокруг – тепло и музыкой звучит португальский язык. Они выбирают фрукты и сыр. Они собираются пойти домой и испечь свежий хлеб, приступить к варке варенья. Они будут любоваться закатом над голубым морем в обрамлении потрясающих воображение скал. Они будут сидеть рядышком и тянуться друг к другу. Они позабудут о том, что такое холод. КОНЕЦ * Джон Донн, Сатира III, перевод Г.М. Кружкова. **-*** Книга Руфи, глава 1, стихи 16-17.