Dunkles Rabenblut

      Сначала мне казалось, что поездка была худшим и наиболее болезненным из всего вечера, но я чертовски ошибался.       Как бы не было смешно, самым сложным оказалось стоять прямо.       Тело стало ощутимо слабее, ноги почти не держали, а перед глазами плыло, как в горячке.       Поразительное свойство какой-то маленькой свинцовой пули приносить столько проблем.       Насчёт проблем, одна из которых имела чистокровное имя и умение ходить, сейчас удерживала меня от того, чтобы провалиться в спасительную темноту. Алберт смотрел на меня с таким испугом, что невольно думалось, насколько же я плохо выгляжу со стороны. — «Нам нужно к чёрному ходу, » — говорю я с осознанием того, что это всё похоже на дрянную шутку и, в который раз содрогнувшись от боли, стараюсь сделать шаг.       Блондин не отпускал меня, и потому, напоминая хромую сороконожку, мы двинулись вглубь темнеющего межеулка.       Это чёртово место, гремело, звенело и смеялось разными голосами, и если бы не моё плачевное состояние, я бы сюда и не сунулся вовсе.       Всё это отдавало чуждым весельем и кутежом, отчего нутро моё сворачивалось в узел.       Облезшая металлическая дверь встретила нас своим мрачным грязным видом, в отличие от парадного входа, здесь гостей встречали без особых почестей.       Я поднял здоровую руку и слабо постучал трижды. В ушах после такого, разумеется, зазвенело.       Со звуком поджигаемой спички, узкое прямоугольное окошко стало темнее. Голос по ту сторону недоверчиво произнёс придуманную Саймоном фразу, толку с которой не больше, чем с него самого: — «Was will unsere Alice?»* — грубый женский голос со старческим стрекотом скомканно произносит слова. Значит, сегодня дежурит Герта, она что-то вроде сторожа.       Слова в голове путаются и это вызывает сложность, и пока Алберт в недоумении вглядывается в темное окошко, я стараюсь припомнить ответный сигнал. — «Folge dem weißen Hasen, «* — произношу я отрывисто, будто только научился разговаривать.       Прямоугольник вновь затягивается пошарпанным затвором.       Аристократ сглатывает от напряжения и слегка ослабляет хватку. — «Белым кроликом?» — Он смотрит на меня, глаза его блестят каким-то странным азартом, будто у мальчишки, которому разрешили посидеть за родительским столом.       Я с минуту размышляю над тем, стоит ли мне проигнорировать этот вопрос.       Возня за дверью становится значительно громче, однако я понимаю, что со ржавым замком сложно совладать быстро. — «Так решила Её Величество», — я усмехаюсь и захожусь хриплым кашлем. Всё тело прошибает болезненный озноб.       Дверь с омерзительно громким скрипом отворяется, пропуская нас внутрь.       Чувство такое, будто мы заходим в склеп. Тускло освещённый коридор дышит влагой и холодом, чуть дальше виднеется проход с пробивающимся из щели под дверью светом, через который мы выходим в знакомую мне комнату-кладовку, хотя все, кто здесь обитают, называют это не иначе как гримёрной.       На первый взгляд это типичная германская комнатушка для съёма. Небольшое помещение с деревянным дощатым полом, балками, подпирающими потолок, и мебелью, разбросанной в спешке, чтобы это место не казалось таким пустым.       Пара мягких кресел, стоящая в углу кушетка Рекамье, пыльное пианино, которое неизвестно зачем нужно, ведь в зале имеется рояль, а здесь оно становиться экзотичной подставкой для ваз и всякого барахла, низкий четырёхногий столик и ширма в углу, красная с цветочным узором.       В одном из кресел, развалившись, сидит мой давний собутыльник лет сорока с небольшим. — «Неужто блудный сын наконец вернулся? — очки мужчины поблёскивают в тусклом жёлтом свете. — Решил покаяться, le gamin?»*       Он в одеждах католического священника разворачивается вполоборота. Его седеющие по вискам волосы взлохмаченные и слегка сальные, Саймон ставит стакан с джином в сторону и глумливо улыбается.       Оттянув белый воротник рясы, он поднимается со своего места и лёгкой походкой идёт к нам. — «Всё не бросишь свои идиотские шуточки, Саймон?» — колко отвечаю я, но это, как и всегда, не вызывает никакого эффекта. — «Гнев — это смертный грех, так что do not sin, son of God*, как говорят мои американские коллеги». — «Иди к чёрту!» — огрызаюсь я.       От боли подкашиваются ноги. Аристократ всё ещё поддерживает меня, лицо его выражает какую-то неясную смесь эмоций, из них мне удаётся различить лишь смущение, удивление и… Беспокойство?       Из-за двери, расположенной в противоположном конце комнаты, слышится возня и замок издаёт характерный щелчок.       Словно одна из уличных кошек, тихой и лёгкой поступью в дверь проскальзывает чья-то фигура и исчезает за стоящей рядом с проходом ширмой.       Звуки весёлой музыки вновь стихают за закрывшейся дверью.       Из-за края ширмы то и дело «выпрыгивают» какие-то тряпки, смахивает на дешёвое представление, есть в этом что-то, отдающее магически нелепой ложью, даже шарлатанством.       Знакомая дама выплывает из-за ширмы, лицо её обрамляют закрученные прядями каштановые волосы.       Томный взгляд глубоких карих глаз застывает на мне, а после медленно переходит на моего спутника, из-за чего испачканные в туши ресницы похожи на пауков, расправивших свои чёрные лапки.       Красное платье, струящееся словно мантия куда бы та ни ступала, украшено белым корсетом с карточными мастями. И броский белый мех, лежащий на её плечах.       Червовая королева в её дьявольской красоте. — «Наша Алиса* вернулась?» — голос её был грубоватым и глубоким, но как и всегда слегка кокетливым. — «Мария, mon amour*, ты должна мне двадцать марок!» — самодовольно произносит Саймон. — «Ты должна прекратить называть меня так каждый, мать его, раз».       В руке дамы мундштук, длиной примерно пять дюймов, как принято выражаться.       Вырезан он из тёмного дерева, неясно какого происхождения, с золотистым прикусом.        С тех самых пор, как эта штука попала к Марии, кажется, она так и приросла к её руке.       Она использовала мундштук как указку, ужасно элегантный способ показать нежелательным посетителям на дверь. — «Ты не прав, дорогой, проигравший тут только ты. В таком состоянии он не протянет даже до полуночи, » — язвительно подмечает она и изящно прикуривает.       Алберт неловко усаживает меня в пыльное кресло, это позволяет ослабить напряжение в теле на долю секунды.       Аристократ же становится рядом, оглядываясь вокруг, для него всё здесь должно быть чем-то новым. — «Ставки повышаются?» — усмехается мужчина, потягивая прозрачный напиток. — «Ставки?» — шепотом спрашивает у меня аристократ, уж ему ли не знать, что такое ставки. — «На мою жизнь, — зелёные глаза округляются в изумлении. Я вновь обращаюсь к Саймону. — Что, будете меня латать, святой отец?» — последнее я произношу с издёвкой. — «Ещё чего, Buster! * Я лучше проиграю весь свой джин, чем буду выхаживать тебя, — глаза его с недовольством косятся на меня, но почти сразу лицо приобретает хитрый вид. — Хотя, — тягуче произносит он, и голос его звучит крайне противно, — за должную плату я, так и быть, попробую помочь. Когда ещё мне выпадет честь измываться над таким, как ты?» — «А как же «алчность — это грех»?» — я в раздражении закатываю глаза. — «Не тебе мне об этом говорить, Рихтер», — голос его резко становится серьёзным, даже блондин, стоящий рядом, вздрагивает. — «Довольно! — строгим голосом приказывает Мария. — Рихтер, дорогой, ты наконец привёл кого-то, но даже не представил, — она сердито сверлит меня взглядом, а после нежно обращается к Алберту, который, видимо, пытается сойти за торшер. — Что насчёт тебя, дорогуша? Рихтер обычно не приводит сюда милых молодых людей». — «Я никого не привожу, — уточняю я. — Этот сумасшедший — один из семейки Майеров». — «Виконтство Майер? Что же ты такого натворил в прошлой жизни, что встретил нашу Алису, несчастное дитя… — она вновь свирепо смотрит на меня со всем присущим ей обаянием. — Ну, и чем же ты занимался всё это время? Сначала ни единого слуха о том, где ты и с кем ошиваешься, а после приводишь кого-то в дом. Ты же знаешь, я не против гостей, но ни тогда, когда это ты». — «Во-первых, ты звучишь, как старая мать, да и это место никто в здравом уме не назовёт домом. Точно не я, — пытаюсь устроиться чуть удобнее, но это рождает лишь новый дискомфорт в руке. С трудом я продолжаю. — Во-вторых, я бы с удовольствием рассказал тебе всё, но боюсь, на том свете не любят болтливых». — «Простите, мэм. Меня зовут Алберт. Я представлюсь должным образом чуть позднее, — аристократ решает вступить в наш диалог, он говорит негромко, с таким трепетом будто отчитывается перед начальством. — Ему нужна медицинская помощь, — с опаской Алберт бросает на меня взгляд, но тут же отводит глаза в сторону, — я привёз его только потому, что он сказал, Вы можете помочь, — и снова эти щенячьи глаза, будто он сейчас расплачется.— Прошу Вас…»       Мария вновь прикуривает.       Это означает только две вещи: либо она зла, либо заинтересована.       Взгляд её проницательных глаз медленно перемещается от меня к Алберту и в конце концов, она выдыхает очередной клуб дыма, произнося тихое: — «Господь, дай сил моей душе», — это означает смирение с ситуацией. Профессиональная деформация. — Саймон, у нас остались бинты и вата? Ещё нужна чистая вода, не хватало того, чтобы он запачкал тут всё кровью». — «Пуля внутри». — «Что ты сказал? — её взгляд выдаёт беспокойство, как бы она ни старалась сделать вид, что ей плевать, в такие моменты она похожа на заботливую матушку. — Как ты вообще умудрился, поймать пулю?!» — «Долгая история, — говорю я без должного волнения. — Ты вроде хорошо меня знаешь, или успела забыть, пока я отсутствовал?» — «Дорогуша, если ты сейчас же не перестанешь язвить, — Мария драматично выжидает паузу в своей привычной манере, — я по нелепой случайности наложу бинт на твоё личико».       Хоть я и мог бы возразить, даже охотно это бы сделал, под беспокойными взглядами пришлось прикусить язык. — «Превосходно, а теперь дай мне взглянуть на этот кошмар под твоей одеждой», — она морщит нос, не смотря на свежесть лица, эта дама повидала многое и никакая косметика этого не скроет.       Она осторожно касается моего плеча, это не причинит мне большей боли, чем перестрелка, так что смысл такой аккуратности не ясен. Поняв, что мне не больно, она встаёт и медленно подходит к Саймону. — «Дорогой, у нас должен был остаться дио-кодион, мне нужно немного и, думаю, те длинные щипцы, — Саймон с жалостью смотрит на меня, но тут же натягивает ехидную ухмылку, такие резкие перемены пугают. — Ах да, точно. Сними с него рубашку, отмыть не получиться, так что сожжём». — «Мари, не так быстро, меня забыла спросить! — в замешательстве выкрикиваю я, голос становится странным. — Какого дьявола? Ты считаешь, я позволю Саймону, что-то с собой делать? Да ни в жизнь! — я почти вскакиваю от возмущения, но острая боль и утончённые руки блондина заставляют меня рухнуть назад. — Что ты вообще собралась делать, чёрт возьми?»       Взгляд Алберта будто молит меня: «Аккуратнее, не сопротивляйся».       К своему удивлению, я охлаждаю пыл, оставляя только разгорячённое дыхание с недоверием.       Мария уже на выходе из комнаты, пробормотав что-то себе под нос, отвечает мне: — «Достать пулю, что же ещё? — она взглядом подаёт сигнал Саймону, и тот шелестя чёрным одеянием, медленно идёт ко мне. — Не будь ребёнком! Будет грустно, если ты больше не сможешь мухлевать в покере, дорогуша».       Саймон протягивает свои мозолистые руки к моей одежде, но я останавливаю его прежде чем он успевает даже притронуться. — «Хоть одно резкое движение, и я обещаю, забудешь своё имя». — «Сэр, я… — Алберт продолжал неловко стоять, мне даже на минуту удалось забыть, что он тут. Саймон смотрит на него с подозрением, хотя заметить это с первого взгляда невозможно, его лисья улыбка никогда не сползает с лица. Чёртов старик. — Ничего, извините». — «Заботливую же ты жёнушку себе нашёл, с каких пор ты стал носить chiffons aristocratiques*? — я уже было собираюсь отвесить, что-то едкое, но Саймон резко сдёргивает рукав рубашки, из-за чего приходится сдавить болезненный стон. Специально. — Ne mords pas la main qui te nourrit*, — спокойно произносит он, и мне хочется стереть эту маску лживой доброты с его лица. — Не кусай руку, которая тебя кормит, Рихтер». — «Без твоих сраных советов обойдусь! — боль по телу расходиться обжигающими волнами, заставляя стиснуть зубы и сжать кулаки. — Сука, ты ведь это нарочно!» — «Что ты такое говоришь? Как может священник намеренно творить зло? Обвинять ставленника Господа, comme c'est vil*! — он стягивает с меня то, что осталось от рубашки, теперь запёкшуюся кровь с размазанными подтёками видно яснее. — Выглядит плохо. Как ты вообще ходил с чем-то подобным?» — «Уж явно лучше, чем быть дряхлым стариком, да?» — «Раз у тебя остались силы скалится, значит всё не так плохо, как выглядит. — скомкав мои вещи он встаёт и отходит от меня. — Вот же ж, замарал руки, на какие жертвы я иду, ради твоего блага. — Хочется ответить что-то вроде «больно надо было!», но тратить на это силы совершенно нет желания. — А насчёт тебя, jeune aristocrate*, — он обратился к Алберту. Иногда было сложно даже интуитивно понять, что Саймон бормочет на своём французском, порой приходилось угадывать и запоминать. Но блондин кажется понимал каждое слово, впитывал словно губка. — Bonne chance».* — «Что Вы имеете ввиду? — дрожащим от напряжения голосом спрашивает зеленоглазый, но Саймон молча уходит туда же, куда ушла Мария. Поняв, что ответа не будет он смотрит на меня. — Эти люди, Ваша семья?» — «Ты серьёзно? По-моему это последнее, что должно волновать тебя в данной ситуации, — не то, чтобы мне было бы приятнее бороться с этим парнем или например запугивать его, просто раздражает его лёгкое недоумение.— Они такие же, как я». — «Ах, да, простите, — его глаза блестят зеленью. Ни капли ужаса, никаких нервных вздрагиваний, чувство будто он знает всё наперёд и не боится этого. — Как Вы себя чувствуете? Не думал, что Ваша подруга знает, что делать, она не производит подобного впечатления». — «Да, ты действительно сумасшедший, придурок, — я тяжко выдыхаю и уже себе под нос говорю неутешительное. — Надо было стрелять, пока была возможность». — «Извините, я не расслышал…» — «Просто заткнись».       Аристократ затихает замявшись, но от меня не отходит.       Первым возвращается Саймон, его идиотская ухмылка всё такая же раздражающая, как и до этого. В его руках круглый поднос со склянками, бутылью и ещё какими-то предметами, который он ставит на столик рядом.       Из всего, что находится там, я узнаю медицинский бинт, бутылку виски Дениелс, кучку медицинских тампонов и металлические щипцы на одном конце похожие на ножницы.       Последние я вижу не часто, но даже так, от воспоминания по коже бегут неприятные мурашки. — «Что у нас тут, семейная ссора? Как жаль, что я не пришёл раньше, — шутливо говорит Саймон, но ясности это не вносит. — Так-с, парень, не стой там, садись, дом не развалится. — Говорит он Майеру, но тот всё же сомневается. Даже не знаю, кто бесит меня сильнее этот чёртов старик или лебезящий аристократ. — Mon chéri*, как же так случилось, что вы двое здесь?»       Алберт замирает, обводит комнату взглядом и подходит ближе к кушетке, что стоит рядом с пианино с которого свисают тряпки, а белые пыльные клавиши, похожие на зубы, ожидают момента, когда на них вновь сыграют, жалкое зрелище.       Я точно знаю, что такой изнеженный парень, как он, не может не испытывать ужас, но лицо его выражает спокойствие чистокровного дворянина, статное и величественное. — «Не твоё дело». — «Не ревнуй, я же просто любопытствую, — посмеиваясь отвечает тот. — В любом случае, это впервые когда ты явился с кем-то. — Саймон косится на блондина, который аккуратно пытается усесться на край кушетки. — Мне хотелось бы услышать версию ton ami.»* — «Сэр, я, — выпрямившись от неожиданности, начинает он. Голос напряжённый, будто он диктует документ какой-нибудь. — Я не уверен, кажется на нас напали люди, которых я не знаю. Вернее сказать, они хотели убить меня, но мне пришли на помощь. Мне не спокойно, я точно не должен быть здесь, но раз так распорядилась судьба, то прошу меня простить.» — «Если бы не та чёртова пуля, тебя бы здесь и не было, — говорю я и всю руку прошибает болью. Снова Саймон, прерывать меня таким способом подло, он знает об этом. С огромным трудом, но я произношу. — Мне его заказали.» — «Хочешь сказать, ты не смог убить это дитя, — брови старика изгибаются в изумлении. — А я был худшего о тебе мнения, неужто совесть взыграла?» — «Ты меня вообще слушал, полоумный кретин?» — Он внимательнее рассматривает аристократа, не обращая внимания на моё недовольство и слова. — «Я всё никак не могу понять, почему Вы так говорите со священнослужителем, но попрошу не делать необдуманных движений, это может навредить ране. Несмотря на то, что для меня всё это пугающе ново, я благодарен судьбе, что жив. — Он аккуратно исследует комнату внимательным взглядом зелёных глаз.» — «Всегда пожалуйста.» — говорю я и тут же жалею, что вовремя не прикусил язык. Блондин тут же смотрит на меня в непонимании, а потом произносит. — «Я, конечно, благодарен Вам, но это грубо и низко. Выражаясь Вашими словами, идите к чёрту.»       Мы все замолкаем, но старик тут же начинает гоготать во всю глотку. Его смех заставляет меня смягчиться, умерить пыл, как же я ненавижу такие моменты, будто я мальчишка какой. Алберт же сидит с лицом полного умиротворения, улыбается, такой по-идиотски спокойной улыбкой, полной непонимания. — «А мне нравится этот, Petit garnement!» — У Саймона даже слёзы выступают, настолько эта наглая выходка аристократа веселит его. Двое идиотов. — «Я бы на твоём месте был аккуратнее со словами, аристократ.» — говорю я тихо и злобно.       Дверь в комнату со скрипом открывается, и в неё с кокетливым смехом влетает Мария, уже в другом платье, однотонно чёрном и с кожаными перчатками на руках. В руках у неё блюдо с водой из которого свисает грязно-белая тряпка.       Как только дверь закрывается, смех тут же прекращается, и лицо её становится серьёзным. Она недовольно цокает, и, прошагав к нам, ставит блюдо с водой на стол. — «Дорогуша, только не говори, что ты чем-то успел обидеть нашего гостя, — лицо её выражает недовольство, а глаза полны безжалостного праведного гнева, я невольно отвожу взгляд. Она цинично цыкает в мою сторону, а после, обращаясь уже к Саймону, говорит. — Дорогой, позаботься о нашем госте, как следует.» — «Как прикажете, Ваше Величество! — Подыгрывая придуманным образам восклицает тот, и, подхватив Майера под локоть, уводит за собой, до нас с Марией доносится восторженный голос Саймона. — Что ж, друг нашей Алисы! Тебе выпала немалая честь увидеть мою коллекцию виски!»       Мария и я в один голос вздыхаем.       Как бы сильно мы не цапались с ней, оба знаем, если Саймон решает выпить с кем-то, тот либо умрёт от избытка алкоголя или же после будет не в состоянии даже стоять, и это в лучшем случае.       Я первый посетитель его бара, который выходил отсюда своими ногами, но я бы назвал этот случай исключением. — «Раз мы остались одни, дорогуша, предлагаю тебе выложить мне всё, как есть. Будет невероятно прискорбно, если ты отойдёшь в мир иной раньше, чем я узнаю, почему этот красавчик живой.» — «Всё так же ведёшься на смазливые мордашки? — Произношу я без укора, просто пытаюсь увести тему в другое русло, — Я и сам, понятия не имею, что это было. Хочешь какой-нибудь внятный ответ, придётся пытать аристократа.» — «Смазливые? — С пренебрежением протягивает она. — От тебя это звучит просто отвратительно. Как бы то ни было, посиди смирно. — Мария бесцеремонно сжимает моё плечо, из моего горла вырывается стон больше похожий на рык. — Выглядит неважно, видимо ранение глубокое.» — «Спасибо, без тебя знаю!» — Огрызаюсь я, но мне уже протягивают бутыль виски. — «Тише, дорогуша. Будешь так дёргаться и я просто отрежу тебе руку,» — говорит она спокойным, даже слегка заигрывающим тоном.       Я слежу за тем, как женские руки ловко хватают холодный металл щипцов. Она останавливается и даёт мне время отпить. Я делаю несколько крупных глотков, в голове тут же поднимается гул и мысли проваливаются в туман, всё горло горит, как от ангины и я накрепко зажмуриваю мутные глаза.       Мария оттягивает кожу на руке и от боли начинает стучать в висках, алкоголь, разумеется, смягчает ощущение, но даже так это ощущение будто тебя пронизывают раскалённым прутом, сложно смиренно терпеть.       Даже опиумная выдержка работает не мгновенно, так что ожидать отделаться лёгким дискомфортом не выйдет.       Я стискиваю зубы покрепче. Из груди моей вырывается резкий хриплый стон.