Что делает лёд (What Ice Does)

1846, экспедиция Франклина Это было забавно – в столь поздний срок, после всего, что он видел, и после всех разочарований, которые он пережил в бескрайнем смятении своей жизни, Фрэнсис подумал, что у него не осталось надежды на то, чтобы вырваться отсюда. Он мог бы посчитать это ощущение настолько знакомым, что оно было бы поблекшим, утомительным и не привлекающим его внимания. Но вот он здесь, с замирающим сердцем, пусть даже внутри поднимается желчь. – Пойти ва-банк, – сказал он, и Блэнки стоял рядом с ним. – Присоединиться к нам на «Терроре», – сказал он. – Проплыть на запад, вокруг острова Кинг-Уильям, – сказал он. – Выжить. А сэр Джон, разумеется, не услышал бы ничего подобного. Его драгоценный, искалеченный корабль – его чёртова гордость – были ему дороже, чем жизни его людей. То, что его собственная судьба была связана с их судьбой, казалось, даже не приходило ему в голову. Надежда, эта цепкая крошка, которая стучала в пульсе Фрэнсиса, и какой бы разбитой, по его мнению, они ни была, вновь затрепетала, когда Джеймс с едва ли скрытой дрожью подбросил своё мнение в общий костёр. – На самом деле, сэр Джон, – сказал он, – я задаю себе вопрос, возможно ли, что Фрэнсис прав на этот раз. Одномоментно Фрэнсис и Блэнки переключили своё внимание на Джеймса, который не сводил глаз с сэра Джона, повторяя сказанное Фрэнсисом. Фрэнсис отважно удерживал свою челюсть, чтобы она не отпала от удивления. Ранее Джеймс держался по-пижонски, ухмыляясь на всё худшее, что происходило в экспедиции – многословный, надутый, попеременно то угрюмый, то напыщенный, совершенно нелепо носящийся со своими волосами и всегда стремящийся покинуть общество Фрэнсиса, едва лишь только появлялась возможность для них остаться наедине. Сэр Джон колебался в поисках ответа, который бы не выглядел так, как будто он отталкивает своего протеже, хотя конечный результат оказался таким же. – Я полностью уверен, что бог и зима придут к нам на помощь, Джеймс, – сказал он, и с этими словами большинство присутствующих были отпущены. Фрэнсис устало провёл рукой по лицу и посмотрел на Блэнки. Лёгкое движение его бровей подсказало Фрэнсису, что их мысли совпадают: возможно ли, что в лице Джеймса у них появился союзник? Нежелательный, конечно, но, возможно, единственный человек на двух кораблях, способный обратить лесть в действие. Джеймс мог бы использовать свои медовые речи, чтобы привести сэра Джона к их образу мышления. – Ты знаешь этого парня, верно? – спросил Блэнки, когда они вновь устроились в большой каюте на «Терроре». – В смысле, должным образом. Тебе стоит переговорить с ним и придумать способ убедить сэра Джона. И побыстрее. – Я знал мальчика, которого давно уже нет, Томас, – ответил Фрэнсис. – Это ничего не значило, а кроме того, это бесполезно. Джеймс будет делать то, что он захочет делать, и на самом деле, чем дальше я от этого, тем больше вероятность того, что он это совершит. – Я никогда не понимал природы вашей ссоры. – Я бы посчитал это очевидным, – сказал Фрэнсис. – Фрэнк, старый ты хрен, это не так. Фрэнсис фыркнул и сделал глоток из своего стакана с виски. – Я ирландец низкого происхождения, без богатства и доброго имени, обречённый быть занозой в боку Адмиралтейства, – сказал он. – А Джеймс… – он взмахнул рукой над головой, изображая тщательно причёсанную корону локонов, – … воспитанный и обладающий хорошими связями, с правильным акцентом и подходящей семьёй. Он богатенький мальчик, влюбившийся в море. Я поражён, что мы тогда вообще поладили. Спиши это на юношескую наивность – с обеих сторон. Блэнки хмыкнул – в подтверждение или с пониманием, – Фрэнсис не смог разобрать. Теперь, когда Фрэнсис обдумывал это, возможно, это стало его наказанием. Он вздохнул. – Говори, что думаешь, Томас. Я знаю, у тебя зудит. – Если бы это ничего не значило – а лишь разницу в личностях и простое разобщение – мне кажется, вы бы не были так чертовски сердиты друг на друга. Фрэнсис хмыкнул, чувствуя возмущение. Он хотел нырнуть в этот стакан виски и обдумать все свои чёрные и бурлящие мысли, не будучи вынужденным относится ко всему этому рассудительно. – Разве ты не находишь его самым невыносимым человеком, которого ты когда-либо встречал? – проворчал Фрэнсис. – Я не могу быть единственным, кто так думает. Блэнки фыркнул и хлопнул Фрэнсиса по спине. – Да ладно, мужик, – сказал он. – Я встречал сэра Джона Росса и Франклина. Непрошенный смех вырвался из горла Фрэнсиса. Он рассмеялся ещё громче, и звук эхом отразился от скрипящих балок большой каюты. Блэнки хихикал в своей тихой, шипящей манере, искоса на него поглядывая. Веселье Фрэнсиса увяло, и он спрятал лицо в очередном глотке своей выпивки. Как вышло, что уже так поздно? Фрэнсис чувствовал себя старым. Его интрижка с Блэнки – упоминания о которой были редкими и невнятными, и теперь всегда лишь шуточными – имела место десятилетия тому назад, и когда он проанализировал себя, то был поражён, обнаружив, что Блэнки и София – единственные постоянные любовники, которые у него были в течение всей его долгой жизни. С Блэнки бывало забавно, а с Софией то, что должно было приносить радость, превратилось в клубок шипов, который опутывал его сердце и лёгкие с каждым последующим разговором, пока он не улетел от неё на попутном ветру нелепой затеи. Однажды он воображал себя влюблённым в Джеймса Кларка Росса, и в течение многих лет считал, что любит Софию, но, возможно, его характер был столь же уродливым, как тела мертворождённых телят, – неподходящим для биения сердца и счастливой любви. Возможно, из-за того, что его невозможно было любить, и его собственная способность к любви была повреждена и не подлежала восстановлению. Он мог бы умереть в огромной замороженной пасти равнодушной Земли – такая же никем не любимая потеря, как и сам лёд. Кто будет по нему скучать? Чем была жизнь без любви? Острый палец Блэнки ткнул его в руку. – Не уходи на глубину, старина, – сказал он. – Имей в виду, я сижу прямо здесь. Фрэнсис очнулся, встряхнул головой и сел ровнее. Он в виде предложения протянул Блэнки хрустальный графин. – Хочешь ещё глоток, Томас? Блэнки приподнял свой стакан, в котором ещё плескалось на два пальца виски. – У меня есть, Фрэнк. – Мм, – Фрэнсис налил себе ещё на пару пальцев. – В любом случае, – сказал он после изрядного глотка, – как ты думаешь, во что играет Джеймс? Он искренен? Или это какого-то рода шутка? Блэнки откинулся на спинку кресла и искоса взглянул на него. – Я думаю, он играет в то, чтобы выбраться из этой передряги живым, так же, как ты или я. Фрэнсис фыркнул и откинул волосы со лба назад. – Он бы скорее бросился в океан с головой, чем встал бы на сторону таких, как я, Томас, – сказал он. – Нет, он играет во что-то своё. – Тут нет никаких схем внутри схем, Фрэнк, – возразил Блэнки. – Разве не ты говорил о том, что он был с тобой, когда вам пришлось покинуть «Фурию»? Он выглядел, как человек, который снова видит, как её призрак предстал перед божьим судом. – Он был ребёнком, – сказал Фрэнсис. – Он был моряком, только начинающим, – сказал Блэнки. – Каким и ты был когда-то, и я. Интересно, что запомнилось тебе из тех давних дней? – Вероятно, он просто переживал, что ему не хватит аудитории для той истории, которой его воображение пожелает поразить в очередной раз. – Господь всемогущий, Фрэнсис. – Ты слышал о гепарде? – спросил Фрэнсис. – Ты слышал о прогулке через пустыню для того, чтобы доставить почту? – Ага, и мне совершенно не нужно снова услышать это от тебя, – сказал Блэнки. – Что бы сделало тебя счастливым, Фрэнк? Назови прямо сейчас одну вещь, которая сделала бы тебя счастливым. Фрэнсис усмехнулся. – Кроме того, чтобы вернуться в прошлое и вырваться из пожара своей собственной жизни, чтобы мягко погрузиться в прохладные глубины жизни другой? – Серьёзно, Фрэнк. – Масса вещей привела бы меня в чертовское исступление, Томас, – сказал он, а затем поднял палец. – Чтобы Джеймс Фицджеймс хоть разок поведал историю о том, какое он дерьмо. – Он поднял ещё один палец. – Чтобы температура упала до райских сорока двух градусов. – Он поднял третий палец и повысил голос. – Чтобы сэр Джон перешёл на эту старую лодку со всем своим отрядом и приказал мне прекратить эту спешку на запад! – Я не мог бы быть более согласен, – раздался голос Джеймса за спиной Фрэнсиса. Тот вздрогнул и резко обернулся. Глаза сидящего рядом Блэнки широко раскрылись, но он стойко сохранял свою позицию. Он всегда был более невозмутимым из них двоих. Джеймс вошёл в большую каюту и закрыл дверь. Он откинул фалды мундира назад и сел рядом с Фрэнсисом, задрав нос. Со своей стороны, Фрэнсис сделал всё возможное, чтобы не принять хмурый вид, который грозил превратить его лицо в сморщенную кожуру какого-то пупырчатого плода. – Сэр Джон довольно… закоснел, отстаивая свою позицию, – произнёс Джеймс, рассматривая всё вокруг себя, как будто принадлежал именно тому месту, где он был. – У меня возникла мысль проконсультироваться с вами по поводу дальнейших шагов. – Дальнейших шагов? – спросил Фрэнсис. Коварная улыбка скользнула по его губам без его собственного на то желания. – А что, Джеймс, ты предлагаешь устроить мятеж? Уголки рта Джеймса приподнялись вверх, хотя его глаза прищурились. – Вряд ли, Фрэнсис, – сказал он. – Хотя вид моего унижения, несомненно, улучшил бы твоё настроение. Фрэнсис понюхал свой хрустальный графин. – Жаль, – сказал он, – на какое-то мгновение ты стал намного более интересным. – Верно, – сказал Блэнки, поднимаясь на ноги. – Я ухожу. Постучи в мою дверь, если мы в конце концов устроим мятеж. Таким образом, Фрэнсис остался наедине с Джеймсом. Его рот скривился, и он ссутулился в кресле. Джеймс обвил колено руками и рассматривал Фрэнсиса с любопытным выражением лица, которое Фрэнсис не позаботился расшифровать. – Он не захотел меня выслушать, когда я снова умолял его после совещания, – сказал Джеймс после нескольких долгих минут, проведённых в тишине. – Возможно, тебе покажется забавным узнать, что я совершенно унизил себя, – его рот изогнулся в слабой имитации улыбки. Он выглядел старше, чем должен был. Фрэнсису часто казалось, что, обернувшись, он обнаружит знакомого ему мальчика, смотрящего на него снизу-вверх глазами, в которых сияют все чудеса первого путешествия. Фрэнсис потёр лицо. Гнев сразу же испарился из него и сменился усталостью, которая расслабила напряжённое выражение его лица. – Я уверен, что ты сохранил своё достоинство, – сказал он. – Тебе это всегда удаётся. – Фрэнсис… Фрэнсис заставил себя поднять взгляд и встретиться глазами с Джеймсом. Он не увидел там ни уловки, ни притворства. Лишь страх и надежду. Просто Джеймс, смотрящий на Фрэнсиса так, как будто тот мог всё исправить одним взмахом руки. Сердце Фрэнсиса замерло и запуталось в понимании настоящего и прошлого. – Фрэнсис, что мы будем делать? – Молиться богу, что сэр Джон прав, а наши ледовые лоцманы ошибаются. Он сделал глоток, чтобы избавиться от привкуса этих слов во рту. – Это… – Джеймс покачал головой. Он упёрся ногами в палубу и придвинул свой стул ближе к Фрэнсису. Он поставил локти на колени и наклонился вперёд, разведя руки. Его локоны раздражающе покачивались. – Должно же быть что-то, какие-то действия, которые могли бы быть предприняты. Лёд не лжёт. – Выпьешь, Джеймс? – Что? – Я могу попросить Джопсона принести Оллсопс, если виски тебе не по вкусу. – Фрэнсис, ты меня слушаешь? – Что ты хочешь, чтобы я сделал, Джеймс? – спросил Фрэнсис, а его рука слишком жёстко опустилась на стол. – Сэр Джон здесь главный. Откровенная глупость не является признаком безумия или умственной неполноценности. Доктор Стэнли высмеял бы нас из своих комнат. Всё остальное является мятежом, и мы оба это прекрасно понимаем. – Значит, ты ничего не будешь делать, – сказал Джеймс. – Ты будешь сидеть здесь, становясь всё более и более пьяным по мере того, как эта экспедиция тонет вместе с тобой. – Тебе бы сидеть в суде праведников, Джеймс, – ответил он, – играя в рассудительность и ругая меня за грехи адмиралтейского протокола. Но само твоё присутствие на этом корабле говорит мне обо всём, что мне нужно знать. Челюсть Джеймса дрогнула, когда он стиснул зубы. – Прошу, поведай мне свои мысли, Фрэнсис, – отрезал он. Фрэнсис наклонился ближе к нему, а уголок его рта скривился. – Ты как ребёнок с ободранным коленом, бегущий к матери за поцелуем, – сказал он, а затем сел ровнее и упрямо не отводил взгляд от лица Джеймса. – Те дни, когда я изображал твою няньку, миновали, и нет никакого плацебо для тех, кто застрял во льдах, – он поднял свой стакан в насмешливом тосте. – И нет никакого спасения от пребывания под командованием пустозвона. Ни для кого из нас. Джеймс выдерживал его взгляд во время этих слов, но после невыносимого мгновения молчания он вздохнул и отвернулся. Он встал и направился к двери, и Фрэнсис подумал, что это был конец беседы, но вместо этого Джеймс взял хрустальный бокал с сервировочного подноса Фрэнсиса и снова занял своё место рядом с ним. Фрэнсис одарил его полуулыбкой и налил выпить на добрых три пальца. – Ты остаёшься на ужин? – спросил Фрэнсис. Джеймс поднял на него взгляд. Он был сбитым с толку и всё ещё таким молодым. – Сэр Джон ужасно злится на меня, – сказал он. – Я дам знать Джопсону. К утру корабли застряли во льдах. Фрэнсис вообразил себе экипаж, состоящий из брошенных игрушечных солдатиков, убранных прочь в свои коробки на целый сезон. Он провёл одетой в перчатку рукой по бортику кормы «Террора» и взглянул на «Эребус», находящийся в полумиле от него. Джеймс взглянул в его сторону, прежде чем был отпущен сэром Джоном, а затем Фрэнсис и сэр Джон остались друг с другом. Друг с другом, и со свистом ветра, и со стонами своих кораблей. ***** В ту ночь Джеймс явился в большую каюту «Террора» в полном облачении и с бутылкой портвейна. – Детский сироп! – усмехнулся Фрэнсис. – Сделай мне одолжение, Фрэнсис. – Я сегодня не лучшая компания, Джеймс, – сказал Фрэнсис, и Джеймс засмеялся. – Ты никогда не был хорошей компанией, – сказал он. – Но вот я здесь. Фрэнсис нахмурился и вновь обратил внимание на свою карту. – Давай же, старина, – сказал Джеймс. – Только не говори мне, что ты проведёшь всю ночь в мрачных раздумьях над координатами. – Почему это ты такой чертовски радостный? – проворчал Фрэнсис, но всё равно принёс стаканы. Джеймс издал бессловесный возглас удовлетворения и хлопнул его по спине. – Давай поднимемся на палубу и полюбуемся на нашу погибель, – сказал он. Фрэнсис хмыкнул вопреки самому себе, а затем позвал Джопсона принести ему верхнюю одежду. На палубе они оперлись локтями о правый борт, выставив руки со стаканами за борт. Фрэнсис представил себе, как они падают и разбиваются о лёд, отражая тысячи преломлений лунного света. Всё, что он мог увидеть, было снегом и звёздами. Мучительная тоска поднялась в его горле, и он сам не знал – по чему именно. Бросив взгляд на Джеймса, он заметил его задумчивость и то, что его глаза были устремлены в столь далёкую точку, что Фрэнсис не был уверен, что она вообще находилась в Арктике. Что она вообще принадлежала данному моменту времени. – А Он сам-то как, проникся? – спросил он, когда половина его портвейна была выпита. – Мы должны вести себя так, как будто это радостное и неизбежное событие, – произнёс Джеймс. – Приключение всей жизни, – он фыркнул и покачал головой, затем наклонил свой стакан вперёд и нахмурился, как будто бы если внимательно на этот стакан смотреть, то он мог снова сам по себе наполниться. – Наблюдая за ним, можно поверить, что всё это его нисколечко не беспокоит. Они погрузились в молчание. Лёд и снег сверкали мягкими волнами, уходящими вдаль, где их поглощал горизонт. Айсберги выступали тут и там – как будто поддерживали лёд. Всё было белым, синим и лиловым. Мир и спокойствие. – Он прекрасен, не правда ли? – сказал Джеймс. – Вопреки всему. Фрэнсис так часто пытался прикоснуться к красоте. Стать достойным её присутствия. Он чувствовал себя столь далёким от этого – ничтожеством, которым можно было пренебречь. Он потёр глаза и заморгал от сильного мороза. Это всё выглядело ничем иным, как руинами. Перед собой он не видел красоты. Он повернулся и прислонился спиной к переборке, чтобы вместо этого взглянуть на Джеймса. Тот больше не являлся тем мальчиком, которым был когда-то. Это стало совершенно ясно, когда Фрэнсис встретил его снова, уже взрослым, примерно десять лет назад. Он был высоким и тонким, настолько сильным в линиях и углах своего тела, что казался скорее резким, чем красивым, но при этом обладал широкими плечами и глубоким голосом. Тогда это для Фрэнсиса стало шоком. Иногда это вызывало шок до сих пор. – Так вот, зачем ты пришёл сюда? – спросил Фрэнсис. – Чтобы увидеть это снова. Глаза Джеймса скользнули на него косым взглядом, но затем он вытянул шею и выровнялся, снова вглядываясь вдаль. – Когда я был тем юнцом, который качался в гамаке в твоей каюте, я думал, что мы найдём проход. Я искренне верил в это. Даже когда мы зимовали в Порт-Боуэне. Даже когда «Фурия» стала лишь частью ландшафта. Фрэнсис хмыкнул. Взгляд Джеймса вновь скользнул по нему лишь для того, чтобы быть отведённым. – Тогда ради славы, – сказал Фрэнсис. Губы Джеймса скривились в насмешливой улыбке. – Ради чего же ещё, Фрэнсис, – произнёс он и оперся локтями о переборку, и он был всего лишь человеком. Нет легенды, нет диковинной сказки, нет сияния публичной лести. Мучительная тоска Фрэнсиса вернулась, бессмысленная, как обломки корабля. ***** После этого визиты Джеймса на «Террор» стали частыми и регулярными. Иногда они поочерёдно отпускали уничижительные замечания насчёт друг друга, иногда сидели над своими чашками и обменивались анекдотами, над которыми можно было посмеяться, а порой, очень редко, в тишине предавались размышлениям, уставившись на лёд или на карты. Иногда они несли полную чушь. – Куда бы ты пошёл прямо сейчас, если бы мог пойти куда угодно? – спросил Джеймс, широко жестикулируя рукой с бокалом вина. – Просто чтобы оказаться там, просто чтобы увидеть это. Никаких испытаний в пути, никаких сражений или своенравных льдов. Куда бы отправился Фрэнсис Крозье просто ради того, чтобы побывать там? – Слишком уж причудливо, – сказал Фрэнсис, но позабавленный Джеймс лишь приподнял брови. Тот вздохнул и бросил взгляд в окно, где не было ничего, что могло бы привлечь его взор, и у него не было ничего, кроме воображения, чтобы мечты привели его в другое место. – Раньше я думал только о полюсах. Я желал нанести на карту все возможные магнитные поля. А теперь… Я не знаю, как у меня вообще могли быть такие мысли. – Да ладно, Фрэнсис, – сказал Джеймс. – Подобные мысли есть у всех. Фрэнсис наградил его серьёзно обеспокоенным взглядом. – А куда бы ты тогда отправился? – спросил он. – Поскольку тебе явно не терпится рассказать мне об этом. Джеймс вытянул ногу и подтолкнул Фрэнсиса в голень. Фрэнсис нахмурился и наступил ему на ногу, но Джеймс выдернул её и ухмыльнулся. – Думаю, куда-то, где тепло, – сказал он. – Ты только представь себе! – Он закрыл глаза и вздохнул. – Но куда? – спросил Фрэнсис. – Ты уже побывал в Китае, Индии, Африке, Средиземноморье, Южной Америке? – Побывал, – ответил Джеймс, махнув ладонью. – Джеймс. Ты умышленно вызываешь у меня досаду. Джеймс подарил ему кривую полуулыбку, которую Фрэнсис внутренне считал чем-то, предназначенным только ему одному. Она согревала его. А он так мучительно хотел согреться. – Ты первый, Фрэнсис. Фрэнсис отхлебнул виски и задумался. – Я никогда не бывал в Вест-Индии, – сказал он. – Какое-то насыщенное ароматами, солнечное место, где спелые фрукты можно сорвать прямо с дерева, где виноградные лозы, а море синее, как сапфир. – Бунгало на берегу. И… и милая женщина, которая любит тебя. Фрэнсис взглянул на Джеймса, который смотрел на него с зачарованным выражением лица. Фрэнсису казалось, что он вышел в море без шлюпки. – Теперь ты, – сказал он. – Сиам, – ответил Джеймс. – Я слышал, что о нём говорят, как о драгоценном камне. Древние реликвии. Дворцы. Еда. Люди. Слоны. – Разве ты не был в Индии? Это страна слонов. – Я практически не покидал верфь. Самое похоже на слона существо, к которому я приближался, было озорной обезьянкой, слоняющейся по пирсу и воровавшей у моряков еду. Фрэнсис засмеялся, а в глаза Джеймса прищурились в улыбке. Это место старило его. Оно старило их всех. В эти дни Фрэнсис с трудом мог заставить себя посмотреться в зеркало. – Ты нарисовал её? – За кого ты меня принимаешь? – Джеймс прижал руку к груди, приоткрыв рот в притворном негодовании. – Я не из тех, кто пренебрегает своими обязанностями, сэр. – Полагаю, тут нечего рисовать, – сказал Фрэнсис. – Хм. Корабли. Фейгина. – Играющего Нептуна, – сказал Фрэнсис. – Спящего Нептуна. Джеймс улыбнулся ему ещё одной тайной улыбкой. – Нептуна у ног своего хозяина, – произнёс он с мягким взглядом. Сердце Фрэнсиса быстро забилось без видимой причины. Он спрятал лицо за ещё одним глотком виски. – Возможно, – внезапно сказал он, совершенно без осознанного осмысления, – возможно, я вернусь в Ирландию. Увижу Дублин. Голуэй. Керри. Я бывал только в Банбридже и Белфасте. Однажды я ночевал в Лондондерри. – Домашний очаг – это… сложно. – Да, – сказал Фрэнсис. Он окинул взглядом каюту, как будто видел её впервые. – Ты говоришь по-португальски, Фрэнсис? – спросил Джеймс. Фрэнсис в замешательстве свёл брови к переносице. – Э? Боюсь, что нет. Время, проведённое мною в Португалии, было недолгим. – А. Джеймс взял графин Фрэнсиса и налил себе ещё одну порцию виски. – Думаю, я хотел бы снова увидеть Бразилию, – сказал он. – Великолепное место, от чьих красот, боюсь, я слишком рано отказался. Фрэнсис пробормотал что-то в подтверждение. Он поднял стакан и встретил взгляд Джеймса. – За огромный мир, – сказал он. Улыбка Джеймса стала меланхоличной, но он, тем не менее, чокнулся своим стаканом о стакан Фрэнсиса. – За созданные господом зелёные и ледяные земли. ***** Последний закат года наступал в конце ноября. Джеймс вбил себе в голову, что экипажам следует воспользоваться последними солнечными лучами для проведения футбольного матча на льду: «Террор» против «Эребуса». Сэр Джон поощрял это с отеческой снисходительностью, и когда люди начали его уговаривать, согласился стать рефери. Зазвучали радостные крики и заполнили огромную белую тишину между кораблями. Фрэнсис приготовился наблюдать за происходящим с кормы «Террора», Блэнки стоял рядом с ним. – Хочешь пари? – Мне случалось обжигаться на этих словах раньше, – сказал Фрэнсис, попыхивая трубкой. Блэнки расхохотался. – Это и в самом деле печальный день, – сказал он, – раз уж Фрэнсис Крозье опасается небольшого дружеского пари с своим товарищем. – Это снова приведёт к тому, что я окажусь в птичьем гнезде, не так ли, – сказал ему Фрэнсис, слегка улыбаясь. – Признай это, Фрэнк, – сказал Блэнки. – То было лучшее время всей твоей жизни. От подобного признания Фрэнсиса спас Джеймс, который подбежал к «Террору» в одном свитере, длинных брюках и ботинках. Его волосы развевались вокруг головы, их цвет был ярким. – Эй, там, Фрэнсис! – позвал он. – Мистер Блэнки! – Привет, капитан Фицджеймс, – произнёс Блэнки, повышая голос. – От одного взгляда на Вас у меня все части тела отваливаются! – Тогда присоединяйтесь к нам! – воскликнул Джеймс. – Разгоните кровь! – Я вижу Вас насквозь, капитан! – ответил Блэнки. – Пытаетесь увеличить шансы в свою пользу, играя против таких, как я! Я такого не допущу! Джеймс откинул голову назад и рассмеялся, прижав одну руку к животу. У Фрэнсиса пересохло в горле. Он нащупал свою флягу. – Как насчёт тебя, Фрэнсис? – спросил Джеймс. – Проигравший будет должен выставить победителю выпивку в лучшем клубе Лондона! – Я оставлю все волнения вам, молодые да резвые, – сказал Фрэнсис. – Не хотел бы унижать тебя на поле. – Ты такой гуманист, Фрэнсис, – сказал Джеймс, смеясь. – Ну давай же – всего один матч! – Я не могу позволить своему футбольному мастерству проявиться, Джеймс, это слишком много для одного человека! Блэнки захихикал рядом с ним. – Тогда давай поднимем ставки! – предложил Джеймс, откидывая непокорный локон со своего лица. – Проигравший оплачивает победителю недельное пребывание в «Кавендише»! – Ты задерживаешь матч, – сказал Фрэнсис. – Давай, иди. – Где твоя жизнерадостность, Фрэнсис? – Там, где когда-то Джеймс мог бы выдвинуть подобное обвинение в гневе, теперь он рассмеялся, отдал честь Блэнки и побежал к импровизированному полю – туда, где обе команды обсуждали свои стратегии, разбившись на отдельные группы. Сэр Джон ходил между ними с клочком пергамента и перьевой ручкой, которая уже наверняка замёрзла до бесполезного состояния. Команды заняли свои места, и сэр Джон подал сигнал о начале матча. Мужчины разбежались к тому, что по предположению Фрэнсиса было их стратегическими позициями – по правде говоря, если не считать периодического пинания мяча при условиях, не отличающихся от этих, он не особо беспокоился о том, как проходила игра. Блэнки продолжал тихо и насмешливо комментировать – о том, как игроки «Террора» собрали коллекцию левых ног, о гарцующих с фарсом игроках «Эребуса», о том, как сэр Джон пытается уходить от офсайдов. Фрэнсис улюлюкал каждый раз, когда Литтл – а это каждый раз был Литтл – едва не проскальзывал мимо защитников «Эребуса». Но он обнаружил, что его взгляд был обращён на Джеймса больше времени, чем на любого из игроков «Террора». Его волосы кружились вокруг него, как живая корона. Его дыхание всего на мгновение повисло облаком в воздухе, и он пробежал сквозь него, пока гнал мяч по ледяному полю. Даже издали Фрэнсис видел румянец на его щеках и простую радость на его лице. Фрэнсису казалось, что он может рассмотреть скромный изгиб тонких мышц через рукава его свитера. Его ноги были длинным и сильными, бёдра – стройными и подвижными, когда он изгибался и передвигался по полю без усилий, как танцор, легко перемещая мяч между ступнями. Джеймс сам по себе был словно артист балета. Его тело было создано для движения. Сердце Фрэнсиса заходилось болью при мысли о том, что Джеймс оказался в ловушке на этих умирающих, превращающихся в призраки кораблях. Блэнки локтем прислонился к боку Фрэнсиса. – Следи за собой, Фрэнк, – мягко сказал он. – Твоё сердце нежнее, чем ты сам думаешь. Сердце Фрэнсиса обрушилось куда-то в низ его живота. – Цыц, – сказал Фрэнсис. – Я знал его ещё мальчиком. – Теперь он стал мужчиной, и в этом нет сомнений, – возразил Блэнки. Джеймс забил гол – свой первый и второй у «Эребуса» – и команда приветствовала его. Он с торжествующим криком пронёсся по полю, вскинув руки вверх в знак победы, а волосы развивались позади него. Он был подобен ветру, наполняющему паруса в быстром и счастливом плавании. Фрэнсис покачал головой, сглатывая сухость в горле. – Это игра для молодых, – сказал он. – А я… – Он сделал глоток из своей фляги. Слова высохли во рту. – Что ты, Фрэнк? – спросил Блэнки. – Разве ты не человек, как и все мы? Фрэнсис снова отвернулся от него. В матче наступила пауза, и Джеймс растягивался, а Ле Висконт смеялся и хлопал его по спине, стоя рядом. – Кем бы я ни был, это не подходит, – произнёс Фрэнсис. – Это невозможно. Это сон, мечта, а этот разговор – растворяющаяся в воздухе осенняя паутина. Блэнки шумно вздохнул и прислонился к переборке. – Я надеюсь, что ты однажды позволишь себе быть счастливым, Фрэнк, – сказал он. – Уже давно пора. Джеймс улыбнулся Ле Висконту и хлопнул его по рукам. Они разошлись, и матч возобновился. Джеймс был воплощением грации, а Фрэнсис – грубым стариком, который не смел позволять надежде пульсировать в своём сердце. 1847, Паковый лёд Сначала была нога сэра Джона. Фрэнсис моргнул, не доверяя своим глазам, когда люди вокруг закричали и рассыпались во все стороны. Он проследовал по кровавому следу – самому яркому и красивому цветному пятну из всех, что он видел за многие годы – и нашёл Джеймса стоящим на коленях перед дырой во льду. Прерывающимся голосом тот повторял имя сэра Джона. Он умолял ответить. Он кричал. Сэр Джон погиб. Фрэнсис пошатнулся, но заставил себя устоять на ногах и держать ружьё наготове. Он осмотрел лёд, выискивая признаки медведя. Джеймс поднял на него широко раскрытые бесхитростные глаза, как будто умоляя: Спаси сэра Джона, Фрэнсис. Собери его снова вместе, Фрэнсис. Перепиши эту ужасающую историю, Фрэнсис. Дыхание Фрэнсиса стало частым и тяжёлым. Он указал на нескольких человек и отдал им приказы. Он наблюдал, как кто-то из людей – кто-то из экипажа «Эребуса» – поднял и нежно взял в руки ногу, как если бы это был мертворождённый младенец или драгоценность. Фрэнсис велел ему отнести её на «Эребус» в сопровождении нескольких морских пехотинцев, чтобы кровь не привлекала зверя. Мир казался нереальным. Замедленным и приглушённым. По ощущениям кровь в его венах была похожа на грязь. Белизна проглотила все звуки, все чувства. Было ли холодно? Он встряхнул свой разум. Он видел Джеймса, который без сил сидел перед окровавленной дырой, а его руки безвольно лежали ладонями на льду. Джеймс невидящим взглядом смотрел в бездну. Он казался бледным и обескровленным, как живот рыбы. Его ресницы покрылись инеем. Ещё немного, и Фрэнсис своими глазами мог бы увидеть, как его нос и уши замёрзнут и отвалятся. Фрэнсис оглянулся в поисках белого медведя и ничего не увидел. Он опустил ружьё и подошёл к Джеймсу. Слегка наклонился, чтобы похлопать его по плечу. – Пойдём, Джеймс, – мягко сказал он. – Ты замерзаешь. Казалось, Джеймс его не услышал. Фрэнсис подавил ругательство, которое угрожало сорваться с его языка. Он ещё раз осмотрел окрестности на предмет белого медведя, а затем опустился на колени на лёд. Он положил обе ладони на плечи Джеймса и сжал их. Он наклонил голову в попытке встретиться с Джеймсом взглядом. – Джеймс, нам нужно идти, – сказал он. – Мы больше ничего не можем сделать для бедного сэра Джона. – Мы должны его похоронить, – выдавил Джеймс сквозь стучащие зубы. – Мы не можем просто… оставить его там. Упоминание о ноге казалось грубым. – Будь уверен, Джеймс, сэр Джон получит всё должное внимание. Давай согреем тебя, а? Фрэнсис положил свои руки с двух сторон на голову Джеймса, чтобы вернуть его в реальный мир и согреть обнажённые кончики его ушей. Когда Джеймс рискнул поднять на него глаза, Фрэнсис выдавил улыбку. – Пойдём, Джеймс. Горячее питьё и тёплое одеяло, что скажешь? – Мы потеряли сэра Джона, – сказал он. Фрэнсис сжал губы, чтобы они не задрожали. Он кивнул и отстранился, чтобы встать, а затем протянул руку. Джеймс схватился за неё, и Фрэнсис поднял его с земли, положил ладонь ему на плечо. – Мы нужны нашим людям сейчас, Джеймс, – сказал Фрэнсис. – Они ждут, чтобы мы спасли их из всего этого. Ты со мной? Джеймс вытер своё лицо и кивнул. – Хорошо, – сказал Фрэнсис, похлопывая его по спине. – Теперь пойдём и обсудим, что нам делать дальше. Фрэнсис привёл его на «Террор», опасаясь, что большая каюта «Эребуса» будет слишком тяготить их обоих. Фрэнсис плотно закутал Джеймса во все одеяла, которые у него были, и попросил Джопсона заварить крепкий горячий чай. Джопсон, благослови его бог, принёс им достаточное количество чая для двоих. Фрэнсис щедро плеснул виски в их чашки. Джеймс согревал руки о тёплый фарфор, и состоял, казалось, лишь из бледного лица и дрожащих рук, высунутых из свёртка одеял. Фрэнсис не мог оторвать от него взгляд, как будто боясь, что тот вот-вот замёрзнет до смерти или исчезнет в пасти огромного белого медведя прямо у него на глазах. Он уткнулся в свою дымящуюся чашку. Внезапно Джеймс засмеялся. Его смех был неровным, словно перемешанным с плачем. – Теперь я твой заместитель, Фрэнсис, – сказал он. – Это всё, чего я всегда хотел, но это всё… – он взмахнул рукой перед своим лицом, – так извращено. Фрэнсис пододвинул свой стул ближе к нему и положил руку на укрытое одеялами плечо. – Я этого не чувствовал в то время, но я тоже был молод во времена нашей первой экспедиции. Джеймс взглянул на него полными слёз глазами. Потерявшийся ребёнок. – Молодые люди дают своему воображению слишком большой простор, – продолжал Фрэнсис. – Я так часто мечтал об этом, что казалось – я смогу пробудить это в реальности: ты и я в нашей экспедиции, капитан и коммандер. Наконец мы найдём этот проход. Мы будем делать исключительно правильный выбор каждый раз, избежим всех ловушек и не потерпим неудачи, – Фрэнсис издал пренебрежительный смешок над собой самим. – Это не то, как я всё задумывал. Слёзы капали с ресниц Джеймса. Он вытащил руку из кокона одеяла и положил ладонь поверх руки Фрэнсиса. Его пальцы скользнули между пальцами Фрэнсиса, и Фрэнсис их сжал. – Что нужно сделать, Фрэнсис? – прошептал он. Фрэнсис вздохнул. Он нащупал свободной рукой чашку и отпил. Обжигающий виски успокоил его нервы. – Мы обязаны выслать спасательную группу. Её может возглавить лейтенант Фэйрхольм. Джеймс покачивал головой. Он сомкнул свою хватку на ладони Фрэнсиса и подтянул того ближе. Фрэнсис с глухим стуком ударился о стол, спотыкаясь, несмотря на то, что сидел. – Джеймс… – Никаких спасательных групп, – сказал Джеймс. – В этом сэр Джон был прав. Восемьсот миль, Фрэнсис? Это смертный приговор. – Джеймс, у нас нет выбора! – Фрэнсис вырвался из хватки Джеймса. Джеймс резко качнулся вперёд, выглядя потерянным. Сердце Фрэнсиса замерло у него в горле. Он придвинул свой стул ещё ближе и обнял Джеймса за плечи. – Времени как раз достаточно, – сказал он. – Помощь прибудет к весне. Без этого мы погибнем. – И когда это… это существо поймает нашу спасательную группу? А мы ни о чём не узнаем, бесполезно ожидая помощи? Нет, Фрэнсис, я не могу этого допустить. Фрэнсис отстранился от него. Он снова наполнил свою чашку виски и осушил, прежде чем снова налить. – Мне не требуется твоё разрешение, чтобы отдавать приказы в этой экспедиции, Джеймс, – сказал он. Рот Джеймса беззвучно подёргивался. Он оперся локтями на стол и тупо уставился в свою чашку. – Достаточно быстро ты освоился в этом, не правда ли, – пробормотал он. Фрэнсис стиснул зубы. – Что бы ты хотел, чтобы я сделал, Джеймс? – требовательно спросил он. – Наши жизни, жизни всех этих людей зависят от выбора, который мы сделаем сейчас. А каждое мгновение, которое мы проводим в бездействии, – это мгновение, когда мы подвергаем их ещё большей опасности! Капюшон из одеял соскользнул с макушки Джеймса. Его волосы были растрёпаны. Фрэнсису хотелось пригладить их, несмотря на свой гнев, осознание которого раздражало его ещё сильнее. Он вновь осушил свою чашку с виски и поднялся на ноги. – Я собираюсь отдать этот приказ, – сказал он. Рука Джеймса метнулась, чтобы схватить его за запястье. – Не делай этого, Фрэнсис, – попросил Джеймс. Его голос звучал так устало, что Фрэнсис не мог не посмотреть на него. Он встретил взгляд покрасневших карих глаз, увидел яркие и неровные розовые пятна на бледном лице. – Джеймс, – с преувеличенным терпением произнёс он. – Я могу сделать это и без тебя, но было бы лучше, если бы ты был со мной. – Спасение уже в пути, – сказал Джеймс. – Это было недостойно – лезть через голову сэра Джона, но я, тем не менее, сделал это. Не отправляй ещё больше людей на верную смерть, Фрэнсис. Прошу тебя. Фрэнсис почувствовал, как его затылок начинает пылать. – О чём ты говоришь? Джеймс отпустил его руку и вернулся к своему чаю, тяжело моргая. – Я говорил с сэром Джоном Россом, – сказал он, не глядя на Фрэнсиса. – Он был высокомерен и полон ненависти, и я… Я умолял его. Умолял его не оставлять нас здесь. Он согласился. У Фрэнсиса перехватило дыхание, и он снова рухнул на своё место. – Боже, Джеймс. – Они должны быть уже в пути, – продолжал тот. – Нам нужно просто ждать и надеяться, что нам хватит запасов продовольствия. Фрэнсис уставился на него. Его поле зрения сужалось до тех пор, пока Джеймс не стал единственным, что он видел: розовая кожа и каштановые волосы, щёки с влажными дорожками от слёз, но глаза при свете лампы были сияющими и исполненными храбрости. Он был цветным пятном на всей белой пустыне Арктики; проблеском золота среди всего дерьма в жизни Фрэнсиса. Смех без предупреждения вырвался из его горла. Он издал радостный крик и схватил Джеймса ладонями по обе стороны лица, прежде чем наклониться и припечатать громким поцелуем его макушку. Он вновь издал беззвучный вопль, а Джеймс смотрел на него огромными глазами и с открытым ртом. – Джеймс, да ты грёбанный красавчик! – Фрэнсис рассмеялся и вскочил на ноги. Он подхватил Джеймса и крепко обнял, а одеяла при этом сползали на пол. – Ты спас нас, – сказал он. – Чёрт, ты спас нас, ты, трижды проклятый гений. Джеймс обмяк в его объятиях и обхватил руками тело Фрэнсиса. Если свитер Фрэнсиса был влажным, когда они в итоге отошли друг от друга, то кому какое дело? ***** Несколько дней спустя Фрэнсис повёл на смерть молодого Томаса Эванса, корабельного юнгу. – Когда я взбирался на гребень, я думал об этом, – сказал Фрэнсис. Виски плескалось в его стакане. – Я мог бы увидеть закономерность. Но я не мог поверить в то, что животное обладает… – Ты утверждаешь, что медведь умышленно вёл в неверном направлении? Недоверие в голосе Джеймса оставило царапины на гордости Фрэнсиса. – Я говорю о том, что приказал разделиться на пары, чтобы охватить как можно большую площадь. Я это сделал, – он ткнул себе в грудь, жестикулируя своим стаканом, к которому был прикован взгляд Джеймса. Он осушил содержимое одним глотком. – А затем я оставил его. Эванс был совершенно не похож на маленького Джейми – он был старше, выше, светлее, миловиднее – но Фрэнсис не мог избавиться от этого образа и от страха, что это был другой мальчик с другого корабля, которого он потерял там – тот, кто пролез в его жизнь, в его каюту, в его чувства. Разорванный медведем на окровавленные куски из-за того, что Фрэнсис был не в своём уме из-за него. Прошлое и настоящее сливались в разуме Фрэнсиса, словно бурные морские течения. Словно виски, которое он всё доливал в свой гранёный стакан. – Господи, Джеймс, это мог быть ты. Когда-то это был ты. Неужели всё это время мне везло? Неужели мне настолько невероятно везло, а я никогда об этом не знал? – виски плеснуло ему на пальцы. – Фрэнсис. – Я взял его с собой лишь потому, что он был напуган. Он выпил ещё половину стакана. – Господи, Фрэнсис, не мог бы ты не увлекаться этим? Фрэнсис фыркнул и налил ещё больше виски в свой стакан. – Разве никто не приносит свои привычки на «Террор»? – И что это должно означать? Лицо Джеймса было сердитым. Сведённые брови и выгнутый по дуге вниз рот, с одной стороны сильнее, чем с другой. Это было почти так же забавно, как и соблазнительно. – Пусть это тебя не тревожит, – сказал Фрэнсис. Между ними растянулось напряжённое мгновение, в течение которого Джеймс не отводил от него глаз, но с выражением, которое Фрэнсис не мог опознать. Его сердце бешено колотилось, и он едва ли не позволил себе открыть рот и закрыть глаза, но в эту секунду Джеймс ринулся к Фрэнсису и попытался выхватить его стакан. Фрэнсис вскрикнул, потрясённый этим, и, спотыкаясь, вскочил на ноги со стаканом в вытянутой руке, а виски выплеснулось большой золотистой дугой. Стул позади него опрокинулся, и грохот был таким же ошеломляющим, как и брызги виски на полу. – Будь ты проклят! – воскликнул он. Однако Фрэнсис допустил тактическую ошибку и оставил графин без присмотра. Триумфальное выражение светом озарило лицо Джеймса, когда тот схватил графин и быстро направился к двери. Фрэнсис заорал и бросился вокруг стола, ударившись бедром о край, но успел заблокировать дверь, оттолкнув Джеймса назад, создав преграду из своего тела. Джеймс держал графин подальше от Фрэнсиса, пытаясь протиснуться мимо него к закрытой двери. – Ты не имеешь права! – прорычал тот. – Я имею полное право настаивать на ясности разума человека, который возглавляет эту экспедицию! – Экспедиция! – Фрэнсис презрительно усмехнулся и пихнул Джеймса плечом к двери. Графин ударился о переборку. – Какая экспедиция! Оттепели нет! Есть только лёд на льду и подо льдом! Эти корабли никогда не поплывут снова, ты это понимаешь? – Там огромный белый медведь, преследующий твоих людей и убивающий их словно мух, в то время, как ты сидишь здесь и напиваешься до беспамятства! – Мы не можем все здесь удачно выстрелить и приписать себе чьи-то чужие достижения, Джеймс. – Ты всё ещё… – Джеймс оттолкнул его своей свободной рукой. – Отвали, Фрэнсис! Фрэнсис снова попытался выцарапать у него графин, упираясь бедром в бедро Джеймса. Джеймс развернул плечи и поднял графин выше. Он дёргал его из стороны в сторону, стараясь увернуться от неуклюжих, мечущихся рук Фрэнсиса. – Это моя собственность! – И она превратила тебя в свою самую худшую версию! Фрэнсис потянул его за руку и прижал своими плечами. Он схватился рукой за горлышко графина и пальцы Джеймса. Джеймс сопротивлялся, вцепившись свободной рукой в его воротник, в попытке оттащить за него Фрэнсиса от себя. Фрэнсис умел изображать из себя неподвижный валун, что он и сделал. – Ты ничего обо мне не знаешь! – прорычал Фрэнсис. – Ничего! Джеймс выставил вперёд плечо и ударил им Фрэнсиса, который потерял устойчивость в ногах и попятился. Джеймс безрадостно засмеялся. – Ты можешь рассказывать себе всё, что тебе нравится, Фрэнсис, – сказал он. – Но я знал тебя, когда ты был великодушным и отважным, до того, как все твои разочарования и обиды превратили тебя в этого… ожесточённого, взвинченного человека, который едва ли может выдавить чёртову улыбку. Он оттолкнул Фрэнсиса, и тот отшатнулся. – Пошёл ты, Джеймс, – выплюнул Фрэнсис. – Тогда продолжай уничтожать себя, Фрэнсис, – сказал Джеймс с горькой усмешкой. – Заверши эту работу раз и навсегда. Джеймс подтолкнул к нему графин, в то время как Фрэнсис вновь бросился на него. Они столкнулись, и графин упал на пол, окончательно разливая виски, а Фрэнсис при этом ударил Джеймса локтем в челюсть. Графин стукнулся о пол с громким глухим стуком, виски выплёскивалось наружу, а голова Джеймса ударилась о переборку. Он зашипел, прижал руку к щеке и с трудом моргнул. Фрэнсис тяжело дышал, а его внимание было парализовано потерей виски и Джеймсом, остолбеневшим возле двери в каюту. Фрэнсис сделал неуверенный шаг в его сторону, но тот вытянул руку, останавливая его. – С меня хватит, Фрэнсис, – сказал он усталым голосом. – Я… С меня хватит. Он выскользнул за дверь и осторожно закрыл её за собой. Фрэнсису подумалось, что лучше бы он ею хлопнул. 1848, Бескрайние просторы севера Пьяный Фрэнсис был не в состоянии ходить и плевался желчью, когда Туунбак взобрался на борт корабля и поднял Блэнки на фок-мачту. Фрэнсис почувствовал себя трезвым, как судья, в лазарете, когда Блэнки настаивал на том, что он не будет пить один. Все вокруг них – лейтенанты, морские пехотинцы, хирурги и повара, все выпили по рюмке лучшего виски Фрэнсиса, а Блэнки присосался к горлышку бутылки. Все вокруг казались медленными и слишком яркими, острыми, как лезвие, и более чёткими, чем кто-либо из экипажа Фрэнсиса имел право быть. Цвета, холод, боль в разных частях его тела – всё это больше не было приглушённым. Жёсткость шарфа на коже. Вес его тяжёлого пальто. Вкус крови на языке. Ему казалось, что он может почувствовать каждую молекулу кислорода в своих лёгких. Эта рюмка стала последней порцией выпивки, которую он теперь когда-либо выпьет. Он взял Блэнки за руку и всем телом упёрся в его плечо. Он держал глаза открытыми. Он прижался лбом к щеке Блэнки, когда тот закричал. ***** – Мне будет плохо, джентльмены. Полагаю, очень плохо. Фрэнсис знал, что по его щекам текли слёзы. Тихо и без излишней помпезности, но он, тем не менее, плакал. Слёзы текли из его глаз без его на то воли. Джопсон, Литтл, МакДональд и Джеймс были достаточно добры, чтобы оставить это без комментариев. Он плакал, когда говорил им, что они должны помочь ему пройти через это. Он плакал, когда говорил им, что может превратиться в низкое и жалкое существо. Он плакал, когда просил их не сдаваться. Не позволить людям узнать, что происходит. Не приходить к нему за командными решениями, а идти со всеми вопросами к Джеймсу. Он плакал, протягивая Джеймсу свою последнюю бутылку виски. – Отнеси это к тому месту, где есть кровь этой твари, и вылей туда, – сказал он. Джеймс посмотрел на него так, как будто видел впервые, и взял бутылку из его рук. Литтл забрал у него револьвер. Любопытно. Он не мог вспомнить, когда плакал в последний раз. А сегодня он не мог остановиться. ***** Фрэнсис плыл. Это казалось неадекватным – Фрэнсис погрузился в глубины удушающего ада, из которого не мог выбраться, как бы отчаянно он ни цеплялся за то, что его удерживало. Иногда его трясло с такой силой, которую можно было сравнить лишь со шквалами, которые раскалывали на части самые могучие корабли. Фрэнсис плыл где-то глубоко внизу. Его глаза были лишены зрения. Он мог расслышать жалкое хныканье, словно приглушённое водой. Все ощущения были пламенем для его нервных окончаний. Всё воняло рвотой. Всё на вкус было как железо. Иногда, когда он со стонами приходил в сознание, он осознавал, что не один. Джопсон вытирал его лоб и рот. Он мыл его тело и менял постель. Он делал то, что ни один стюард не должен был делать для своего капитана, и делал это всё добродушно и с уверенными, мягкими комментариями, чтобы Фрэнсис не вздрагивал от смущения. – Сегодня будем купаться, сэр, – мог сказать он. – Состояние Ваших волос внушает ужас. Или: – Что Вы думаете насчёт того, чтобы съесть немного этого отличного бульона, сэр? Он придаст Вам сил. Или: – Вы не должны нас так пугать, сэр. Наши сердца едва ли могут столько выдержать. Иногда это был Литтл, который читал Фрэнсису книги из обширной библиотеки мистера Бридженса и растирал ему спину или плечо, когда он сам был словно щенок, тянущийся к матери. Литтл причёсывал его волосы. Если в комнате больше никого не было, Литтл мог даже петь ему. Иногда это был доктор МакДональд, который слушал его сердце, лёгкие и прощупывал внутренности, напевающий при этом старые шотландские мелодии, которые утешали Фрэнсиса, и вспоминающий о более счастливых временах. – Помните, когда капитан Росс вышел в том синем платье? Таким ключицам позавидовала бы любая дама! Или: – Никогда не забуду, как капитан Парри вспугнул норвежского северного оленя, который протащил его по льду добрую сотню футов. Или: – Нам стоило бы снова отправиться в Стромнесс и провести там время как следует. Джеймс приходил с нежными руками и тихим голосом. Он был единственным, кроме Джопсона, кто протирал губкой его лицо и грудь. Казалось, он считал безвольное тело Фрэнсиса поводом исповедаться. В другой жизни он мог бы стать прекрасным католиком. – Я не верю, что то, что на нас охотится, это медведь, – прошептал он однажды, вытирая лицо Фрэнсиса. Тот был в состоянии лишь слабо стонать. – Я разбираюсь в медведях. Я спал под медвежьей шкурой двадцать лет. Я изучил все доступные мне изображения медведей, в том числе свои собственные. Я смотрел медведю в глаза и видел там дикость. Эта тварь там – это не медведь. – Фрэнсис, пожалуйста, – сказал он в другой раз. Пальцы сомкнулись вокруг ладони Фрэнсиса, но у него не было сил пожать их в ответ. – Я не могу делать это без тебя. Так не должно было случиться. Ты у руля, а я рядом с тобой – это всё ещё возможно, Фрэнсис. Пожалуйста, очнись. Пожалуйста, живи. – Ты очень храбрый, Фрэнсис, – сказал он во время какого-то очередного посещения. – Ты совершаешь очень хороший, смелый, сильный поступок. Я неистово восхищаюсь тобой. Надеюсь, ты об этом знаешь. – Я рад, что ты так сильно любишь Томаса, чтобы пройти через всё это, – сказал он позже, утирая слёзы Фрэнсиса. – Я рад, что есть кто-то достойный твоего внимания и уважения, пусть даже это не я. Ты спасаешь себя, Фрэнсис. Ты спасаешь нас. Помни об этом. И однажды, убрав волосы со лба Фрэнсиса, он произнёс: – Когда-то ты называл меня Джейми. ***** Фрэнсис оправился от недуга, когда солнце уже вставало навстречу затянувшейся темноте. – Томас? – позвал он, и Джопсон мгновенно оказался рядом с ним. – Мою верхнюю одежду, пожалуйста. – Сэр, Вы уверены, что достаточно хорошо себя чувствуете? – Прошу тебя, Томас, – сказал Фрэнсис. – Этим утром я хочу повидать старого друга. Джопсон в своей бесконечной мудрости настоял на том, чтобы Фрэнсиса в его ослабленном состоянии сопровождал лейтенант Литтл. Экипаж держался вместе, и большинство из них теперь сидело в импровизированном дворике, передавая по кругу фляги, грог и Оллсопс. Они с Литтлом миновали их по пути к «Эребусу», и Фрэнсис был приятно удивлён и смущён тёплым приёмом, который ему оказали, а также открытыми улыбками и поднятыми стаканами. – Вы отлично выглядите, сэр, – не раз услышал он. А ещё: – Рад видеть Вас, капитан. И: – Я молился за Вас, сэр. Впервые за много лет Фрэнсис почувствовал, как будто бог улыбается ему с небес. Они с Литтлом поднялись на борт «Эребуса», который накренился так сильно, что Литтл был вынужден придерживать Фрэнсиса, положив ему руку на локоть. Осторожными шагами они направились к носу корабля, где спиной к ним стоял Джеймс, прислонившись к переборкам и изучая горизонт, который многообещающе сиял поразительной синевой. – Эгей, Джеймс, – сказал Фрэнсис, и Джеймс обернулся, приподняв брови над широко открытыми глазами. – Фрэнсис, – произнёс он, и его лицо озарилось улыбкой. – Боже мой, дружище, посмотри-ка на себя. Он шагнул вперёд с протянутыми руками, и Фрэнсис схватил их своими. Его собственная улыбка казалась шире открытого моря, даже когда нечто сентиментальное дрогнуло внутри него. Он сдержал это и проглотил ком в горле. – Приятно наконец освободиться из заточения своей койки, – сказал Фрэнсис, – и полюбоваться такой красотой, – он указал на зарождающийся рассвет, но не мог оторвать глаз от неприкрытого счастья, раскрасившего лицо Джеймса. – Это воистину знаменательный день, – сказал Джеймс. – Ты выглядишь просто отлично. Их сцепленные руки повисли между ними, пока они в изумлении всматривались в лица друг друга. Позади них Литтл совершил движение, чтобы опереться на левый борт, всё внимание направив на веселящихся людей между кораблями. Джеймс прочистил горло и сделал шаг назад, отпуская руки Фрэнсиса. Фрэнсис опёрся локтями на борт и окинул взглядом сугробы. Джеймс расположился рядом с ним. – Я должен поблагодарить тебя, – сказал Фрэнсис. – За твою снисходительность, и твою тактичность, и твою заботу. После всего, что я тебе причинил. – Не думай об этом, – ответил Джеймс. – Я был счастлив сделать всё это, и я не был так уж невиновен во всех наших… трениях. – Всё равно, – сказал Фрэнсис и склонил голову в сторону Джеймса, – я благодарен тебе. Мягко глядя на него, Джеймс улыбнулся. – Это я должен быть благодарен, – сказал он. Фрэнсис подтолкнул его плечом. – Тьфу ты! Мы можем бесконечно обмениваться признаниями своей вины и благодарностями, как ничтожными долгами, пока лёд не растает, и море не поглотит нас целиком. Расскажи мне, как ты справляешься, Джеймс. Расскажи мне всё, что произошло за это время. Джеймс снова усмехнулся и протянул руку, чтобы сжать плечо Фрэнсиса. Затем он отстранился, чтобы прислониться к борту и снова взглянуть на лёд. – Все в подавленном состоянии, – сказал он. – Люди встревожены. Я обнаружил, что вынужден выступать миротворцем в мельчайших разногласиях между членами экипажа. Капитан, коммандер, учитель младших классов, – он фыркнул. – Я думаю, что восход солнца подбодрит их. – Самые тёмные месяцы – самые тяжёлые, – заметил Фрэнсис. Джеймс вздохнул и стиснул зубы. Фрэнсис наблюдал, как напрягаются и расслабляются мышцы его челюсти. – Не стоило нам здесь снова зимовать, – сказал он, как бы про себя. Фрэнсис подпёр щёку рукой и ни стесняясь рассматривал Джеймса. – Как ты думаешь, где сейчас Росс? – спросил Фрэнсис. – Где бы он ни был, он уже чертовски опоздал, – проворчал Джеймс. Его тон заставил Фрэнсиса рассмеяться. Эти слова прозвучали, словно жалоба из уст провинциала в шикарном ресторане, где его расстроили пережаренным мясом, и он готов ругать официантов, лишь бы вылечить свою раздутую гордость. Джеймс вопросительно посмотрел на него, но Фрэнсис лишь покачал головой и махнул рукой. – Старый болван, вероятно, торопится преподать нам урок, – сказал он. Между ними воцарилось молчание. – Или он мёртв, и мы ждём напрасно. – произнёс Джеймс в тишину. Он опустил взгляд на свои руки. Фрэнсис уже обдумывал подобную возможность. – Мы всё ещё можем отправить спасательную партию, – сказал он, и Джеймс качнул головой. – Еды не хватает. Скоро мы будем жить на трети рациона. А та еда, которая есть, нас убивает. Мы не протянем настолько долго, чтобы они успели добраться туда и обратно, – он осторожно коснулся макушки своей головы. – Тогда нужно охотиться, – сказал Фрэнсис. Он подтолкнул Джеймса боком, но тот лишь грустно ему улыбнулся. – Три партии в разных направлениях. Конечно же, мы хоть что-то найдём. Помнишь, как мы хорошо продержались на том карибу? Джеймс кивнул. – Нам придётся это сделать, – согласился он. – Это хороший план, Фрэнсис. – Его губы улыбались, но глаза оставались безутешными. Фрэнсис обнял его рукой за плечи. – Не списывай нас пока со счетов, Джеймс. – Какая превратность судьбы привела нас к такому? – спросил Джеймс, искоса поглядывая на Фрэнсиса с мягким смехом. – Ты – убедительный оптимист, а я в отчаянии. – Каждому человеку однажды в жизни нужно хорошенько побарахтаться, чтобы выплыть, – сказал Фрэнсис. Джеймс улыбался ему. Локон вьющихся волос выпал из-под вязаной шапки. Фрэнсису хотелось его поправить. Он удержался от этого, лишь покрепче обнял Джеймса за плечи. Его взгляд опустился к губам Джеймса, которые чуть приоткрылись. Дыхание вырывалась из него клубами пара. Фрэнсис сглотнул. Люди во дворе принялись кричать и привлекли их внимание. – Капитан Крозье! – воскликнул Литтл, указывая пальцем. Фрэнсис развернулся и переместился к левому борту. – Это леди Безмолвная, – сказал Литтл. – Она ранена. – Господи! Джеймс уже был рядом с ним, приставив к глазу подзорную трубу. – Доктор Гудсир с ней, – сказал он. – Фрэнсис… это серьёзно. Это что-то с её ртом. – Мы должны идти, – сказал Фрэнсис. – Я не никому позволю причинить ей вред. Эдвард, иди вперёд меня, и поскорее. Джеймс мне поможет. У нас не будет и четверти часа. Литтл кивнул им обоим и побежал трусцой. Джеймс предложил Фрэнсису руку и медленно повёл его по накренившейся палубе из уважения к его продолжающейся неустойчивости. – Как ты думаешь, это была та тварь? – спросил Джеймс, когда они спешили по льду, а Фрэнсис цеплялся за руку Джеймса. – Я не знаю, что и думать, – ответил Фрэнсис. – С одной стороны, кажется, что одно лишь касание этого когтя к лицу убило бы её. С другой стороны, что или кто ещё мог бы сотворить такое? Не мы. Не её народ. – Разве её отец не… – Да. Да. Они достигли двора как раз в тот момент, когда доктор Стэнли появился на его краю с факелом, и время вновь растянулось, как патока, и Фрэнсис улавливал каждую деталь, каждый оттенок цвета, каждое острое ощущение. Его сердце было подобно подстреленной птице – неистово взмахивающей крыльями в отчаянной попытке взлететь, в то время как она падала. Хикки и Гибсон о чём-то шептались рядом с доктором Стэнли, напоминая Фрэнсису змея, который уговорил Еву съесть яблоко. Де Во и Тозер были неподалёку, поддерживая впавшего в кататонию рядового Хизера между собой. Лейтенант Ле Висконт также был поблизости, наблюдая за страданиями леди Безмолвной с беспокойством на лице и флягой в руке. Доктор Стэнли поднял свободную руку и вылил жидкость себе на голову. Судя по запаху, это было масло для ламп. Фрэнсис предостерегающе вскрикнул, протягивая руку. Он хотел броситься к доктору, но Джеймс что-то кричал ему в ухо и крепко его держал. Всё произошло в одно мгновение, которое длилось вечно – доктор Стэнли уронил факел, и пламя осветило глубочайшую тьму арктической ночи. Вокруг него раздались крики, и люди разбежались. Хикки и Гибсон были охвачены пламенем так же, как и Хизер, Де Во и Тозер. Хизера уронили, а остальные метались в огне. Фрэнсис закричал, вырвался из рук Джеймса и бросился к месту происшествия, но было уже слишком поздно. Он увидел, как Ле Висконт набросил на Стэнли одеяло, а затем другие члены экипажа последовали его примеру, пытаясь сбить огонь с остальных. – Данди! – воскликнул Джеймс, а затем метнулся мимо него, чтобы упасть на колени на лёд. Ле Висконт со стоном перевернулся на спину. Его руки были обожжены и окровавлены, одна сторона лица покрылась волдырями и покраснела. Джеймс касался его плеч, его груди, его волос. – Держись, Генри, – твердил он хриплым голосом. Фрэнсис повернулся к напуганной толпе и замахал руками. – Доктор МакДональд! – позвал он. – Доктор Гудсир! Те уже были в пути. Он направил Гудсира к Ле Висконту и последовал за МакДональдом к остальным. Хикки и Гибсон были мертвы, дымились и потрескивали, сбившись вместе в один ком. Хизер тоже был мёртв, и Фрэнсис произнёс молитву за рядового Хизера как за себя, посчитав это запоздалым благословением. Де Во прожил достаточно долго, чтобы сделать последний вздох и скончаться на глазах у Фрэнсиса и МакДональда. Тозер продержался достаточно долго, чтобы быть доставленным на «Террор», но он тоже умер в слезах, почерневший и окровавленный. Солнце взошло, но его лучи не очищали, а лишь подчёркивали произошедшее. Лёд был залит кровью, а мёртвые лежали рядами, как сгоревшие спички. ***** После того, как Фрэнсис провёл службу по погибшим в огне, он отправился в большую каюту, но обнаружил, что не имеет понятия, как это – размышлять без стакана виски в руке. Он мучительно жаждал выпить. Почувствовать аромат. Тяжесть стакана в ладони. Жжение охватило его язык и спустилось вниз по горлу. Спотыкаясь явился Блэнки и присел, полулёжа, под окном. Выпрямил свою деревянную ногу. – Мне досадно, Фрэнк, что я не пойду с тобой на охоту, – он скрестил руки на груди, а его глаза блестели. – Это всего лишь справедливо, – сказал Фрэнсис, подмигнув. – Без тебя у нас всех будут славные возможности. Блэнки хихикнул, а затем потёр стык между культей и деревяшкой. – Не заставляешь меня ковылять вслед за тобой только ради хорошего ужина, – сказал он. Фрэнсис улыбнулся, чтобы не заплакать. – Как насчёт чая, Томас? – спросил он. – Боюсь, что в эти дни меня не устраивает даже Оллсопс. Блэнки махнул рукой. – Одна лишь беготня вокруг этой трижды проклятой лодки утомляет меня, – сказал он. – Довольно скоро я пойду отдыхать. Просто хотел увидеть твоё лицо, вот и всё. Фрэнсис наклонился и взял Блэнки за руки. Он склонил голову и невидящим взглядом уставился на их пальцы. – Даже не вздумай начинать, – сердито проворчал Блэнки. – Мне чертовски жаль, Томас, – сказал Фрэнсис. Блэнки наклонился, чтобы прижаться губами к волосам Фрэнсиса. – Я не буду тем хлыстом, которым ты себя наказываешь, Фрэнсис, – сказал он. – Мы выше этого теперь, не так ли? Фрэнсис поднял глаза и обнаружил, что Блэнки печально улыбается ему, а его глаза смотрят с такой любовью, как если бы он смотрел сквозь бескрайние просторы ностальгии. – Теперь я здесь, – сказал Фрэнсис. – Наконец-то я здесь. – Ужасно здорово видеть тебя, Фрэнк, – сказал Блэнки, сжимая руки Фрэнсиса. Дверь скрипнула, и Блэнки поднял голову. Фрэнсис повернулся и увидел Джеймса, стоящего в двери и моргающего круглыми глазами. – Прошу прощения, – слабым голосом произнёс он. – Я зайду потом. – Останьтесь, капитан, – сказал Блэнки. – Я уже без сил. Фрэнсис отодвинул стул и встал, чтобы помочь Блэнки подняться. – Я вовсе не собирался прогонять Вас, Томас, это правда, – сказал Джеймс. Блэнки фыркнул и покачиваясь прошёл мимо него. – Позвольте старому калеке вздремнуть, капитан, – с ухмылкой произнёс он, и дверь за ним закрылась. Фрэнсис сел за стол и провёл рукой по волосам. Джеймс застыл в нерешительности, пока Фрэнсис не указал на стул рядом с собой, и тогда Джеймс сел. – Надеюсь, ты не возражаешь, – сказал Джеймс, – я попросил Джопсона поставить чайник. – О, слава богу, – ответил Фрэнсис, и Джеймс слегка улыбнулся. – Как лейтенант Ле Висконт? Джеймс вздохнул и скрестил ноги. – Восстанавливается, – сказал он. – Доктор Гудсир утверждает, что всё лучше, чем он ожидал, но это всё равно выглядит… – рот Джеймса скривился с одной стороны, и он вытянул руку, словно в тревоге, – … пугающе. – Его руки пострадали сильнее всего? – спросил Фрэнсис. Джеймс кивнул. – Доктор Гудсир надеется, что он снова сможет ими пользоваться, – печальная улыбка мелькнула на его лице, когда он встретился глазами с Фрэнсисом. – Что касается его лица, что же… Это просто придаст ему более лихой вид. Сердце Фрэнсиса было изранено – пожаром, похоронами, лёгким прощением Блэнки. Он почувствовал, что рана стала ещё болезненнее от того, как потеплел голос Джеймса, когда тот говорил о Ле Висконте. Фрэнсис заверял себя, что так и должно быть – если Джеймс предпочитал общество других мужчин, а у Фрэнсиса были свои подозрения, то Ле Висконт был именно того типа, который Фрэнсис пожелал бы для него: привлекательный и харизматичный, компетентный и непоколебимый. Одного с ним возраста. Фрэнсис был глупым стариком и, к тому же, дегенеративным извращенцем. Он ненавидел признавать, что это не выпивка сделала его таким. Он пришёл к решению о принятии своего места в привязанностях Джеймса в качестве близкого друга, брата, но не более того. Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. – Хорошо, – прохрипел он и прочистил горло. – Это очень хорошие новости. Джеймс изобразил губами улыбку, но избегал смотреть Фрэнсису в глаза. – Я… очень расстроен, Фрэнсис, – сказал он. Фрэнсис осторожно положил ему руку на плечо и наклонился ближе. – Джеймс… В этот момент вошёл Джопсон с подносом, на котором был чай. Фрэнсис откинулся на спинку стула и уронил руку вниз, улыбаясь ему. – Спасибо, Томас, – сказал Фрэнсис, и Джопсон склонил голову. Он налил две чашки и поставил их перед ними, а затем поставил посередине сахарницу. – Прошу вас, господа, – сказал он. – Весьма признателен, Томас, – сказал Джеймс. – Пожалуйста, сэр, – ответил тот. – Желаете что-нибудь ещё? – Нет, спасибо, Томас, – поблагодарил Фрэнсис. – Это будет как бальзам на ноющие мышцы. Джопсон удалился. Фрэнсис согрел руки о чашку и с любопытством взглянул на Джеймса. Его волосы были тусклыми и растрёпанными, а кончики выглядели посечёнными. Он был бледен, под глазами лежали тёмные тени. Фрэнсису вспомнилось, что тому ещё не исполнилось и тридцати пяти. Джеймс провёл рукой по лицу. – Что тебя тревожит, Джеймс? – спросил Фрэнсис. Когда этот вопрос прозвучал, он показался нелепым: что во всём этом могло тревожить? С таким же успехом можно было перечислять каждую снежинку, которая выпала в тундре. – Я не был ему хорошим другом, Фрэнсис, – шёпотом произнёс Джеймс. Он искоса посмотрел в сторону Фрэнсиса, и его глаза показались Фрэнсису наполненными осуждением. К себе самому. – Это неправда, – возразил Фрэнсис. – Я видел тебя с ним. Ты такой надёжный… друг, на которого только может надеяться любой мужчина. Джеймс покачал головой, а затем похлопал себя по груди рукой с растопыренными пальцами. – Нет, – сказал он. – Я – жестокое и мелочное существо во всех своих мыслях. Я должен был быть добрее. Я должен был быть внимательнее. Я знаю, кем являюсь на самом деле. Фрэнсис развернул стул, чтобы посмотреть прямо в лицо Джеймса. Тот держал свою чашку между колен. – Послушай меня, Джеймс, – сказал он. – Трагедия каждого человека в том, что он вынужден жить с самим собой. Джеймс поднял взгляд. При солнечном цвете его глаза блестели как янтарь. Сердце Фрэнсиса охватила боль. – Я имею в виду, – продолжал Фрэнсис, – что никто, кроме всевышнего, не может измерить человека по его мыслям. По эту сторону небес его измеряют по его поступкам. Насколько он облегчает страдания других. Насколько хорошо к нему относятся окружающие. И Джеймс… ты любим, и не в последнюю очередь лейтенантом Ле Висконтом. Кадык Джеймса дёрнулся. Он перевёл взгляд на свой чай и сделал долгий глоток. Когда он заговорил, его голос звучал хрипло. – Я надеюсь, Фрэнсис, что ты время от времени обращаешь эти огромные запасы мудрости и сострадания и на себя самого. Фрэнсис спрятал лицо за чашкой с чаем. В конце концов, он должен был жить с самим собой. ***** – У меня цинга, – сказал Джеймс на пятое утро пути. Они не добыли дичь. Они уже не добудут дичь. Фрэнсис резко повернулся к нему с недоверием на лице. – Проклятье, Джеймс, – выговорил он. Губы Джеймса изогнулись в странной имитации улыбки. – Проблема в мышцах, – сказал он. – Я всё время устаю, независимо от времени. У меня теперь кровоточат дёсны. Ты когда-нибудь сталкивался с этим? Фрэнсис не мог произнести ни слова. Он покачал головой и попытался сделать вид, что его сердце только что не разбилось об острые края айсберга. Джеймс весело рассказывал ему о пеших походах, о своём желании пройти пешком Азию, Россию, Европу. А теперь его колени болят. Болят его бёдра. Его стопы. – Господи, тебе следовало остаться в лагере, – сказал Фрэнсис. Джеймс улыбнулся ему ещё раз. Он был слишком спокоен по этому поводу. – Я бы ни за что не упустил такую возможность, – сказал он и вытянул руку по направлению к ослепительной белизне вокруг, но его глаза были прикованы к лицу Фрэнсиса. – Быть здесь, с тобой. – Если бы эта наша охота была столь же успешной, как и предыдущая, – сказал Фрэнсис. – На этот раз можно было бы обойтись без медведя, – засмеялся Джеймс. Туунбак не являлся к кораблям с той самой ночи, когда пытался утащить Блэнки. Фрэнсис мог лишь надеяться, что пожар Блэнки и пушка Джеймса прикончили его, но, тем не менее, он был начеку. – К счастью, со мной мой охотник на медведей, – сказал Фрэнсис, а Джеймс искоса взглянул на него с печальной улыбкой. – Ты помнишь, как я подозвал Спаршотта на том ужасном банкете? – спросил он. – И он швырнул того проклятого медведя нам в лицо. Фрэнсис издал тяжкий стон. – Не напоминай мне, – сказал он. – Какой парочкой идиотов мы были. – Я хочу сказать, Фрэнсис, знаешь ли ты, почему я рассказывал эту историю о медведе именно так? Знаешь ли ты, почему я вообще ушёл в море? Фрэнсис посмотрел на него с откровенной внимательностью. Лицо и губы Джеймса потрескались – то, что Фрэнсис считал разрушительным действием холода, на самом деле было болезнью, пробивавшейся сквозь кровь и кости Джеймса. Фрэнсис упрекал себя за свою слепоту. Он должен был разглядеть, что Джеймс болен, даже если такая перспектива была для него проклятьем. В ответ он покачал головой. Джеймс отвернулся и рассмеялся, прижав подбородок к груди. – Я – фальшивка, Фрэнсис, – сказал он. Фрэнсис смотрел на него, приподняв бровь. – Джеймс, если я когда-либо заставил тебя почувствовать… – Не надо, Фрэнсис, – сказал он, махнув рукой. – Ты это знаешь. Ты всегда это знал… Ты видел меня с самого начала. Тихий парнишка с юга, выросший в доме с живой изгородью и гувернанткой – почему же такой нежный лепесток должен был променять мягкую перину на гамак военно-морского флота? От острой проницательности Фрэнсиса Крозье было невозможно укрыться. – Ты влюбился в море! – воскликнул Фрэнсис. – Я видел это собственными глазами! Они остановились и повернулись лицом друг к другу, а расстояние в шесть футов между ними внезапно стало непреодолимым. Джеймс подарил ему ещё одну грустную, застенчивую улыбку. Лёгкие Фрэнсиса угрожали раздавить его сердце. – Мой отец… – Джеймс прочистил горло. У Фрэнсиса зашевелились уши – он никогда не слышал, чтобы эти слова слетали с губ Джеймса, в отличие от многих напудренных денди из высших слоёв общества. – Мой отец был сложной фигурой для правительства. Он погубил себя в долгах и увеселениях. Его отправили с глаз подальше в Бразилию, где он служил, согласно некоторому определению данного термина, генеральным консулом. На самом деле он просто с большей лёгкостью мог покидать брачное ложе, – от отвёл взгляд от Фрэнсиса и устремил его вдаль. – Моя мать была, по всей вероятности, из одной из португальских семей в изгнании, или, возможно, даже одной из местных. Мне никогда не рассказывали больше, – он снова посмотрел Фрэнсису в глаза. Сильным голосом, прорезавшим воздух между ними, он произнёс: – Я незаконнорождённый, Фрэнсис. Фрэнсис не знал, что на это сказать. Неужели он должен был думать хуже о Джеймсе? Он так не думал. Он не мог. – Кому-то из его родственников пришлось подыскать семью, которая бы вырастила меня, – продолжал Джеймс. – Даже моё имя было придумано лишь в день моего крещения. Джеймс Фицджеймс, – он презрительно скривил губы. – Как неудачный каламбур, – вытянутой рукой он указал на бесконечную белую пустыню вокруг и изогнул рот в ещё одной болезненной улыбке. – Итак, ты видишь. Я фальшивый англичанин. Фальшивый герой. Фрэнсис уставился на него. Обломки воспоминаний, которые когда-то казались несовместимыми и нелогичными, аккуратно встали на свои места. Не мать и отец, а тётя и дядя. Оливковый цвет кожи. Разве он не спросил однажды Фрэнсиса без какой-либо, казалось, на то причины, говорит ли он по-португальски? – Я ничего из этого не знал, – сказал Фрэнсис. – Я никогда раньше не произносил этого вслух, – признался Джеймс. Он переминался с ноги на ногу. – Конингхэмы были хорошими людьми, которые прекрасно ко мне относились, но каждое мгновение каждого дня, великое и крошечное, мне напоминало о том, что я – кукушонок в чужом птичьем гнезде. Что я буду ограничен во всех своих свободах, если не выдумаю для себя иную судьбу – другого Джеймса Фицджеймса. Таким образом, в двенадцать лет я искал приключения в самом далёком от Бразилии уголке мира, который только мог вообразить. Я думал построить себе прекрасную, покрытую позолотой жизнь, прожить которую было бы не унизительно, – он взмахнул рукой в сторону Фрэнсиса, а улыбка, которая приоткрыла его губы, теперь была настоящей. – А там был ты, присматривал за мной. Учил меня. Защищал меня. Ты всегда был голосом за моей спиной, который направлял меня и заставлял быть честным, – его рот дёрнулся. – Даже когда я этого не хотел. Фрэнсис зашагал по снегу и льду, чтобы приблизиться к нему. Джеймс прикрыл тревогу в своих глазах напряжённой улыбкой, как если бы боялся, что Фрэнсис без церемоний избавится от него, если не будет задобрен видом приветливого лица. – Джеймс, – сказал он. – Ты не какая-то позолоченная монета, которую нужно попробовать на зуб, чтобы определить её подлинность. Джеймс покачал головой. – Этот чёртов медведь, – вздохнул он. – Остров с птичьим дерьмом. Китайский стрелок. Все мои истории. Разве может человек стать легендой, если он будет всего лишь говорить о подобном достаточно долго? Фрэнсис протянул руки и сжал его плечи, улыбнулся ему. Из глаз Джеймса текли слёзы. – Оставь легенды, – сказал он. – Лучше стремиться к великодушию и милосердию. Взирать на гордость и погибель своих старших офицеров и выбирать жизни своих людей вместо спасения своей шкуры. Быть отзывчивым в мире, полном жестокости. Предложить свою дружбу и братское отношение тому, кто этого не заслуживает, но больше всего в этом нуждается. – Мы братья, Фрэнсис? – спросил Джеймс. Ещё одна слезинка скатилась по его щеке. – Я бы очень этого хотел. – Мы всегда ими были, Джеймс, – сказал Фрэнсис. – Иначе зачем бы мне снова влезать в такую дурацкую авантюру, кроме как защитить тебя? – Но что насчёт мисс Крэкрофт? – выпалил тот. – Сэр Джон упоминал… её причастность. – Он выглядел извиняющимся за то, что поднял эту тему. Фрэнсис фыркнул, кивая. – Узнаю суждения сэра Джона, да, – сказал он. – Это то, чего она хотела от меня, и это мне прекрасно подошло. Но я ни на что не подписывался, пока не обнаружил, что ты будешь на «Эребусе» – истинный второй по рангу офицер экспедиции, разве что кроме имени. – Боже, Фрэнсис. – Как я мог позволить тебе снова отправиться в этот холод без меня? Джеймс рассмеялся и вытер глаза. Фрэнсис убрал руки с его плеч, даже когда внезапное осознание, горячее, словно огонь, поднялось внутри него и схватило за горло. – Мы просто превосходная пара, – сказал Джеймс. – Мы вылечим тебя, Джеймс, – сказал Фрэнсис. – Я собираюсь вытащить тебя отсюда, и в этом нет сомнений. Фрэнсис провёл долгие годы, будучи не в состоянии представить себе ничего, кроме реальности своих собственных разрушенных амбиций, дополненной пьяным чувством паранойи и склонностью обвинять всё и всех. Освободившись от пристрастия к выпивке, за последние несколько недель он обнаружил, что к нему вернулись безумные виражи его воображения, и теперь оно разворачивалось перед ним, как нить из клубка: Джеймс, бодрый и счастливый, прогуливающийся по величественному английскому саду; румянец горит на его щеках, а ветерок играет чистыми, сияющими волосами. Скорее стройный, а не измождённый, в костюме по последней моде, и для всего мира выглядящий так, словно никогда в жизни ничем не болел. И, поскольку он был всего лишь человеком, и к тому же слабым, Фрэнсис представлял рядом с Джеймсом себя.