Dunkles Rabenblut

      В ванной пахло затхлой сыростью и чем-то химозным. Как давно здесь не обитал кто-то, кроме плесени, сложно сказать. Я вроде бы и умывался каждое утро, но не могу вспомнить те немногочисленные разы, когда это было в собственной квартире.       Клянусь, мужчина, что сдаёт мне эту берлогу, явно не беспокоился о её состоянии. Даже загнись я на этом кафельной полу, гнил бы долго, пока не начало бы вонять на всю площадку, и жильцы не стали бы жаловаться.       Я скидываю одежду, которая какое-то время назад была чистой и, закинув её в угол, становлюсь обеими ногами в ванну.       Никогда не задумывался, что здесь настолько мало места, моя голова почти упирается в низкий потолок, из-за чего приходиться ссутулившись открыть кран. У любого нормального человека уже развилась бы клаустрофобия, будь он на месте меня. Из под крана хлещет почти не ржавый кипяток.       Температура воды то и дело перескакивает от ледяной до той, в которой варятся грешники в аду, но я стараюсь не придавать этому значения.       Обтираю тело махровым полотенцем. С волос слегка капает, и они спадают на лоб. Зябну и морщусь, капли на коже быстро остывают.        Кажется, что тяжесть наконец уходит с моего тела, рельефные мышцы расслабляются, и плечи немного ноют.       Так много шрамов и рубцов как заживших, так и не затянувшихся, синих и совсем белых, но каждый из них отдаётся памятным отголоском.       Я смотрю в зеркало и, должен сказать, зрелище неприятное. На меня смотрит человек, которым я так боялся стать в юности.       Глаза опухшие и красные, на лице клочками щетина, чёрная, смольная, такая же, как мокрые волосы. Только голубые льдинки глаз напоминают о том, что это я.       Даже само лицо не такое, каким я себя помню – оно осунолось, скулы стали твёрдыми и острыми.       Я беру в руку такую забытую по ощущениям бритву и, небрежно проведя рукой по контуру подбородка, прикладываю холодное лезвие к коже.       Удивительно, но я всё ещё помню как бриться, спустя время я умываю лицо, возвращая свой взгляд к зеркальной глади. – "Вот теперь узнаю, – ехидно усмехаюсь я. – Будто мне снова двадцать пять. Она гордилась бы тем, что я наконец остался без порезов, хах..." – пальцами укладываю торчащие волосы, становится лучше.       Я ещё минуту мутным взглядом смотрю даже не в зеркало, а куда-то сквозь – в отголоски воспоминаний, которые до сих пор яркими вспышками возникают, как кинолента быстро сменяющихся кадров.       Из раздумий меня выводит голос, доносящийся из-за двери: – "Мистер Рихтер, это я! Оставлю костюм на стуле, пожалуйста, поторопитесь", – Вайс чем-то шуршит за дверью, а я, тяжело вздохнув, лишь закатываю глаза. – "Ага!" – небрежно бросаю я.       Закрываю кран, звук шумящего потока сменяется на звонкие редкие капли. Повязав полотенце, чтобы лишний раз не пугать ребёнка, я выхожу из ванной.        Дверь, закрывшаяся за мной, жалобно скрипит.       Я с интересом опускаю глаза на стул.       Там действительно лежит аккуратно сложенный комплект одежды.       Белая накрахмаленная рубашка, пусть и далеко не ровня той, что у гимназистов, но тоже ничего, чёрные классические брюки, подтяжки винно-багрового оттенка, жакет под цвет брюк и, венец всего этого роскошного безобразия, треклятый галстук-бабочка.       Не поймите меня неправильно, у меня не было особых критерий в выборе одежды, это можно было понять, хотя бы раз взглянув на мой повседневный вид, но с пижонскими "подвязочками" у меня были давние счёты.       Я мог с лёгкостью завязать виселичную петлю или любой другой узел, годы практики как-никак, но не "бабочку".       Я недовольно скривил лицо. Надев всё, что мне предоставлялось, я раздражённо сжал ткань галстука в кулак.       К слову, она была такой прочности, что удушить ей того, кто придумал завязывать эту чёртову дрянь именно таким образом, казалось удобным.       Я прошёл в спальню, если полупустую комнату с кроватью и тумбой в углу можно так назвать, где меня уже ждал Сверчок.       Тот поначалу встматривался в мутное окно, видимо задумавшись о своём, но когда он обернулся, его изумлению не было предела.       Мне даже стало не по себе от того, с каким удивлением он таращился, рот его слегка приоткрылся, а глаза округлились так, что я невольно забеспокоился, как бы они не вылезли из орбит. – "Подбери-ка челюсть, не так уж я и плох, в самом деле, – недовольно процедил я, опираясь плечом о косяк. –Это обязательно?" – демонстративно поднимаю руку, показывая зажатый в ней галстук. – "Да-да, нужен, – казалось, мальчишка совсем потерял способность здраво говорить, будто чудо увидел, а не умытого меня. – Напомните, сколько Вам лет?" – "В тех бумажках, что накопала на меня Фогель, разве не было возраста, что за вопрос, Сверчок? – я скептически изогнул бровь. – Тридцать два. Прекрати ”Вы”-кать". – "Разумеется... Просто Вы, вернее, ты выглядишь по-другому, вот я и..."– то, как он натужно пытался привести заплетающийся от удивления язык в порядок, невероятно раздражало. – "Хватит, – отрезал я, чтобы избавить себя от лишних мук, – что там с приглашениями?"       Юноша ещё с минуту посмотрел на меня как испуганная лань, а потом стал рыться в карманах брюк, да с такой нервозностью, что стало смешно.       Я глядел на это недоразумение с диким желанием разразиться низким хохотом. Но я явно не настолько низко пал, чтобы издеваться над ребёнком.       Может только чуток.        Спустя полминуты возни, он наконец выудил "пропуски". Это были два молочно-белых конверта с сургучевыми печатями.       Мне начинало казаться, что аристократизм, словно дикий енот, пробрался в мою квартиру и рыщет по углам, думая о том, как вопьётся в мою глотку своими мелкими зубками, потому что всего этого напускного пафоса становилось слишком много. – "Молодец, – и снова это свечение, будто он нашёл чемодан полный марок, а не скудную похвалу услышал. Взрослый он, как же. – Во сколько мы выдвигаемся?" – "Около девяти, – я глянул на часы, а там всё так же одиннадцать часов пять минут. Хрипло вздохнув, снова обращаю взгляд на парня. Тот, смекнув мой немой вопрос, договаривает. – У нас ещё три часа". – "Хорошо, – я прошёл мимо Сверчка и опустил своё тело на кровать, та скрипнула пружинами и слегка просела, а в воздух поднялось облачко пыли. – Можешь идти. Мне нужно закурить". – "Ох, да, конечно,– парень неловко замялся и уже в дверях дрогнувшим голосом кинул, – я вернусь позже."       Сначала я хотел ответить "ага", но Сверчок слишком быстро выскользнул в дверь.       Я вздохнул, тишина укутывала и позволяла расслабиться.       Курить я на самом деле не собирался, просто избавиться от этого "комка нервозности" было необходимо. В целом, курить хотелось редко, только когда всё, что могло пойти не так, шло не так.       Я уронил голову на подушку. Мысли ворочались, словно старый клубок, который с каждой петлёй распускается всё больше, становясь всё меньше.        Закрыв веки, я словно проваливаюсь в пустоту. Нет, не засыпаю, но ощущение, будто мира вокруг нет, тихо и холодно.       Интересно, смерть ощущается так же? Хотя, не уверен, что я жив. Скорее выживаю, а не живу.       Я не один из этих рефлексирующих идиотов, ни в коем разе, просто иногда в голову лезут мысли, подобные этой.        Чувство окружающей пустоты сменяется поверхностным сном.       Один из тех моментов, когда ты чувствуешь, что уснул, ощущаешь невесомость тела и лёгкую усталость, будто во сне, но прекрасно это осознаешь.       Слишком сложное чувство, чтобы описать его, и малозначимое, чтобы тратить своё время.

***

      Я просыпаюсь от скрипа двери.       Сверчок вернулся, а я резко встаю и открываю глаза, зеваю.       Видимо, время ещё есть, потому что парень крадётся. Наверное, думает, что я занят. – "Рихтер? – вкрадчиво спрашивает он тихим голосом и заглядывает в комнату. – Ох, – он вздрагивает, – ты уже готов?"–заходит юноша уже более уверенно. – "Вроде, – я сгребаю с тумбы пыльный портсигар, кажется, в нём оставалась ещё пара ”таблеток”, и положив в карман брюк, отвечаю, – готов". – "Я попрошу не курить, сомневаюсь, что запах выветривается быстро", – обеспокоенно произносит парень и с опаской косится на меня.       Большие зелёные глаза поблёскивают, а совсем детское лицо выражает немую мольбу. Но меня это не трогает, поверьте, я не из тех людей которые будут потакать "щенячьим" глазкам. – "Не буду, – сухо отвечаю я выходя из комнаты.– Просто возьму". – "Ладно, тогда нам стоит поторопиться, водитель ждёт нас внизу",– тяжело вздохнул Сверчок. –"Живее!"– бросаю я и, выйдя из квартиры, спускаюсь по ступеням вниз. –"Да! Иду!"– доносится из-за спины вперемешку с торопливыми шагами.       От моей "берлоги" до земли всего три лестничных пролёта, но почему-то в этот раз спускаться тяжело, будто тело наливается свинцом. Дурное предчувствие.       Тем не менее, когда мы выходим, нас действительно ждёт машина.       Мужчина с похоронным видом, сидящий на месте водителя, мрачно бросает взгляд в сторону моей персоны.       Мне кажется, слегка неуместно думать об этом, учитывая то, что мы едем в одной машине, но его выражение лица хочется "поправить" кулаком.       Хотя, я не могу его судить, всё же вся эта ситуация до абсурдного бредовая.       Я сажусь в машину. В нос тут же ударяет едкий, будто насквозь пропитывающий всё вокруг, запах. Автомобиль трогается, на самом деле это чудо техники не поразительно, но вполне сносно.       Через десять минут меня начинает мутить. Смесь из запаха кожи, гвоздики и дорогих сигар просто заставляет меня крепче любить воздух.        Эта мерзость, кажется, даже хуже запаха гниения, а уж поверьте, им я надышался на добрую сотню лет вперёд. – "Ты в порядке?" – беспокоится Сверчок, заглядывая мне в лицо.       Приходится вдохнуть поглубже, чтобы ответить: – "Завались. Я в норме," – получается грубее, чем планировалось. Даже не хочу видеть сейчас выражение лица Сверчка.       Когда машина сбавляет ход, я уже готов выскочить наружу, плевать через окно или дверь, лишь бы не задохнуться в этой какофонии запахов.       Уже предвкушая свободу, я ощущаю, как меня осторожно останавливает чужая рука. – "Сэр, маска," – беспокойно говорит Сверчок. Ставлю двадцать марок на то, что мой злобный оскал в этот момент похож на тот, с каким психопат готовиться убить кого-то. – "Чего?" – произношу осипшим голосом. – "Наденьте маску, пожалуйста," – тревожнее повторяет юноша, протягивая мне злополучную вещь. – "Чёрт!" –цежу я сквозь зубы и выхватываю объект из протянутой руки.       Не смотря на то, что я наконец оказываюсь на улице, а галстук был запихан в карман брюк ещё перед поездкой, чувствуется ужасное удушение.       Нет, в следующий раз я залезу в подобный тарантас, только если буду вусмерть пьян или катафалки заменят на "это".       И на кой им вздумалось делать так много телодвижений, если мне надо просто пришить одного из наследников в гонке за придаток?       Ощущение, будто меня вновь где-то пытаются обвести вокруг пальца.       Чёрт с ними! Я сейчас не в том положении, чтобы задаваться вопросами. Быстро выполнить и прожигать свою жизнь дальше – вот что сейчас важно.       Сверчок снова мнётся где-то за спиной, я выдыхаю и иду вперёд. Маска слегка мешает обзору, но это всего-навсего формальность. Ворон. Очень иронично. Падальщик.       Мы поднимаемся по ступеням. По бокам длинной мраморной лестницы находятся скульптуры, римские или греческие – не разбираюсь.       Я осматриваюсь вокруг. То тут, то там кучки глупо смеющихся вельмож с отъетыми животами и сигарами в руках, подле стоят девушки в разномастных платьях и с мехом, словно ещё живых, лисиц на плечах, вокруг них беспокойно, в неясном ритме, кружат официанты с подносами.        Будто всё в этом месте лживое, картонное, как под копирку. Внутри неясное напряжение, точно всё вокруг давит на плечи, заставляя пригнуть колено. Первая ступень.        Вторая. Дурно.

Третья. Страх. Животный.

Двадцать седьмая.

       Я наконец здесь. Стою перед богато украшенными дверьми, кажется, дубовыми. Мне будто позволили дышать, горло наконец не сдавливает. Что это за ощущение?        Тем не менее, пока Сверчок возится с пропусками, я уже проникаю в роскошный зал. Свет от огромной люстры, возвышающейся над всем, заставляет щуриться.       От стен эхом отдаётся звонкий весёлый смех, играет музыка, но её почти не слышно, вокруг атмосфера торжества. В воздухе витает запах "Lanbrüsko"* и женских духов.