Dunkles Rabenblut

      Я поворачиваю голову на крик. Ни секунды покоя. Кажется, кто-то из гостей решил устроить сцену, в которой главной темой является ссора. — "Адет! — кричит молодой человек в маске, украшенной синими с зелёным отливом перьями, птичий клюв повторяет горбинку носа. Павлин. — Да не сходи же ты с ума!» — "Не смей учить меня, ты даже в своих стихах ничего не можешь! — девушка с маской белой голубки недовольно кривит рот. — Как насчёт того, чтобы наконец начать писать действительно достойно? Мне стыдно, что пришлось идти с тобой!»       Я внимательно наблюдаю за происходящим, каждое слово, слетающее с алых губ девушки, ядовито злобное, с попыткой задеть. И, судя по лицу оппонента, попытка удачная. Парень сводит брови, от чего на лбу кожа изламывается в морщинки, вид у павлина скорбно-печальный, почти похоронный.       Я подхожу ближе, остаюсь на расстоянии буквально в несколько шагов, чтобы не лезть на рожон.       Маска даёт преимущество стать наблюдателем, быть тем кто к этому миру не принадлежит, но им и не отторгается. И я этим охотно пользуюсь, всё же невероятное удовольствие — наблюдать.       Наверное, ещё большей слабостью для меня являются споры, пылкие и даже самые бесчестные, оттого я, вероятно, и подхожу к двум молодым, вступая в этот вихрь событий. — "Дивный вечер господа, от чего же шум?" — певуче протягиваю я хрипловатым голосом. — "Сэр, мы всех встревожили? Искренне прошу прощения от лица меня и моей спутницы", — стыдиться парень и переводит взгляд на меня. — "Я ему никакая не спутница! — всё не унималась голубка, то и дело стуча каблуками по начищенному паркету. — Ты недостойнейший, бесталанный и...и..!"       Должен признать, мне казалось, что уважение к девушкам — это именно то неотъемлемое, что осталось у меня. Но чем дольше я смотрел на эту особу, тем больше убеждался, что у всего есть допущения.       Даже куртизанка, которая продаёт своё тело, должна иметь понимание того, как вести себя на людях, что уж говорить о той, кто родилась с серебряной ложкой во рту! — "Леди, прошу простить за мою бестактность, не мне учить юную даму манерам, но Вы единственная, кто ведёт себя недостойно", — я снисходительно улыбаюсь, смотря на то, как девушка злостно супится и, хмыкнув, вздёргивает головой, складывая руки на груди. — "Как Вы смеете, — заметно тише обращается она уже ко мне. — Майн, скажи уже что-нибудь!" — по-детски приказывает птичка. — "Извольте мисс, но этот молодой человек волен сам выбирать, когда ему следует говорить, — я ощущал глубокое умиротворение смотря, как моя оппонентка, распаляясь, бегает глазами в поиске поддержки.        Утончённая грудь девушки, которая так пугающе перетянута корсетом, то и дело вздымается от возмущённых вздохов. — Если же он Вас не устраивает, то следует найти замену, а к нему более не приставать". — "Что Вы себе позволяете, мерзавец! Кем бы Вы не являлись, ещё пожалеете о том, что смели унизить меня! — она резко разворачивается на каблуках и крайне угрожающе тычет указательным пальцем в грудь напуганного парня. — А ты, Майнард, знай, я всё расскажу отцу, так что пеняй на себя! Посмотрим, чего ты стоишь".       Кажется до ужаса смешным, то как эта дамочка угрожает мне, понятия не имея о том, кто я. Не говоря уже, что подобным ей никогда меня не найти, а если уж судьба сведёт нас ещё раз, то сожаление — единственное, что вы будете чувствовать перед ликом смерти.       Готов поклясться, я почти слышал скрежет её зубов от злости. Таким дамам палец в рот не клади — по локоть откусят. Мейнард, как назвала его голубка, тяжело вздыхает и обращает свой замученный взгляд ко мне. — "Благодарю Вас сэр, но не стоило. Всё же Адет не плохой человек, — он печально смотрит на осколки бокала у своих ног. — просто иногда она бывает совершенно невыносимой". — "Что Вы! Я понимаю. — я подхожу на шаг ближе, от чего павлин слегка вздрагивает. — Однако, могу я дать Вам один совет?» — "Разумеется", — удивлённо отвечает он. — "В следущий раз, а не сомневайтесь — это повторится, не тратьте время на пустую брань. — я внимательно проследил за тем, как в удивлении выгибается бровь парня. — Двигайтесь вперёд и только тогда, когда Вам наскучит работа, творчество и даже разгульная жизнь, тогда и поговорите с теми, кто был уверен, что Вы ничего не добьётесь". — "Ох, я… Не знаю, что и ответить, — он внимательно смотрит на меня, губы его, как и руки, мелко подрагивают. — Спасибо, надеюсь мне выпадет шанс ещё встретиться с Вами, я обязательно отблагодарю за всё". — "Удачи, тут уж как повезёт, но пусть творчество не умрёт раньше, чем Вы станете известны", — сухо отвечаю я.       Мейнард спешно ретируется, бросая на меня последний нервозный взгляд, и я, следуя его примеру, тоже иду куда-то, теряясь в толпе безликих, напыщенных придурков, от которых разит сигарами сильнее, чем от самого табака.       С чего же я заговорил об искусстве? Мне это отнюдь совершенно не присуще, поверьте, но порой и меня настигало это гнетущее чувство несправедливости.       Я слышал имя этого парня пару раз в баре, где он часто жаловался на то, что его стихи не пускают в печать, ссылаясь на отсутствие таланта.       Талант у него был, а вот денег и связей — нет.       В наше время талант можно даже купить, так есть ли смысл говорить о том, что всяким паршивым алчным газетёнкам нет никакой выгоды продвигать действительно молодое творчество?       Они привычно страхуют свой зад классикой жанра и чем-то, что окупается ещё до поступления в печать.       Искусство умирает, медленно и мучительно хрипя, но ему суждёно воскреснуть. Надеюсь.       Я бесцельно шёл, держась рядом со стеной огромного зала. В этом блеске и шуме можно потерять голову, я уверен, однако мне это навевало скуку.       Хотелось отдалиться, стать частью чёрной плотной тени, ползущей за кем-то. Или прокрасться в самый тихий угол, чтобы навсегда потеряться и забыть о том, что я когда-то здесь был.        Складывалось стойкое ощущение, что время тянется, как безвкусная жвачка. Словно кто-то намеренно переминает его в руках, заставляя меня утопать в скуке и духоте здешнего места. Напыщенные разговоры и подтрунивание над официантами совсем не скрашивали времяпрепровождение, наоборот от них становилось ещё более тошно, точно от горькой микстуры.       Я прошагал мимо ваз с лилиями, белыми, как снег, с украшением медово-желтых тычинок, запах исходящий от них был сладким и спокойным, поэтому всё напряжение будто разом улетучилось.       Этот аромат напомнил мне старый парфюм, который я в прошлом пролил на ковёр, тогда меня нехило отчихвостили за выходку, но с тех пор в маленькой затхлой комнатушке всегда пахло «радостью».       Тогда мне было всего десять, кажется. Отвратительное было времечко.       Оказавшись около широкой лестницы с витыми перилами, я вновь оглянулся вокруг.       Мне не стоит шастать по дому, учитывая, что я уже чуть не нарвался на неприятности, но чёрт бы побрал мою самонадеянную гордыню!       Я поднялся по тёмным полированным ступеням, шагая нога в ногу со своей тенью, стараясь красться так, чтобы даже шороха ресниц не было слышно. И вот я оказался наверху.       Скрытый в тени, абсолютно один, я смотрел на кутерьму напыщенных дворян и лицемерных придурков. Невероятно довольный своей удачливостью не столкнуться здесь с кем-то, я даже посмел громко усмехнуться, ведь никому там внизу нет дела.       Опрометчиво, вероятно не стоило быть столь самоуверенным. — "Вам нельзя здесь быть", — грозно и очень величественно произнёс детский голосок. Звонкий, похожий на пение синицы. — "И в правду, нельзя, — я посмотрел на владелицу голоса. Большие фиалковые глаза с недоверием всматривались сквозь мою маску. — Прошу простите мою наглость, маленькая мисс".       Девчушка смотрит с опаской, но глаза поблёскивают любопытством. Глядит на меня, словно маленький хищный зверёк, щурится.       Светлые, точно белое золото, волосы кудрями струятся по плечам-фонарикам наряда. На макушке красуется васильковый бант в цвет платья, которое богато украшено множеством рюшек и оборок. — "Почему Вы здесь? К тому же не представились, абсолютно невежественно", — синичка недовольно хмыкает, как подобает светской леди. Аж смешно! — "Не могу исполнить Вашу просьбу, всё же я абсолютно посредственная личность, ни к чему юным леди знать моё имя, — я слегка подсмеиваюсь над девчушкой, отчего-то её напыщенность меня не раздражает. Детей я обычно не жалую, они крайне приставучи, самоуверенны и глупы, не знающие того, что предстоит им дальше. — А Вам я советую не заводить знакомства с сомнительными личностями. В конце концов не все люди столь дружелюбны к любопытным синичкам, как я". — "Не смейте намекать мне на недалёкость, это высшая грубость! Хоть я и выгляжу наивно, но мне уже одиннадцать, сэр, — девочка говорит с раздражением. Даже лёгким снобизмом. — Я бы не стала общаться с Вами, будь хоть толика опасности, я леди этого дома, мне ли не знать?"       Хоть заявления и звучали помпезно, но в словах девочки был смысл.       Говорила синичка размеренно, с расстановкой, во мне даже заиграли нотки гордости. Будь я отцом этой малышки — был бы счастлив такой разумности. Хоть и не горю подобным желанием.       Леди дома Майер? Не припомню я в тех бумажках что-то про детей, странно всё это.       Должен признать, болтать с этим ребёнком было весело, всяко лучше чем с крайне мнительными и высокомерными взрослыми, которые не ведали о чём говорят, но делали это с таким умным видом, будто были магистрами и лауреатами во всех областях.        Поэтому я продолжил. Скрасить ожидание беседой не так уж плохо: — "Юная леди не считает меня достаточно опасным?" — с любопытством уточняю я, ожидая в ответ недоумение и, возможно, лёгкий испуг. Но девочка даже не ведёт бровью, смотрит учтиво и внимательно, изучает. — "Вы не опасный, — произносит оно совершенно легко, от чего я на мгновение теряю запал. Продолжая буравить меня своими глазками, она договаривает. — Вы просто несчастный".       Слова её звучат слишком уверенно. — "Несчастный? Осмелюсь спросить, кто сказал Вам подобную гипотезу?" — "Я бы и сама сказала, что Вы просто несчастны, а не злы. Так всегда говорит мой брат, он порой бывает слишком мягок, но он прав", — её детская уверенность кажется невероятно стойкой. Не буду же я опускаться до того, чтобы спорить с ребёнком? Но последние слова совершенно перекручивают некоторые мысли в моей голове. — "Что ж, Вы очень умны, я уверен, что Ваш брат тоже хороший человек, — я отвешиваю поклон, сам уже не зная шутя или действительно желая выразить искреннее уважение. — Мне жаль, что я не могу продолжить нашу беседу, уже время…" — я подбираю очередной способ обратиться к девчушке. — "Вы можете обращаться ко мне Алиса», — словно обгоняя мои мысли, поправляет маленькая собеседница. — "Имею честь быть знакомым с Вами, Алиса, а теперь мне пора. Будь осторожнее, пташка, несчастные люди бывают очень жестоки".       Девочка присаживается в реверансе.       Я ступаю вальяжно, направляясь куда-то, пока сам не зная конкретной точки назначения, обходя массивные резные украшения этого дома, вдыхаю тёплый плотный запах древесины дуба. Особняк скрипит, просаживаясь под каждым моим шагом, точно дышит. Вероятно, ему уже не первый десяток лет.       Внизу кипит жизнь, раздаётся звон бокалов и смех, а здесь наверху царит угрюмый полумрак и шуршание перекатывающейся из угла в угол тьмы.       Внушительно, горделиво и как-то по особому вальяжно взирают на меня тяжёлые своды, я прохожу дверь за дверью. Мрак становиться плотнее, будто окутывает меня. Я не часть этого места, не должен здесь быть. Но я уже здесь.       Я с любопытством поворачиваю ручку случайной двери. Она абсолютно такая же, как и все двери до неё, тёмная, с резьбой и блестящей золотым шаром ручкой. Располагается в самом конце одного из коридоров. На удивление, она поддаётся и я заглядываю внутрь.       Мне нечего бояться. Я собираюсь расправиться с человеком в его же доме, так что я, пожалуй, единственный кто в безопасности.       Тихо щёлкнув, деревянная преграда оставляет меня один на один с небольшим помещением. Оно кажется обычным, таким же, как те, что я видел один, а то и два раза.       Посередине комнаты стоит стол, заваленный кучей бумаг, вокруг несколько громоздких шкафов с книгами, которые стоят друг к другу настолько плотно, что кажется места здесь критически не хватает.       Справа от стола располагается высокое окно с вуалью штор, оно занимает большую часть свободной стены и из него струится мягкий лунный свет.       Бледный, холодный и притягательно пугающий. — "Уже успело стемнеть", — тусклые огоньки звёзд висят в небе помигивая, словно отвечая, штора больше похожая на налипшую паутину, колышется совсем легко.       Я подхожу ближе, даже не знаю, от скуки или от любопытства, что-то определённо беспокоит меня.       Маска ощущалась намордником, жала, сокращала обзор и, в очередной раз убедившись, что я один, я снял воронье прикрытие. Так было явно лучше, всяко удобнее.       Вдохнув холодный и отчего-то влажный воздух, я смотрю на улицу. Фасад здания напротив такой же пафосно вычурный, как и у главного входа. Это второе крыло дома — подсказывает мне мой разум.       Оглядываясь в прошлое, я припоминаю что-то подобное.       Поблекшие воспоминания всплывают передо мной, перемешиваясь между собой, как стёклышки калейдоскопа.       Такой же большой и до абсурдного пустой дом, лестницы с бесконечными дорогами ступеней, ведущими туда, куда нельзя.       Свет струится, падает на мои огрубевшие руки. Сколько на них крови, моей и чужой, покрывающей каждый сантиметр.       Я достаю кольт, он отливает холодным металлическим блеском, проверяю патроны.       На всякий случай дублирую свои действия, ни одной осечки никогда не было, но в этот раз всё кажется неверным.       Кого это хоть раз спасло?       Щелчок.       Дверь со скрипом закрывается, петли должно бы смазать. — "Так вот Вы где, я уже думал, что действительно ушли!" — мужчина говорит певуче, радостно. Всё моё существо вздрагивает, напрягаясь.       Я смотрю на него. Волосы отливают янтарным блеском, глаза всё такие же светлые, с тёплым и загадочным светом. — "Давно ждёте? Честно говоря, подобное очень сильно изматывает, но это немного весело. Не так ли? — "Вероятно, — отвечаю сухо, небрежно. — Алберт, Вы не покинете этот кабинет". — "Значит Вы и правда пришли сюда не просто так. Немного скорбно, я обещал Алисии прочесть ей историю перед сном, она снова будет ругаться". — "Пытаетесь разжалобить меня?" — я показушно вскидываю бровями. — "А разве получилось бы?" — глаза его грустнеют, но добрая улыбка не сходит с губ. — "Нет".       Мой ответ кажется громким вердиктом. Я не жалею тех, на кого направлено оружие в моей руке. — "Последние слова?" — не то, чтобы я соблюдал вопросы этики, просто очередная издёвка. — "А можно просьбу?" — он смотрит на меня прямо, не вздрагивает, не беспокоится. Будто играет в героя, ей богу. — "Если это не помилование, то валяй, — отрезаю я и ожидаю ответ.       Он аккуратно стягивает перчатки, кажется, будто в них ещё остался оттиск его рук, и они теперь небрежно лежат на столе. — "Даже не думал. Ответьте, Вас ведь заказал мой отец, верно? Сколько он заплатил Вам?" — "Мимо, твоя сестричка. А ты, видимо, успел насолить всем, аристократ?" — последнее слово я произношу особенно принебрежительно, будто плююсь. — "Барбара? Но ей нет необходимости так поступать, она бы никогда..." — "Но я здесь. А это — прямое подтверждение", — я перебиваю его до того, как он, кажется, расплачется. Хотите не верьте, но это впервые, когда я был обескуражен настолько, что перестал понимать происходящее. — "Да, Вы здесь", — мужчина успокаивается, его глаза слегка тускнеют и теперь становятся влажными от выступивших слёз. Что за придурок? — "И это первый наследник по вашему?" — тихо, но недовольно вырывается у меня. — "Говорите прямо как мой отец", — еле улыбается он. — Простите, мне не подобает себя так вести. Но я и не наследник, как я уже сказал". — "Хватит этой чуши, я пришёл не ради милой беседы, Алберт. Не дури мне голову!" — я вообще не должен был поддерживать этот разговор.       Я мог бы завершить это дело, умыть руки и уже сидеть где-то, терпя шутки Саймона, заливая себя алкоголем или занимаясь ещё чёрт-те чем, но нет же!       Сжимаю увесистый кольт, хватит секунды, чтобы пустить пулю и распрощаться со всей этой чертовщиной.       Я направляю дуло прямо на Алберта, но не жму на курок.       Я не верю всему этому, единственное, в чём я уверен — что мне лгут. Внутренний голос кричит, то и дело срываясь: «Ложь!»       Абсурдно, абсолютно бредово.       Мужчина же закрывает глаза, на губах его всё ещё играет идиотская улыбка. — "Сумасшедший аристократ", — произношу я, будто стараясь убедить себя, прикладывая все усилия, чтобы заглушить внутренний голос.       Звон стекла, ушные перепонки разрываются от оглушительно громкого звука. Тело будто прошибает раскалённым прутом, центром боли оказывается моё плечо. В глазах на пару секунд темнеет.       Этого достаточно, чтобы понять — в меня выстрелили. Засада. — "Сукин сын", — выплёвываю я рвано.       Падаю, теряя равновесие, и неприятно ударяюсь коленом, восстанавливая его. Отчётливо ощущаю, как белая рубашка прилипает к моему телу от струящейся крови.       Я быстро пересекаю комнату и спиной прикладываюсь к письменному столу.       Слышу ещё пару выстрелов, один из которых со свистом приходиться в опасной близости к моему уху.       Вот чёрт! Острая боль не даёт собраться, к тому же из-за ранения не удастся прицелиться и дать хоть какой-то отпор.       Как много этих ублюдков там за дверью? Только успеваю подумать я и слышу, как кто-то стремительно приближается, аккуратно крадётся всё ближе и ближе. — "Чёрт!"— ругаюсь я, смотря по сторонам, стараясь понять что делать.       Так просто меня не возьмут, нет. В дверь нельзя, меня сразу же скрутят, в лучшем случае. Думай, думай!       Так, стреляли с соседнего крыла, по карнизу можно добраться до соседнего окна, но сейчас полагаться на везение слишком опрометчиво, я потерял много крови, к тому же, с моим плечом достаточно одного выстрела, чтобы прикрепить к стенке.       На счёт выстрела. Куда умотал этот сучок, хорошо перестраховаться, зараза.       Идея с заложником могла бы сработать.       Перед глазами плывёт, а во рту становится вязко. Сейчас каждая минута мне в ущерб, точно чувствую как холодная пуля бередит рану изнутри. Вот же, надо было так опрометчиво вляпаться! — "Вы в порядке? — доносится встревоженный шёпот справа, я поворачиваю голову. — Боже всевышний, сколько крови! Вы ранены! Кто эти люди, они пришли за вами?" — "Хочешь сказать, это не твоих рук дело?" — "Я понятия не имею о чём Вы!"       Я собираю остатки ещё не помутнённого болью рассудка и, не найдя сил на рассуждения, просто принимаю единственный видимый вариант не откинуться прямо здесь. — "Плевать. На счёт три тащи свой зад к окну, времени нет", — пытаюсь объяснить я, но зеленоглазый перебивает меня. — "Но Вам нужна помощь!" — "Чёрт, хочешь к дьяволу без очереди? Делай, как я сказал, иначе мы станем сраным решето".       На моё заявление блондинчик лишь кивает, глаза его в беспокойстве бегают от меня к разбитому окну. — "Один", — произношу я хрипя, отчётливо ощущая, как всё плывёт перед глазами, кажется, крови я потерял много. — "Два".       Шаги за дверью становятся наглее, громче. В висках пульсирует, меня слегка пошатывает, от чего я хватаюсь за то, до чего дотянусь, но промахиваюсь.       Меня подхватывают чужие руки, и аристократ с силой сжимает кровоточащее ранение, сам же пачкаясь в моей крови.       От острой боли, заставляющей стиснуть зубы, а мурашки на коже проснуться, рассудок и зрение прорезаются сквозь пелену ускользающего разума.       Я и забыл, какого это — умирать. Но вспоминать об этом сейчас не собираюсь, хрена всем этим ублюдкам. — "Три".       Алберт мешкает, это ведь всего лишь золотой мальчик, от чего бы ему быть решительным и тем более доверять тому, кто пришёл за его душонкой.       Вцепившись в моё плечо, он почти тащит меня за собой. Умно.       Грех жаловаться на боль и быть избирательным сейчас, но на кой чёрт я ему сдался, для перестраховки?       Не важно, не сейчас. — "Что теперь? — Мы скрываемся за одним из шкафов.       Ручка двери начинает беспорядочно дёргаться, а впоследствии и сама дверь выходит из пазов под тяжёлыми ударами ломящихся.       Время на исходе. Вариантов нет. — "Прыгать". — "Что?" — истерично подрывается блондин, почти крича. Он встряхивает меня, что заставляет искры острой боли вспыхнуть перед глазами.       Со злости я хватаю того за воротник рубашки и, приложив усилие, заставляя того нагнуться ближе ко мне, почти в лицо я говорю: —"Чёрт, — говорю будто шипя, — слушай сюда. Хочешь сдохнуть? Тогда не задерживаю, но твою участь я делить не стану!"       Дверь резко открывается. Оттолкнув зеленоглазого, я сжимаю обжигающе холодный металл. Кольт, дождавшийся своего часа в моей руке, делает точный выстрел.        Неизвестный увесистый мужчина с вальтером на перевес, падает замертво с грохотом, оставляя алые брызги по стенам.        Руку сводит судорогой и я роняю кольт. Далёкие, но быстрые шаги не предвещают ничего хорошего. — "Послушай, придурок, если не хочешь, чтобы следующая пуля была твоей, советую приготовиться, — переборов боль и опираясь на полки шкафа, я с трудом встаю пошатываясь. Подхватив меня под локоть, Алберт со смесью решительности и беспокойства смотрит на меня, приоткрыв рот, чтобы возразить, но я срываюсь дальше. — Либо прыгаем, либо оба здесь сдохнем".       Лицо мужчины искривляется во вселенской скорби, но он уступает, позволяя опереться на себя.       Плевать, ловушка это, хитрая уловка или идиотская выходка богача, сейчас мне чертовски хочется выжить, а потом надрать зад тому, кто лишил меня лёгкой наживы.       Мы вываливаемся в окно, так как я почти роняю за собой блондина, в тот момент когда в комнату врываются ещё двое с оружием наперевес. Те, в свою очередь, не целясь, умудряются промазать мимо столь крупной мишени.       Закрыв глаза и покрепче сжимая мокрую от крови ткань чужого пиджака, мы оба падаем ломая ветви кустов с ярко-красными цветами.       Больно ли? Пожалуй. Но рано пить шампанское, я встряхиваю сбитого с толку аристократа, который смотрит на меня, будто на живое чудо. — "Резче, это ещё не конец!"       Пытаюсь восстановить и без того хрупкое равновесие. Не знаю кого благодарить, но сквозь кусты я примечаю автомобиль, что привёз меня сюда, в голове сразу всплывает ужасная вонь, стоящая в салоне, но не время выбирать.       Слева, сквозь заросли, к нам уже пробираются двое громил, явно не с добрыми намерениями. —"Вот чёрт! Быстрее, — я толкаю блондина в спину, тот, видимо, не успев сориентироваться, смотрит на меня с испугом. — К машине".       Тяжёлые шаги за спиной не дают времени на раздумья, приходится идти почти на ощупь из-за наступивших сумерек. Но каково моё удивление, когда бугай с недовольной физиономией как по команде выходит из машины и, обнажив свой мерзкий оскал, смотрит на идущего впереди аристократа. "Один из них" — проносится в голове мысль. Что теперь?       Я смотрю на то, как бывший водитель поднимает свою руку с зажатым в ней огнестрелом. — "Не советую дёргаться, птенчик", — произносит он.